Кривое зеркало

«Привязанность порождает ненависть… а из ненависти, в свою очередь, рождается насилие»

© Данзо

На третий год замужества Кагами, выходя из дома, стала замечать косые взгляды и перешептывания: соседи, озабоченные чужой личной жизнью, были возмущены тем, что у супругов до сих пор нет ребёнка. Стоит ли говорить, что Кагами это ничуть не волновало? Если бы у нее не было биологических родителей, то она была бы рождена из сплетней и слухов. Она была чужой и клану Учиха, и Сенджу. Старейшины злорадно смаковали историю её рождения и запретную связь её родителей. Это задевало, когда всплывали имена мертвецов: Тобирама, Изуна, Мадара, Хаширама… За себя Кагами редко бывало обидно. В конце концов, её великодушия хватало, чтобы простить старикам их желчь. Не станет же она им мстить за то, что перед смертью они чешут языками? Данзо вкалывал, как проклятый, чтобы купить им дом просторнее. Раз в день приходила служанка из гражданских, чтобы прибраться и приготовить еду. Чай Кагами заваривала сама — он у нее получался отменным. Она помнит бледные руки матери с тонкими пальцами и изящными запястьями, перебирающие хрустящие чёрные листья. Данзо считал себя особенным, раз Кагами заваривала ему чай. На самом же деле кроме Данзо у Кагами никого не осталось. Когда он предложил пожениться, она согласилась из легкомыслия. Почему бы и нет? Они друг другу не чужие. Брак — это в первую очередь семья. Между ними не должны полыхать искры страсти, как между родителями или другими Учиха. «В конце концов, я полукровка, — утешала себя Кагами. — Баланс». Они могли дружить. Как брат с сестрой. У Данзо на этот счёт свое мнение, а она и не подозревала. Кагами витала в облаках от академии ниндзя до лаборатории Второго Хокаге. Она мечтала воскресить родителей и их любовь, не замечая любовь живого человека рядом. Кагами нравилось ужинать в тишине. За окном темно. Голову переполняли формулы для техник. Однажды Данзо сказал, что ей не нужно быть своим отцом, чтобы воскресить маму — достаточно быть собой. Эти слова стали толчком вдохновения, послужившим её мотивации продолжать исследования. Сам Данзо не мешал ей думать. Только его голос. Ему пришлось щёлкнуть пальцами перед её лицом, чтобы пробудить от фантазий. Она тупо моргнула, не чувствуя ни раздражения, ни стыда. — Ты что-то хотел? Данзо надул щеки. — Я уже несколько минут пытаюсь тебя дозваться. Ты меня упорно игнорируешь. Хотя Кагами стало немного неловко, она не отвела взгляд. — Задумалась. Прости. — Снова о родителях? Теперь она окончательно смутилось, щеки ее покрыл лёгкий румянец. — Что, я так очевидна? — Ты просто жалкая. Не можешь отпустить своих маму-папу и живёшь идеей вернуть их. Данзо не впервые грубил ей, но впервые с такой неприкрытой злостью. Это не расстроило, но удивило. Она открыла рот, чтобы оправдаться, и не смогла. Что тут скажешь? Он прав. Данзо, перевернув стол, оказался подле жены и затряс её за плечи. Импульсивность его поведения озадачивала. Похоже, он хотел поругаться с Кагами; её спокойная реакция подстегивала его на новые провокации, даже насильственные. — Ты думаешь, я не знаю, каким меня считают остальные? Трус и слабак. И я достаточно честен, чтобы согласиться с этим. Но когда я смотрю в твои глаза, то вижу, что я больше, чем ненависть к самому себе. Я не добр, но ты этого от меня и не ждёшь. Конечно, меня это подкупает, как иначе? Ты кривое зеркало, но именно кривизна — секрет совершенства. Если бы ты только не засматривалась на собственное отражение, а имела смелость хоть раз посмотреть на себя