Часть 1
24 мая 2025 г., 04:45
Отгоревший закат, так красиво.
Ночь светилась неоновой язвой. Светофоры, витрины, огоньки на крышах — всё мигало, переливалось, таяло в дымке от сигарет и леденящего балтийского ветерка. Город дышал алкоголем. В рёбрах его плескались барные стоны, скрежет дверей, хруст чипсов, мокрые смешки и горячие танцы.
В кабаке сидели Томи и Йост, у окна, за облитым светлым и светом столиком. Перед ними — смирная стойка бутылок, как колонна подуревших солдатиков. Напились они хорошенько, и Йоста понесло говорить о чём попало: всё о бездомных поэтах, потом о философии, тупого института брака и строя общества, какая хуйня эти ваши отношения. А Томи не слушал, но продолжил о танцующих стаканчиках эспрессо. Ни к чему, так, чтобы посмеяться. И они смеялись. И у них горели уши, у обоих по-своему: у Клейна — от смеха, у Таммеметса — от дичайшего жара в крови, голове, члене.
В ушах кровь просто гудела, в глазах мутнело, а в Йосте ему казалась лишней... одежда.
Бармен смотрел на них странно, с таким выражением, которое бывает у людей, уже понявших всё, что просто наблюдают за чем-то необратимым.
До полночи был всего лишь час.
— Слушай, — сказал Томи, кивая на колечко на пальцах Клейна, — ты же сказал, что не веришь в институции?
Он посмотрел на свою руку, раскрыв глаза так, будто в жизни её впервые видел, и моргнул с трудом. И открыл рот, недолго помолчав и выдав:
— Не верю. Это эксперимент над здравым смыслом, — Йост вытер рот салфеткой с логотипом бара и, не глядя, сунул её в пивную кружку, хороня мысль.
Таммеметс хмыкнул. Пальцами зябкими, как на морозе, достал из-под стойки коробочку из автомата около толчка — тот самый с пожелтевшим пластиком, в котором по рублю выпадали коробочки с пластиковыми колечками, сделанные под металл, и презервативы со вкусом "маракуйя-разочарование". Томи положил коробочку на стойку, постучал по ней костяшками пальцев и сказал, глядя в глаза:
— А у меня здравого смысла и нема, — он заиграл усами. — Согласишься?
Йост уставился на него.
— Если мы это сделаем, — сказал он, не отрывая взгляда, — ты потом не будешь плакать?
— Я не плачу. Я сочусь, — ответил Томи и усмехнулся.
Кольца надеты, тихие клятвы сделаны. Они были забыты под одеялом пивной пенки и ещё парой пледов из девчачьего шампанского, потом запечатаны поцелуем, которого вроде бы и не было — просто Томи долго пялился на губы Клейна.
Казалось, вечер вот-вот растворится в холодной ночи, и пора бы расходиться. Как только они вышли на улицу, закапал дождик. Йост пошёл на парковку, искал машину взглядом, пока его не ущипнули — сказали, что сегодня ночует у Томи. Аргументы не нужны: хоть и пьяный, но головой слегка думает — с таким количеством алкоголя в крови он красный от зелёного не различит, а бабушку на дороге спутает с пожарным гидрантом. Да и будем честны, ехать ему куда дольше — минут сорок, до дома Таммеметса же пять минут.
Клейн только вздохнул и махнул рукой, согласился с неизбежным. Они пошли к дому Таммеметса, пробираясь сквозь капли моросящего дождя — город уже начал не таять, а смываться в холодную ночь.
— Машина на штрафстоянке, — хмыкнул он. — С утра заберу.
Поднимаясь по лестнице, Йост споткнулся на последней ступеньке и чуть не рухнул, но Томи вовремя его подхватил.
— Отлично, значит, ночью без колёс, — усмехнулся Томи и толкнул дверь.
