Навсегда твой. Навсегда мой.

Заброшенный склад. Ночь. Остатки бетонной крошки хрустят под сапогами, когда Волков переступает через выбитую дверь. Он идёт медленно, будто чувствует каждую вибрацию воздуха, каждый шорох — сенсорика включена на полную. Нести Сергея через полгорода было несложно, но теперь, когда они в относительной безопасности, напряжение не спадает. Наоборот — стало хуже. Потому что теперь есть время слушать, как он дышит. Видеть, как его глаза — иногда голубые, иногда карии — смотрят в пустоту, и понимать: он всё ещё не один. И кто внутри тела — неизвестно. Сергей полулежит на старом матрасе, который Волков притащил из соседней комнаты. Сломанные пружины и плесень, но хотя бы не холодный пол. Тело Сергея дёргается, он то сжимается, то растягивается, как будто борется с самим собой. Птица внутри не спит. Птица никогда не спит. — Ты кричал во сне, — голос Волкова ровный, низкий, глухой. — Говорил про кровь. Про улицы. Про маску. Потом замолчал. Долго. Он присаживается у стены, опираясь на локти, проводит рукой по волосам. — Я помню, как ты говорил, что город надо «очистить». А потом добавил: «Если сгорит всё — будет чище». Вот тогда я понял, что в тебе кто-то есть. Не просто паранойя. Не просто травма. Сергей молчит. Но в этом молчании есть тень внимания. Волков чувствует — он слышит. — Я знаю про него, Серёж, — продолжает Волков. — Знаю про Птицу. Про то, как он шепчет тебе. Про то, как он забирает тебя кусками. Он смотрит вперёд, глаза светятся в темноте. Кровь внутри тела давно перестала быть просто кровью. — Но мне плевать. Потому что он — это ты. И если ты мой — значит, и он мой. Я никому тебя не отдам. Даже тебе самому. Пауза. Сергей шевелится. Медленно, неуверенно. На лице — искажённая улыбка. Половина губ искривлена, глаза смотрят в разные стороны. Это не Серёжа. Это — он. — Ты ведь понимаешь, Олежка, — голос звучит как шёпот на грани змеиного яда и тумана. — Что я тебя убью. Я — не он. Я — лучше. Свободней. Злее. И мне, честно, любопытно, что будет, если перерезать тебе глотку. Волков даже не шелохнулся. Только уголок губ дёрнулся. — Попробуй. Он встал. Подошёл вплотную. Сел на корточки перед Сергеем, вглядываясь в те самые глаза, которые он любил с первого взгляда. Даже когда в них сидело что-то чужое. — Знаешь, в чём проблема? — он говорит почти ласково. — Меня уже убивали. Не раз. Прострелили голову — очнулся через три часа. Вскрыли горло — зашил сам. Взорвали — собрал кости по кусочкам, магией стянул. Он наклоняется ближе. — Некромантия — это не трюки с тенями, это когда смерть надоест тебе раньше, чем ты ей. — И ты, Птица, ты можешь резать меня, жечь, душить... Но я всё равно встану. Потому что ты в нём. Потому что ты — мой. Пока ты в его теле, ты тоже — моя собственность. Понял? На мгновение — тишина. Только шорох ветра за стеной. Только капель воды с дырявого потолка. Потом — смешок. Высокий, нервный. Потом — вздох. Усталый, почти человечный. — Ты совсем больной... — Да, — кивает Волков, и его взгляд становится мягче. — Но только по тебе. Он касается пальцами кольца на руке. Слабое магическое пульсирование проникает в воздух, как успокаивающий укол. Спокойствие. Безопасность. Воля. Через секунду тело Сергея расслабляется. Вдох становится ровнее. Он опускается обратно на матрас, прикрывает глаза. Волков не двигается. Сидит рядом, сторожевой пёс и демон в одном лице. Готовый убивать, оживать и снова возвращаться. — Спи, Серёженька. Завтра опять придётся бежать. А я — всё ещё здесь. Заброшенный склад. Раннее утро. День ещё не начался по-настоящему, но солнце уже просачивалось сквозь выбитое окно. Пыль в воздухе казалась золотистой. Старый кирпич хранил ночной холод, а на полу — отстранённое эхо чужих шагов, оставленных годами до них. Сергей проснулся резко — как от толчка. Сердце колотилось, спина влажная от пота, а под ногтями — невидимая грязь, будто он во сне кого-то душил. Он сел. Плечи опустились. Внутри тихо. Птица отступила. И первым, кого он увидел, был Волков. Олег. Тот сидел рядом у стены, в пальто, с растрёпанными волосами и закушенной губой. Он явно не спал. В руках держал пистолет, но расслабленно, почти рассеянно. На поясе — зачарованный нож. На пальце — знакомое серебряное кольцо, тёплое от магии. Синий свет то и дело вспыхивал в его глазах, как остаточное эхо заклинаний, что он шептал в полусне — проверяя, всё ли безопасно. И, возможно, не умер ли он сам. — Привет, — прохрипел Сергей. Голос севший, как после крика. Волков поднял взгляд. Мгновение — и глаза снова стали спокойными, тёплыми. — Утро, гений. Ты опять разговаривал во сне. Я узнал много нового про анархию и способы повесить мэра на столбе. Сергей фыркнул и провёл рукой по лицу. — Он… долго? — Ушёл часа два назад, — Волков встал, потянулся, и скрип суставов пронёсся по комнате. — Я дал ему немного отпуска. Выбрал слова, которые заставили его притихнуть. И проклятие навесил, чтоб в следующий раз выходил не резко. Сергей кивнул. — Спасибо… Пауза. — Ты бы мог… ну, уйти. После всего. — Мог бы, — Волков