Секрет

— Все свободны, а Вас, товарищ эксперт, я попрошу остаться.  Ты сидишь на стуле, ближайшем к столу полковника, не шелохнувшись. Лебедев закрывает дверь за коллегами, покинувшими кабинет после совещания, незаметно проворачивая замок, а ты в ожидании уверенно следишь за нервными шагами. Он подходит вплотную, склоняется к тебе сидящему, вдруг разворачивает кресло одним резким движением и неожиданно сильно впивается в твои губы.  — Ты оборзел, тут?! Конечно, ты знал, что тут. Даже через фильтры ты чувствуешь его возбуждение, но всё равно ошеломленно смотришь на него.  — А нечего свою шею длинную вытягивать и демонстративно расстегивать верхнюю пуговицу, — рычит он, спускаясь жадными поцелуями на твою столь любимую им шею.  — Ничего я не демонстративно… — Задыхаешься, запрокидываешь голову назад, закрыв глаза, и не успеваешь закончить фразу, когда полковник внезапно нежно проводит языком по нижней челюсти. — Лебедев, ты… обалдел. Он усмехается на твой выдох, знает, как вывести тебя из равновесия. Пальцы его уже давно гладят твои плечи, и ты вдруг понимаешь, как мешается сейчас рубашка. Виктор не теряет времени, вжимает тебя в спинку кресла, целуя смазано подбородок, шею, щеки. Неожиданно для обоих раздается глухой стук в дверь, и ты только-только осознаешь, что давно впился в спину полковника пальцами, а губами ловишь его раскрытые, как только он отрывается от твоей бледной кожи. Глаза Виктора стали совсем черными, он облизывается, одергивая рубашку, поправляя воротник, тяжело дышит, но направляется к двери, удостоверившись, что ты готов предстать перед гостями.  Внутрь заваливается Максим с кучей бумажек, едва ли обращая внимание на появившийся у полковника румянец. Ты заранее спрятал ноги, придвинувшись к столу вплотную, застегнул нагло расстегнутые Лебедевым четыре пуговицы, чтоб прикрыть любимую им срамоту. — Товарищ полковник, вот здесь отчеты и ещё то, что нашел Гена по Вашему запросу… — Понял, спасибо, — хрипит Лебедев. — С Вами всё в порядке? — Максим вдруг с беспокойством отрывается от документов и только сейчас замечает эксперта в кабинете. — Вполне, что-то не так? — Нет, всё… Я, наверное, не вовремя? — Максим, отчеты не могут быть не вовремя .  Полковник говорит это таким тоном, что даже ты не до конца понимаешь, он серьезно или шутит. Лебедев забирает бумаги и, проходя мимо тебя, шепчет так тихо, что ты уверен, расслышал эти слова только ты:  — С тобой я разберусь позже.  Через несколько минут Максим, передав все комментарии Гены, исчезает так же внезапно, как и появился, но полковник всё сидит за бумагами. Ты уже думаешь уходить, но когда порываешься встать, слышишь голос, от которого дрожь пробивает с головы до пят. — Я тебя не отпускал. — А я тебя и не спрашивал, — бросаешь вызов, уже делая шаг к двери.  Виктор в два прыжка оказывается у самого твоего носа, параллельно закрывает дверь на ключ одной рукой, а второй — грубо прижимает тебя к себе за талию. Несмотря на весь свой богатый опыт, ты никогда не думал, что власть имеет свой особый запах. А оказалось, это так. Терпкий, сильный, дурманящий запах. И этот запах, смешивающийся с его одеколоном и собственным запахом полковника, приправленный легким ароматом пороха и отдаленным шлейфом геля для душа из твоей ванной, сводит с ума. Мягкие сухие губы целуют с жестким напором, и полковник бесцеремонно лезет в рот языком, отчего ты возмущенно мычишь, но вряд ли его это волнует. Ты не помнишь, как оказываешься на диване в совершенно расстегнутой рубашке и почему позволяешь Лебедеву гладить бока, грудь, живот. Он растягивает аккуратно, стараясь быть мягким, что-то шепчет, но ты не можешь разобрать слов сквозь туман, окутавший с ног до головы. Палец за пальцем, фаланга за фалангой, и ты двигаешься навстречу, закусывая губу, сжимая жесткую обивку дивана.  Ты уже не контролируешь звуки, которые издаешь, когда Виктор переходит на грубые и одновременно осторожные толчки, но отчего-то полковник закрывает рот тебе рукой, а потом заменяет ладонь на собственные губы. Ты стонешь в поцелуй, слышишь, что таким образом звук выходит более глухой — это единственное умозаключение, к которому ты смог прийти.  — Ну что, тебе до сих пор хочется всё анализировать? В голове такой неожиданно приятный бардак, что ты не сразу понимаешь, что Лебедев обращается к тебе. Произносишь тот максимум, на который сейчас способен:  — Нет… — Да ну, то есть ты сдаешься?  Давным-давно, хочется фыркнуть презрительно, но ты только тянешь хриплое: — Закрой рот.  Вдруг Виктор замирает, и ты по инерции дергаешься за ним, резко окунаясь в контраст.  — Давай, скажи это, — сипит он, а ты очередной раз вдыхаешь его желание, хмуришься недовольно, но против природы не попрешь. По крайней мере не сейчас.  — Ещё. Сильнее, быстрее, жестче. Только не останавливайся. Ты сдаешься, даешь ему почувствовать власть над тобой, подчиняешься и знаешь, никому больше во всем этом огромном мире такой привилегии не выпадет. Он чувствует твое смирение, и оно опьяняет хуже крепкого алкоголя — Виктор срывается на бешеный темп, а ты окончательно перестаешь сдерживать издаваемые звуки. Пальцы его везде: на шее, на затылке, на плечах, на ключицах, на ребрах, на ягодицах. Он целует выпирающие подвздошные кости, и ты даешь себе слово больше никогда не смотреть вниз, когда там Лебедев, потому что его взгляд темно-карих глаз из-под опущенных ресниц заводит тебя ещё больше, хотя и так казалось, что ты на пределе.  — Витя… это наглость, — выдыхаешь ты, и это всё, что ты можешь сказать.  Он снова толкается внутрь, а ты скулишь от удовольствия и его ухмылки. Ищешь его губы, стараешься запомнить его вкус и запах навсегда, не стесняешься, проводишь языком по небу, а потом жадно впиваешься в нижнюю губу. От неожиданного накала ощущений Виктор глухо стонет, делает последний толчок, и ты чувствуешь, как вы одновременно доходите до точки невозврата, закрываешь глаза, откидываясь на диван. Лебедев тяжело дышит, как и ты, наваливается на тебя сверху и спустя минуту, что вы оба пытаетесь выровнять сердцебиение, лениво выцеловывает дорожку от носа к яремной впадине, игнорируя твою небрежно отращиваемую колющуюся щетину.  — Витя, это ужасно, — улыбаясь, на выдохе хрипишь ты.  Он нагло и довольно ухмыляется. — Мы никому не расскажем. Это будет наш секрет.