За дверью пахло кофе и старым винилом. Они устроились на диване, забыв про всё, вцепившись языками и болтая опять о чём попало под чай.
Но разговор быстро уплыл, слова расплылись, и всё свелось в неловкие, но бесстыжие прикосновения: руки Таммеметса на шее Йоста, губы жадно цепляют щёчку, и всё как в тумане от пожара петтинга.
Томас выцеловывал щёки, оставляя липкую влагу, хлюпая, как будто насытиться не мог, сползал к ушам, покусывал мочку, а руки... куда хотели, там и шлялись, шатаясь, барахтаясь, пока не нащупали голое тело Йоста под летней футболкой. А футболка была как мокрый компресс. Не справилась с сохранением последнего достоинства, а только мешалась, цеплялась, липла, бесила сучье. Томи сдёрнул её, да так неуклюже, с пыхтением, пьяной злостью, будто мешала границами, а не тканью.
Клейн стонал негромко, дыхание рассыпалось. Он хватал воздух губами, то прячась лицом в плечо Томи, то запрокидывая голову, ища потолок глазами.
Губы утонули в ключицах, в шее, груди, мягко полизывая соски, пока его волосы собирают в неуклюжий хвост. Проходясь поцелуями по животу, всё больше отталкивая Йоста навзничь, поглаживая его плечи, давя на них. А он не поддаётся, а будто на показ остаётся в положении, когда торс напряжён и специально сводит язык Томи к ним.
Он проходится по лёгкому рельефу пресса, целуя каждый изгиб.
Пресс Йоста казался живым: напряжённые мышцы ритмично подрагивали под поцелуями, а кожа была нежной и тёплой, как бархат. Что было не так естественно для повседневной жизни. Йост, видно, явно на что-то надеялся — может, не с Томи, но явно на что-то.
Слегка углубившись в эти мысли, он случайно укусил, в порыве чувств, а Йост хрипло засмеялся, потом сам вцепился в ворот Таммеметса, что-то там развязывал, распутывал, выжигал всё лишнее. С пьяным бельмом тяжело хоть что-то сделать, но снять с Томаса рубашку получилось: рукав за рукавом, пуговица за пуговицей, кое-как добрался до тела, до жара, до самого сердца. А сердце стучало и в груди, и в горле, и где-то ниже, где кровь булькала, кипела, сбивалась с ритма.
Йост сам думал слишком много, слишком долго смотрел на Томино тело, пока его не прижали к спинке дивана. Руки сами на бёдра положились, когда Томас уселся на его колени.
Томи водил рукой по животу, всё ниже и ниже, неторопливо, не решаясь, пока тело под руками не дрожало под скольжением — не как от холода, а как от перебора всего: пива, коньяка, прикосновений, невозможности поверить, что это с ним. Пальцы Таммеметса проскальзывали под пояс, потом снова наверх, щекоча тазобедренные косточки, скользили по внутренней стороне бедра _ так нагло и так, блять, несерьёзно, что Йост застонал и попытался отпихнуть их, но упал обратно на подушку, продолжая хихикать, пока руки Томи снимали ремень, щекотно касаясь голого живота.
Штаны с него сползали не сами, нет — их спихивали, сдёргивали, зацеплялись пятками, пинали, пока не оказались на полу. Осталось только бельё... оно уж не спасало, а только подчёркивало.
Томи провёл пальцем вдоль кромки — нежно, но сам звук ткани, чуть влажной, чуть потной, под его рукой был громче любых слов, и стянул их, становясь перед Йостом на колени.
Язык прошёлся по всей длине с наслаждением. Клейн вздрогнул, его пальцы вцепились в подушку, а дыхание оборвалось. Затаив дыхание и не отрывая взгляд, он смотрел на него, пока пальцы, тонкие, с заметными костяшками, водили по члену.
Томи продолжил, медленно лаская языком головку и всё дальше и больше беря член. В пьяную голову много идей для ласк не приходило, и двигался он по наитию, пока на голову не упала резко и грубо рука Клейна, уже деспотично взяв контроль, а дальше он двигался под неё с пьяной ленцой.
