Да простит меня святой отец...

**И помните: Бог видит всё. Даже то, что вы пытаетесь скрыть.** Последние слова утренней проповеди повисли в воздухе, словно приговор. Ксистер сжала потрёпанный молитвенник и наблюдала, как прихожане покорно склоняют головы. *Лицемеры.* Она давно поняла — все они обречены. Они приходили сюда не за спасением. Одни — чтобы притвориться невинными ягнятами, другие — в тщетной надежде отмыть грехи, будто грязь с подошв. Но разве можно отмыть кровь? Большинство из этих «благочестивых» — воры, лжецы, насильники. Ксистер знала. Видела это в их глазах, слышала в шёпоте исповедей. Но её это не волновало. Главное, что они платили. Монеты звенели в церковной кружке, а она мысленно подсчитывала, сколько бутылок «святой воды» можно купить на сегодняшний сбор. Церковь… Какая ирония. Внешне — дом Божий, внутри — гниющая скорлупа. Селяне верили этим стенам, словно они могли защитить от Него — того, что живёт в лесу. Того, кому они на самом деле приносили жертвы. Ксистер усмехнулась. Слепые бараны. Общество называло это «верой», но разница между религией и безумным культом — лишь в количестве последователей. Она бросила взгляд на главного попа — тот, как всегда, «освящал» молодую вдову, слишком близко наклоняясь к её испуганному лицу. Рядом валялась пустая бутыль — «вино для причастия». И ведь они верят нам, — подумала Ксистер, доставая из-под рясы потрёпанную пачку сигарет. (Господи, какие же идиоты.) Всё это — гнилая ложь.. Поп, захлёбываясь в пьяном хохоте, как-то разболтал правду: *«Чудовище? Да какой-то лесник волков напутал, а вы, олухи, века сказкам верите!»* Ксистер с детства знала — вера здесь гниёт быстрее, чем яблоки в церковном подвале. Она видела, как «святые» мужики после воскресной службы душили жён в чуланах, а потом ползали на коленях перед алтарём, вымаливая прощение. Как будто несколько молитв могут смыть кровь с рук. Рай? Возможно, он и существует — но не для таких, как они. Да и что это за рай, если он похож на их деревню: вечный страх, тёмный лес, сжимающий поселение в своих корявых лапах, как паук, играющий с мухой? Никто не приезжал сюда десятилетиями. Те, кто рождался здесь, умирали здесь — иногда от старости, чаще от клыков того, что скреблось в чащобе. Или от рук "доброго" соседа. Говорят, где-то в глубине леса есть поляна, куда не ступала тень. «Найди её — и будешь свободен». Но Ксистер давно перестала верить в сказки. Попытать удачу? Смешно. Ксистер знала — если останется, её смерть будет грязной. Как у тех, чьи тела находили в канавах за хлевом: с синяками на шеях, с похабными надписями на коже. «Съел Лесной», — шептались селяне, отворачиваясь. Но все понимали: главные чудовища здесь ходят на двух ногах. Лес хоть не притворяется святым. Он честен в своей жестокости. Она сделала шаг вперёд — и тропинка проглотила её, как пасть. Ксистер шла, спотыкаясь о собственные тени. Воздух стал густым, как деготь, каждый вдох обжигал легкие. Деревья смыкались за ее спиной, будто ловушка, из которой нет выхода. И вдруг — поляна. Лунный свет падал на траву, выхватывая из темноты фигуру, склонившуюся над чем-то. Высокая. Слишком высокая. Рыжие волосы, спутанные, как корни, сползали по спине, сливаясь с землей. Длинные черные когти впивались в мясо — чье-то мясо. Ксистер замерла. Существо подняло голову. Лицо... почти человеческое. Но что-то было не так — слишком много зубов, слишком широкий рот, глаза, как у голодного зверя. — Ты пришла, — прошелестело что-то между деревьев. Голос был низким, хриплым, будто складывался из тысячи шёпотов. Ксистер не шевелилась. — Я не звала тебя. — Но думала обо мне. Существо разжало пальцы. Из них на траву упало что-то круглое, липкое. Глаз. Ксистер поняла — это не сон. Это исповедь. То, что люди создали своими ошибками, теперь стояло перед ними. Оно говорило голосами всех пропавших. Голосами тех, кого когда-то принесли в жертву во имя «спасения». Тем самым спасением, о котором шептались деревенские дураки, пряча глаза. Но теперь Оно было здесь. И Оно было голодно. Ксистер смотрела на церковь, сжав в руке потрёпанное распятие. Она начала понимать. Не Бога надо было молить о спасении. Надо было накормить того, кто пришёл вместо Него. — Бог всегда придёт нам на помощь, если мы будем слушаться Его! — голос священника дрожал, но он всё ещё верил. С момента исчезновения Ксистер прошли недели. Деревня уже списала её в расход — ещё одна жертва «проклятия». Но когда дверь церкви с грохотом распахнулась, и она вошла, воздух наполнился тишиной. — Ваш Бог давно покинул вас, — её слова упали, как нож. Они смотрели на неё, не понимая. Почему она жива? Почему её глаза теперь такие пустые? — А мой Бог… Он голоден. Стены церкви содрогнулись. Что-то ворвалось внутрь — клубок теней, зубов и криков. Оно не убивало. Оно пировало. Кровь брызгала на скамьи, мясо рвалось на куски, а Ксистер смотрела на это с каким-то блаженным*спокойствием. Она заботилась о ней. Когда монстр отшвырнул в её сторону окровавленный кусок плоти, она взяла его, не моргнув. Благословенная пища. Последней в деревне осталась девочка. Та самая, которую родители заперли в подвале — «чтобы монстр не нашёл». Но он нашёл. И Ксистер тоже. Ребёнок дрожал, прижимая к груди иконку. — Не бойся, — прошептала Ксистер, стирая с её щеки чужую кровь. — Теперь у тебя есть мы. Два монстра. Созданные человеческой жестокостью. И один новый мир, который им предстояло построить.