Признаки жизни

      - Мироша! Мирон! Солнышко, просыпайся, пора в школу! – мама осторожно трясет сына за плечо, пытаясь наконец-то вытащить любимое чадо из царства Морфея, накормить и наконец-то отправить в школу, получать необходимые и обязательные по образовательным стандартам знания, но столь обожаемый для Антонины Степановны ребенок лишь хмурится, и, уворачиваясь от яркого, запущенного отодвинутой шторой солнечного луча, заползает под одеяло, укрываясь с головой. Однако она прекрасно знает его слабые стороны, привычки и страхи, а потому просовывает ледяные руки под одеяло. - Ай, ну мам, сколько можно! – страдальчески протягивает паренек и, пытаясь увернуться от преследующих его пятки ледяных конечностей, высовывает нос и умоляюще смотрит на мать заспанными серо-голубыми глазами – Я же говорил, мне третьему уроку! А сейчас только 7 утра!       Не прекращая возмущаться и всячески давить на жалость, виновник наконец-то высовывает верхнюю половину лица из-под ледяного плена, все еще надеясь на то, что мама его пожалеет и в очередной раз оставит дома, спать и читать, ведь ей было так значительно спокойнее: да, сыну уже 16 лет – он перерос ее аж на 2 головы, а потому неловко склонялся практически пополам, когда та пыталась его приобнять в знак приветствия или прощания, бурча что-то про телячьи нежности. Но Антонина Степановна продолжала в нем видеть того крохотного семилетнего первоклашку с густыми, темно-русыми и спускающимися до плеч кудряшками, которые так и хотелось взъерошить – слишком уж быстро летит время, слишком уж быстро сын повзрослел и из ласкового, застенчивого и любознательного малыша превратился в замкнутого и любознательного подростка с вечно колючим взглядом, постоянно готовым к нападению. Только взгляд во время манипуляций остался все тем же, жалобным, как у бездомного котенка, выпрашивающего у прохожих хоть немного еды. Вот и сейчас он давил на самые чувствительные струны ее души. Наконец она сдается и ненадолго выходит из зала – пора привыкать «тяжелую» артиллерию.       - Ян! Воздействуй на него пожалуйста! Ну я не могу так больше, он не появлялся практически месяц на занятиях!       - Да блять…       Имя горячо любимого младшим Федоровым главы семьи заставляет юношу рывком принять вертикальное положение, тихо, практически неслышно выругаться и проснуться окончательно: неминуемо пахло очередным «веселым» утром.             Мирон – типичное папино разочарование. Конечно, тот хотел видеть сына физиком-ядерщиком, инженером-конструктором, или хотя бы хирургом. Крепко сложенный, обожающий спорт и науку, с кучей друзей – именно таким глава семьи помнил себя все школьные годы. Да еще и активист! Звеньевой, а после старший пионер РКСМ, принятый впоследствии в комсомол, а потом и партию досрочно. Целеустремленность не оставила его ни в детстве, ни в отрочестве, ни в юности: только вперед, к новым горизонтам на всех парах! Выйдя на работу в 25 лет, он стремительно продвигался по карьерной лестнице. Через 3 года – старший преподаватель, через 5  - доцент кафедры, занимающийся наукой и отстаивая честь горячо любимого университета не только в пределах города, или страны, но и на международном уровне! И это при разгорающейся «холодной войне»!       Но единственный наследник разочаровывал старшего Федорова с каждым годом все больше и больше: ни склонностей к его любимой физике, или на худой конец химии, да и вообще естественным или техническим наукам, ни тяги спорта, ни друзей,  ни даже девочки! Он рос полной противоположностью своего отца: с детства тихий замкнутый и любознательный Мирон и не спешил «вливаться» в коллектив с детства, а наоборот всячески его игнорировал и даже избегал, вечно отнекиваясь от различных мероприятий, требовавших публичного участия. Он боялся общества как огня и при любой возможности прятался в укромном уголке с любимой книгой сказок и мишкой в обнимку. Позже мишка сменился на плеер и вечно лежащие в кармане четки, а книга сказок превратилась в очередной томик писателей, имена которых его сверстники никогда не слышали. И нет, Мирон не был верующим, но четки служили небольшим, но средством успокоения в людных местах, которые Федоров так старательно пытался избегать.       