Когда стон Клейна вышел слишком громким, когда в Таммеметса горло была загнана вся длина, то Томи хмыкнул, не останавливаясь, и пальцами легонько сжал бедро. Но пару секунд спустя, уже противясь грубой руке, он отсосался от члена, легко стимулируя и пытаясь откашляться. Слава богу, после яблока в оливье рвотный рефлекс у него сам отбросился.
Йост застонал. И пусть не мог понять до конца что и зачем, ведь мозг как в масле — скользкий и бесполезный. Он опустил вторую руку и обхватил лицо Томи, будто сейчас хотел выдавить из него всё: уксус, страсть, остатки разума, — и потянул к себе, вновь усаживая его на свои колени.
Таммеметс сел на колени, дыхание его тяжело сбивалось, смешиваясь с гулким стуком сердца. Руки Йоста не отпускали его лицо, боялись, что, если отпустят, то он исчезнет в этом дымном сумраке. Губы встретились снова с нескрываемой жадностью. Штаны с Томи стянули.
Он увидел тот самый презерватив с "маракуйя-разочарование", который Йост тихо расскатал по члену и алкоголь ещё раз ударил в голову. Всё закружилось, и с губ слегка стекала слюна, капая на живот и стекая под пах, мерзко хлюпая, дополняя громкие шлепки хлюпаньем. Томи стыдно, что пиздец, но сделать он ничего не может — потерявшись в собственных пьяных ощущениях, он не заметил, как в него вошли и как быстро заломали руки за спину, пытаясь утешить такую грубость поцелуями в грудь, пока там не появятся горячие засосы. Он закинул шею, как толчки стали реже, но глубже и поколючее. Его несильно потянули за волосы, раскинув шею ещё сильнее, он чувствовал поцелуи, укусы, щекотную чёлку Йоста.
Он сильнее отпячил бёдра, чувствуя, как медленно стекли руки с его волос до ягодиц. Сразу же там прошлись пару шлепков и сильно сжали их, прижав полностью к коленям Йоста. Толчки стали сильнее, а тело медленно-медленно чувствовало, как внутри нарастало напряжение, как всё больше подрагивали мышцы.
Таммеметс склонился к чужим губам и громко простонал, изрядно вымотавшись, упал на его грудь.
Тело устало, что сразу после душа он плюхнулся в полотенце на диван и уснул на его футболке.
Утром он ничего не помнил. Так что начало всё не с кофе, а с мятой простыни, прилипшей к спине, запаха пива и тяжёлой мужской руки на бедре, без белья.
Томи прошёлся взглядом. Он дома. Точно у себя дома, но что тут или не тут было — не помнит.
Решившись шевельнуться, он почувствовал под щекой липкую футболку Йоста. Он чихнул, потом посмотрел в сторону и застыл.
Владелец футболочки спал на спине, с распахнутой грудью, с засосами, еле видными укусами на шее, уткнувшись в плечо Томи и положив на бедро его руку. На безымянном пальце — кольцо. Простое, хромированное, без намёка на вкус, но жутко официальное.
И палец Томи в таком же кольце.
В голове пульсировала ночь: закат, бармен с усами, пиво в вёдрах, танец с корзиной для хлеба. Обрыв. Потом же чёрная дыра с запахом сигарет, винила и дождя.
— Это свадьба была? — Йост заговорил под ухо осторожно, поцеловав Томи в шею и оглядев комнату. Явно не его. Но он что-то смутно помнил.
— Пиздец, как же так вышло, что я, наебавшись, женился на мужике? — Таммеметс ещё раз осмотрел кольцо, сначала просто глядя, потом попытавшись его сломать. Настоящее.
— А вдруг не женился, а вдруг вышел замуж?
— Тогда всё хуже вдвойне.