моими глазами ты бы поняла, как многим я жертвую ради тебя, и эти жертвы для меня ничто, потому что я считаю, что ты достойна всего мира. Такая, как ты, не должна безуспешно ловить призраков прошлого. — Безуспешно? А я думала, ты веришь, что у меня получится оживить их… я этой верой и жила… ты врал, чтобы меня не расстраивать? — Как обычно, ты поразительно эгоистична и даже не замечаешь этого. Слышишь только то, что хочешь. Меня в последнюю очередь волнует нравственность воскрешения. Мораль не имеет значения, по-хорошему она простительна только младенцам. Ты можешь воскресить своих любимых. Но тебе это не нужно, потому что ты воскресишь их лишь ценой твоего… нет, нашего с тобой счастья. Моего счастья с тобой. Видишь ли, я тоже эгоистичен. — Это можно сказать про что угодно. Данзо, а зачем ты вызвался управлять Корнем? Тебе что, нравится быть Тенью Конохи больше, чем быть со мной? — Ну, конечно, — фыркнул он, не впечатлившись её наивной манипуляцией. — Чем ярче свет, тем глубже тени… пока я являюсь этой тенью, я могу обеспечить нам этот чай, эту квартиру и нашу служанку. Комфортную жизнь. С тобой. Моя работа на отбирает тебя у меня, а твои родители… я уважаю их, в конце концов, если бы не они, у меня бы не было тебя, но они мертвы, Кагами! Я не говорю — забудь. Я говорю — отпусти. Ты понимаешь разницу? — Ты не склонен философствовать. Почему за все время, что мы знакомы, именно сейчас?.. — Я думаю, дело в эрекции. Я хочу тебя, но все ещё уважаю. — «Всё ещё». Мне стоит тебя благодарить? — Если хочешь. Но только на коленях. Многие стены между нами рухнули. Как это не прискорбно признавать, но твой отец был такой стеной. — И что, тебе стало легче? — с участием, без всякой издевки спросила Кагами. Ироничный, горький смешок запершил в горле Данзо. — Такая невозмутимость… это у тебя от отца. Кагами с грустью думает: «Это только с виду. Папа тоже таким — беспристрастным, холодным и собранным — был только снаружи, но никто не знал, что у него внутри. Кроме, наверное, мамы и дяди Хаширамы…» — Мои цели достижимы, — вдруг сказал Данзо. Его хватка на ее плечах стала крепче. — Достижение твоих целей под знаком вопроса. Кагами пожала плечами. «Может, цели, в которых мы не уверены, и являются нашей надеждой? Уверенность в достижимости результата не будоражит, а развращает, делает нас жадными». — Понятно. А что у нас на завтрак? — Ты бесподобна. — Я ничего не сделала. — Тебе не нужно делать. Тебе достаточно быть, — последнее слово ударило Кагами, будто на ее голову упал метеорит. — «Быть». Это причина, по которой я хочу вернуть маму и папу. Чтобы они были. У меня и друг друга. И я думаю, что ты тоже жалок. — Извини? — Не извиню, — холодно улыбнулась Кагами. — Ты говоришь, что я цепляюсь за призраки прошлого, и это унижает меня, но разве ты сам не цепляешься за прошлое, желая от меня детей? Я не то чтобы сильно против. Просто спроси себя, действительно ли ты хочешь детей. — Не нравятся мне твои намёки. — А кому нравится правда? — Самоуверенность ещё не равна правде. Это ещё не факт. — Ты сказал, что я как зеркало. Ну, так смотри на меня и на себя. Говоря о том, какая я жалкая, ты говорил и о своем уродстве тоже. — Довольно с меня, Кагами. Не нужно копаться в моей психологии. — Но я буду. Потому что ты первый это начал. Данзо глубоко вдохнул и шумно выдохнул. — Перемирие? — Ты меня не убедил бросить маму и папу. Скорее наоборот. — А ты меня убедила, что я не хочу детей. — Получается, я победила. — В битве, но не в войне. Кагами высунула язык. Данзо закатил глаза и поцеловал её.