усмехнулся и щёлкнул пальцами, поднимая в воздух старую кружку. Та качнулась — и с глухим стуком упала обратно. — Но я же упрямый. А ещё не умею варить кофе магией, так что нам придётся пить то, что я надыбал в соседнем ларьке. Срок годности истёк еще два года назад. И да — не жалуйся. Ты жив. И я жив. Почти хорошее утро. Он подошёл ближе, сел на корточки, посмотрел на Сергея. — У тебя царапина на шее. Видимо, он пытался себя выцарапать. — Не помню, — выдохнул Сергей. — Я залечу. Секунда. Волков прикоснулся к коже — и с тихим шёпотом пустил магию. Края царапины начали стягиваться, исчезая, будто их и не было. Рука дрожала. Его собственная магия была на пределе — глаза слегка налились красным. Но он не остановился. — Ты сам весь в синяках, — заметил Сергей. — Я всегда в синяках. Я — ходячая инструкция «как не умереть, будучи мёртвым». Он встал, отряхнулся и прошёл к груде тряпья, на которой сушились его вещи. Одна из штанин была испачкана кровью, но Волков её даже не заметил. Он повёл рукой — и в воздухе зависли заклинания-сигналы. Простые — на обнаружение движения и тепла. Тревожный круг. — Мы отдохнём до вечера. Потом пойдём к тоннелям. Через сектор «Б», — он бросил взгляд через плечо. — Там есть один старый техноромантик, который должен мне пару слов. А может и убежище. Сергей промолчал. Только смотрел. Как Волков ходит, шепчет, подкладывает под него ещё один старый матрас, потом зачем-то чинит дверь — руками, без магии. Потому что бытовую он не умеет. Потому что у него вместо "колдовать посуду" — "взорвать стену". Потому что он — не нормальный. Потому что он остался. — Знаешь, — Сергей вдруг заговорил. — Он говорил, что ты глупец. Что ты не сможешь меня удержать. Что ты сломаешься. Волков обернулся. Глаза — синие. — Он ошибся. Я сломался ещё до встречи с тобой. Так что теперь — только вперёд. Вечер. Городская окраина. Ветер гонит пыль, словно срезая остатки света с обрушенных стен. Город будто умер, но ещё не осознал этого — здания дышат теплом прожитой жизни, теперь застывшей. Сергей идёт рядом, шаг ровный, лицо спокойное. Он в чёрном худи, с капюшоном наброшенным на глаза. Птица дремлет внутри, затаившись, но уже слегка приоткрыв одно метафорическое веко. Волков идёт впереди. Молча, сосредоточенно, с видом того, кто слышит слишком много. Его пальцы скользят вдоль стены, оставляя тень магии на кирпичах. Он устанавливает ловушки — на звук, движение, страх. Он не говорит — дышит медленно, тяжело, будто каждое движение отнимает силы. Сергей замечает. Не говорит. — Ты дрожишь, — просто сообщает он, когда они заходят в узкий проём между домами. Волков не отвечает. Только срывает с пояса мешочек с солью, кидает немного вперёд и проборматывает: — Ardentis cordis. Соль вспыхивает синим и растворяется в воздухе. Значит — опасности нет. Пока. Сергей останавливается. — Олег. Тот оборачивается, глаза едва светятся. Красный оттенок уже не только в зрачках — он ползёт по венам, пробирается к вискам. — Ты на грани, — спокойно говорит Сергей. — Ты думаешь, я не вижу? — Это неважно. Я выдержу. Мы почти дошли. — Да плевать. Сергей делает шаг ближе. Его голос понижается, становится чужим, чуть более хриплым. — Ты знаешь, кто сейчас на поверхности? Я. А не Он. И мне, твою мать, не нравится, когда ты истекаешь магией рядом со мной, как фонарь с коротким замыканием. Волков хмыкает. — Очень поэтично. Он оседает у стены. На щеке проступает кровь — из носа. — Если я остановлюсь — я не встану. Нам нужно пройти тоннель. Иначе нас накроют с тыла. — Хочешь, чтобы я тащил тебя? — холодно спрашивает Сергей. — Пробовал уже. Ты меня уронил. На лестнице. — Я думал, ты бессмертный. — Я — да. Но лестницы — нет. Несколько секунд — тишина. Сергей опускается рядом, достаёт фляжку. Наливает Волкову. — Это не просто магическое истощение, да? Олег молчит. Только принимает воду. Сжимает флягу. — Ты пережёг себя, — понимает Сергей. — Три ловушки, две линии отслеживания, сигналка на весь квартал, заклинание от тварей и одно против Птицы… Ты ж из себя выжег всё, что можно. — Если ты начнёшь терять контроль, кто тебя остановит, Серёж? Ты сам? Сергей сжимает челюсть. — Я бы смог. Но ты не дал мне попробовать. Олег усмехается и вдруг откидывает голову на стену. — Потому что я дурак. И ещё потому что… всё ещё твой. Он достаёт из внутреннего кармана кристалл — тусклый, но пульсирующий. Магический резерв. Активирует его. Магия — мёртвая, но теплая — течёт обратно в его тело. Волков морщится, но выдерживает. — Пять минут. Потом снова могу стоять. Потом — стрелять. Потом — жить, как обычно. Сергей облокачивается о стену рядом. — Знаешь, ты совсем не человек. — А ты всё ещё говоришь это с такой нежностью, что я пугаюсь. — Привыкай. Мы не добрые. Волков медленно поднимается, тело слегка дрожит, но взгляд уже ясный. — Тогда пойдём. Пока тоннели не закрылись. Пока ночь — на нашей стороне. И они идут. Один — с магией, что рвёт его изнутри, но не убьёт. Второй — с монстром в себе и рукой на его поводке. Они идут как двое мертвецов, забывших лечь в землю.