История малыша Мэя

Иногда речь заходила не в ту сторону из-за резких вопросов болезни, однако в этом был весь он, он всегда мог разрядить обстановку глупой шуткой и будто никогда не чувствовал вину за сказаные слова. В один вечер они сидели молча, каждый в своём углу, каждый со своими мыслями. Слов было мало — и, может, в этом была их искренняя близость. Внезапно, как выстрел в тишине, прозвучал голос Болезни: — А откуда у тебя эти шрамы, Мэй? Рождение вздрогнул. Не телом — будто внутри что-то сорвалось. Он не посмотрел ни на кого. Просто отвёл взгляд в сторону, туда, где ночь была безопаснее, чем глаза друзей. Пальцы медленно сжались в складках одежды — как будто это могло защитить его от воспоминаний. Он молчал. Долго. Слов было слишком мало для того, что внутри него жилo. Но Смерть смотрел внимательно. Он понимал. Его голос прозвучал глухо, безоценочно, почти буднично: — Родные. Вероятнее всего, это сделали они. -Тогда ясно. Все сходится по той информации что мы знаем о младшем-Болезнь впервые назвал так Мэй Няньцина Болезнь отвёл глаза, его лицо стало отрешённым. Старость, сидевший ближе всех к огню, склонил голову, будто в знак признания того, что прозвучала правда, которая требует молчания, а не слов. А Мэй всё так же сидел, не двигаясь. Словно превратился в камень. Огонь трепетал перед ним, но не грел — не мог достать до той глубины, где пряталось настоящее. В тишине ему становилось всё хуже. Он не знал, что именно давило — и чем дальше смотрел в пустоту, тем труднее было дышать. Странное, глухое чувство разрасталось внутри. Оно не имело формы, но пахло стыдом. Только вот перед кем? Может, перед родителями, чьи лица он всё ещё помнил, несмотря на всё? За то, что посмел уйти? За то, что теперь он здесь — с ними, с теми, кого в нормальном мире считают отбросами? А может, перед друзьями — единственными, кто по-настоящему принял его? За то, что оказался слабым. За то, что позволил себе быть увиденным. За то, что эти уродливые следы прошлого теперь стали и их тайной тоже. Или, что страшнее всего, он стыдился перед собой. Потому что эти шрамы всё ещё отзывались болью. Потому что, сколько бы он ни притворялся — они не зажили. Ни кожа. Ни то, что под ней. Они гноились внутри, без крика. И он ненавидел себя за это. Он не заплакал. Не проронил ни слова. Просто смотрел в огонь, пока тот не начал расплываться — будто от жара. Будто от воспоминаний.