Сподвижник смерти

Вы когда-нибудь задумывались,  как хрупки человеческие чувства? Например, та же самая привязанность. Мы привязываемся к дому, предметам, животным, и к людям.  Чтобы не привязываться к людям, нужно потерять самого себя. Дорогой читатель, уверен, ты знаешь, каково это — терять что-то ценное.  Ты сталкивался с этим, и возможно, не раз. Есть ли решение этой проблемы? Есть. Их всего два. Первое — ты отключаешь эмоции и чувства, вместе с ними и привязанность.  Становишься холодным, чужим для окружающего мира.  Тебя больше ничего не трогает.  Второй вариант — остаться прежним, но верить, что не сойдёшь с ума.  Наивно надеяться: теряя, мы обретаем что-то лучшее, чем было раньше. И не слушай ворчливых бабушек у подъезда,  которые при каждом удобном случае твердят:  "Вот раньше было лучше." Не было. Лучше было только тогда, когда мы не понимали, что происходит,  и жили без чувства ответственности. Детство. Но не обманывай себя, дорогой читатель:  даже в детстве не всегда было хорошо.    *** Я поехал в Новосибирск из-за шума в новостях о "серийном убийце". Паблики разрывались в последние недели:  В городе завелся маньяк, который убивает с особой жестокостью.  Подробностей почти нет.  Известно только одно — у него нет конкретного времени когда убивать. Он может напасть днём, прямо в переулке, где нет камер и свидетелей.  Или в заброшенном доме, где стены пропитаны сырости и страхом. Самоуверенный урод. Пока у меня мало зацепок,  но я успею разобраться на месте, поговорив с местными представившись местным сдружейником. *** Новосибирск встретил меня жарким, душным летом.  Асфальт плавится под ногами, но даже в это время здесь не чувствуется настоящего тепла.  Город будто прячется в собственной тени: облупленные фасады, заброшенные дворы, где трава пробивается сквозь бетон. Днём улицы полны людей, но в их взглядах — тревога.  Жара только усиливает ощущение удушья, и кажется, что воздух пропитан страхом.  Вечерами город затихает, и даже свет умолкает, когда загораются редкие фонари. В переулках пропитан запах гари и дерма собак, с контейнеров мусора. А за каждым углом — ощущение, что кто-то следит.  Полиция мелькает только в центре, а окраины остаются без присмотра, будто их и вовсе не существовало. И никому не волновало, что произойдет с теми, кто там живёт. Местные говорят о маньяке только шёпотом, а дети давно не играют в детских площадках. Новосибирск летом — это не про солнце и радость, а про липкий страх, который не отпускает даже днём. *** Я не узнал ничего ценного от местных. Я бродил по улицам, лесопаркам, заброшенным зданиям.  В каждом закоулке чувствовалась тревожная тишина, будто город затаил дыхание. Конечно, я не ожидал, что столкнусь с ним лицом к лицу в первый же день.  Но я искал зацепки, хоть что-то,  что мог привести на его след. В лесопарках и на улицах всегда много людей, и понять, кому принадлежит тот или иной предмет, практически невозможно.  Я искал в тех местах, где, по моим предположениям, он мог в  последний раз оставлять своих жертвы. В одном из заброшенных домов, где уже было совершено им убийство, я заметил на стене странную надпись:  "Здесь тишина громче криков.." Странно.. этого не сообщалось в новостях.. возможно надпись нарисовали недавно. Рядом на полу валялась ржавая ножовка, на лезвии которой ещё оставались тёмные пятна.  В углу кто-то оставил старую поношенную ветровку, внутри которой лежал клочок бумаги с вырванной страницей из газеты — новость о последнем убийстве была обведена жирным маркером. Теперь вопрос. Ветровка принадлежало моему клиенту? Или он принадлежал жертве? В любом случае, это здесь, и надо с этим разобраться. *** Я зашёл в прохладный подъезд и медленно поднялся наверх. Я решил остановиться в однушке, с хозяином которой мы договорились о моём приезде ещё до того, как я не приехал в город. Что ж, теперь я здесь. Лифт не работает, поэтому пришлось подниматься на своих двоих на пятый этаж. Я достал ключ из кармана джинсов, подошёл к двери моего нового “убежища”. Заходя внутрь, я не почувствовал резких запахов — ни сырости, ни плесени, ни чего-то ещё, чего обычно ждёшь от таких квартир. Было тихо, слишком тихо, будто сама квартира давно привыкла к одиночеству. Квартира показалась просторной, с почти новым ремонтом — видимо, его делали года два или три назад, но стены уже начали покрываться едва заметными трещинами. Свет из окна падал тускло, будто не хотел тревожить покой этого места. Сняв кроссовки, я прошёл внутрь. Часть мебели была новой, но другая — старая, с потёртыми углами и следами времени. В углу стоял старый шкаф, который скрипнул каждый раз, пока я поставил небольшую часть своих вещей внутрь. Для недели это, пожалуй, лучший вариант. *** Продуктов почти не было.  