Впрочем, одноклассники отвечали нелюдимому социофобу той же ненавистью, что и он к ним: слишком уж сильна разница в характерах и увлечениях, слишком уж сильна разница в количестве знаний, да и привычки у одноклассника, который не задерживался ни в одной из школ больше трех лет были странные. Не нашел Мирон признания и у учителей – те были свято уверены, что он лентяй, а потому не приходит в школу при любой возможности, а оценки хорошие, потому что умеет списывать: все контрольные и самостоятельные на 4 по техническим и 5 по гуманитарным специальностям, а как ни вызовешь к доске, так не то  что слово сказать, даже букву на доске вывести не может! Да и похоже умественно отсталый какой-то, разговаривать не умеет совсем: при попытке ответить любому кроме родителей он сильно заикался, и слова превращались в нечленораздельные слоги, вперемежку с подрагиванием в голосе.       Да и семья у него слишком уж необычная: полная, отец – преуспевающий физик, а мать – библиотекарь, оба почти без вредных привычек. На самом Мироне достаточно дорогие вещи, в кармане один из смартфонов последней модели, в то время как многие его одноклассники шоколад видели по праздникам, да и то не каждый год.       Между тем, Ян Валерьевич и Антонина Степановна усиленно били тревогу и пытались всячески социализировать сына, постоянно меняя места учебы и таская ребенка по врачам и больницам, но специалисты лишь разводили руками, а в конечном итоге поставили неутешительный диагноз: аутизм, закрыв таким образом ребенку дороги в обычные школы.        В конце концов Ян Валерьевич перестал пытаться изменить сына и отправил ребенка учиться в престижный лицей с гуманитарным уклоном, где хоть учителя пытались изобразить радушное отношение к воспитаннику, а одноклассники были также, преимущественно из состоятельных семей. Сам же глава не скрывал своего отношения к Мирону, напоминая тому при любом удобном случае о его никчемности в этой жизни. Вот и сейчас услышав нецензурную брань от сына, он наконец-то отставил чашку с кофе в сторону, отложил газету и поспешил в зал, стаскивая с шотена одеяло и заставляя того проснуться окончательно.       - Тебе что мать сказала? Быстро, портфель в руки, бутерброд в зубы и марш в школу! Решив не ругаться с утра пораньше, Мирон наконец-таки влез в любимый свитер, висевший на нем как на вешалке, натянул такие же джинсы-варенки и нехотя потопал на кухню, периодически оглядываясь на грозного Яна Валерьевича, пристально наблюдавшего за отпрыском. Он все равно прогуляет очередной будний день на кладбище, в ближайшем лесопарке или на набережной.       - Все, готов? Застегни куртку – на улице холодно – щебетала Антонина Степановна, привычно пихая в карман его куртки деньги.       - Погоди – остановил Мирона Ян Валерьевич, натягивая на домашний костюм дубленку – я тебя провожу. Уж слишком ему странной показались перемены в сыне.       Глава семьи сдержал обещание и довел ребенка до самой калитки ненавистного учебного заведения, да еще подождал, пока тот войдет. Очередной школьный день тянулся как резина. Устроившись на последней парте, Мирон привычно открыл книгу и погрузился в чтение – в такие моменты его не интересовала обстановка вокруг. Не смущал ни голос учителей на уроке, ни крики одноклассников на переменах. Он был там, в идеях Ницше. Вместе с Заратустрой пытался убедить необразованных верующих, что Бога нет, что верить в него бесполезно, поскольку Бог у….- строчка неожиданно оборвалась и, книга, мелькнув перед глазами подростка ярко-оранжевым переплетом, взвилась куда-то вверх.       - Тааак, а что это мы тут полощем своим длинным носом? – безжалостно разогнув корешок, Тимарцев пролистнул страницы, немного порвав одну – уж слишком спешил – А, Заратустра…и почему я не удивлен…небось и считаешь себя сверхчеловеком среди нас-макак…       - В-в-в-верни н-назад – судя по интонации и более раздраженному взгляду больших голубоватых глаз это должно было прозвучать угрожающе, но прозвучали слишком тихо и неуверенно, слишком глухо. Саша, между тем не останавливался и продолжал портить книгу…       - Надо же! Он не только делает вид, что умеет читать, но даже пометки делает, вау! Слушай, Федоров – Тимарцев наконец-то бросил «Заратустру» на переднюю парту и, оттолкнув привставшего Мирона назад на стул, присел рядом и положил тому руку на плечо. А ты точно родной сын?...Не, ну я просто понять не могу, как у таких родителей могло родиться такое ничтожество, почти амеба? Наверно подобрали тебя на улице, как пса. Грязного, вшивого и заросшего…потому что своего родить не могли…или все-таки бабушка в детстве не только роняла, но и о стену башкой пиздила? А что, я ее понимаю, больно ведь, как… - поток оскорблений прекратился на полуслове и Тимарцев,  прикрывая разбитый нос рукой усмехнулся…       Дальше Федоров себя не помнил: он не помнил, как схватил задиру за шиворот и, несмотря на разницу в росте, повалил на пол и схватил того за горло. Не помнил, как они ожесточенно катались по пыльному кабинету, раздавая друг другу тумаки. Не помнил, как оказался стоящим над одноклассником и бил того не только руками, но и ногами. Не помнил, как перемена закончилась и весь класс стал свидетелем драки, не помнил, как его оттаскивал в сторону физрук, а классный руководитель усиленно пыталась привести в чувство находившегося бес сознания Тимарцева. Мирон очнулся лишь сидя в кабинете директора. Напротив него собрался весь педагогический состав. Перебивая друг друга, педагоги тараторили и кричали, пытаясь донести до директора, что случилось. Федоров закрыл глаза, пытаясь вспомнить, как дышать. Слишком жарко, слишком шумно, слишком душно. Желудок неприятно тянуло, сворачивая живот в тугой горячий и пульсирующий узел, а по голове словно молотом стучали, словно пытаясь расколоть напополам череп, как в одном из мифов Древней Греции. Шею неприятно сдавило, не давая парню нормально вдохнуть, а желудок вновь стало тянуть с удвоенной силой. Сквозь непреодолимый гул раздался громкий поставленный голос, который Мирон не смогу идентефицировать.       - Тише вы, медсестру зовите. Не видите, ему плохо? Обхватив плечи руками, Мирон согнулся пополам, пытаясь успокоиться. Все это походило на один огромный кошмар, из которого он никак не мог выбраться. Горячее запястье осторожно тронула прохладная рука – мурашки моментально пробегают по спине, и Федорову уже хочется наоборот не вдохнуть, а согреться. Как же мерзко, как же мерзко от самого себя!       - Смотри, что ты сделал. – его руку мягко отодвигают, указывая на запястье, на котором красовались кровавые подтеки, которых раньше не было. Медсестра, продолжая держать руку подростка, осторожно гладит того по голове и плечам, говоря о чем-то абсолютно отвлеченном и постороннем, так же быстро меряет ученику давление, сует в рот таблетку нитроглицирина и распахивает окно, пытаясь объяснить, что нервничать надо поменьше.       - Педсовет перенесем на другой день. Родители пострадавшего не могут присутствовать, да и Мирону в таком состоянии нечего здесь делать. Постепенно он приходит в себя и открывает глаза.  Он все так же в кабинете директора. Напротив – Антонина Степановна, еле удерживающая себя от порыва броситься к сыну. Рядом – мрачный Ян Валерьевич, выкуривающий уже третью…нет, четвертую сигарету. Хозяин кабинета во главе стола, нервно хрустит пальцами. И вот он уже на улице, под конвоем родителей. В руках неизменная книга, в кармане –четки, лишь рюкзак не как обычно, за плечами, а за спиной отца. Вот бы это был сон…но это только начало.