Если не считать макароны, срок годности которых истёк ещё в прошлом году.  Я решил выйти и купить еды для человека, который остановился здесь на неделю. *** Я вышел из квартиры, захлопнул за собой дверь, повернул ключ в замке.  Спустился по скрипучим ступеням — гул моих шагов отдавался пустым эхом.  В подъезде стояла гнетущая тишина. Было так спокойно, что казалось — время застыло. Я дошёл до последней ступени и толкнул тяжёлую дверь подъезда. На улице хмурилось небо, пойдет дождь. Когда я шёл сюда, заметил неподалёку продуктовый магазин.  Я направился туда, не торопясь — спешить было некуда.  Шаги были медленными, почти ленивыми.  Мне было скучно. Чего-то не хватало…  Интересно, как там Василий?  Надеюсь, Маргарита присматривает за ним. *** Я набрал небольшой пакет продуктов — всё по мелочи.  Лапша быстрого приготовления, пара картошек с луком для жарки, печенье к чаю и, собственно, сам заварной чай.  Мелочи, но в этой пустой квартире они казались почти роскошью. *** Я разложил продукты в холодильник, где до этого было только эхо и холод.  Решил не мудрить — заварил лапшу быстрого приготовления.  Хотелось поужинать как можно быстрее и забыться сном. Так я и сделал. *** Утро… Голова гудит, будто кто-то всю ночь стучал изнутри.  Новый день в Новосибирске начался не с рассвета, а с серого, вязкого света за окном.  Ночью шёл дождь, сейчас всё вокруг было облачно и слякотно, как будто город не проснулся. Утро встретило меня гулом в голове и серым светом за окном. ночью как я и думал, шёл дождь. Я принял ледяной душ, почистил зубы, посмотрел на себя в мутное зеркало — чужое лицо, чужие глаза. Я направился на кухню, и поставил чайник на плиту. Есть не хотелось, только чай — крепкий, горький, как сама эта квартира. Позже, собрался, взял балаклаву, и вышел на улицу, где воздух был тяжёлым, а город — будто вымершим. Сегодня я решил допросить местных. *** Я шёл медленно и осторожно, не хотелось спешить.  Людей почти не было — только те, кто спешил на работу, учёбу, по своим делам.  Забавно было за ними наблюдать, но сейчас было не до этого.  Утром, за чашкой чая, я мельком глянул новости Новосибирска.  Вчера ночью пропала девушка, на вид 16-17 лет.  Возвращалась от друзей, которые, как оказалось, сидели где-то за гаражами.  Не было ни желания, ни интереса вникать, чем они там занимались.  Но сегодня я решил поискать девушку, или её тело.   Конечно, я не питал иллюзий, что найду её живой.  Возможно, тот, кто её забрал, убил её сразу, бросил тело где-нибудь в канаве или заброшке.  И я хотел это проверить. *** Я нашёл заброшенную больницу неподалёку от гаражей.  Вполне возможно, что девушка была там — или, наоборот, её там не было.  Но проверить стоило.  Двери оказались заперты, но одно из окон было разбито.  Я осторожно перелез через него, стараясь не порезаться о ржавое стекло, и оказался внутри. Серые, потрескавшиеся стены, будто покрытые струпьями.  Граффити, оставленные подростками, выглядели здесь как шрамы на теле мертвеца.  На полу коридора валялся сломанный штатив, покрытый пылью и паутиной.  Я двинулся дальше, и с каждым шагом тишина становилась всё гуще.  Будто весь мир вокруг вымер, и только мои шаги нарушали покой этого мёртвого места. Дальше — только хуже.  Некоторые палаты, или, может быть, бывшие кабинеты врачей, были заперты на ржавые замки.  Интересно, что или кого они пытались удержать внутри? В воздухе стоял едкий запах сырости, гнили и чего-то ещё — почти сладковатого, как будто здесь что-то давно разлагается.  На полу валялись клочья грязи, мусор, какие-то тряпки, впитавшие в себя всю эту вонь. Давление тишины и мрака давило на виски.  Казалось, что за каждым углом кто-то наблюдает.  Или что-то. Я шёл дальше по коридору, каждый шаг отдавался глухим эхом в пустых стенах.  Пыль поднималась из-под ног, смешиваясь с тяжёлым, затхлым воздухом.  Свет из разбитого окна уже почти не доставал сюда — впереди было темно, как в колодце. Я достал фонарик, луч выхватил из мрака облезлые двери, облупившуюся плитку, чёрные пятна на стенах.  Где-то в глубине здания что-то глухо скрипнуло — или мне это показалось?  Я остановился, прислушался.  Тишина была настолько плотной, что в ушах зазвенело. В одной из комнат дверь была приоткрыта.  Я толкнул её плечом — она скрипнула так, что по спине пробежал холодок.  Внутри пахло ещё сильнее — смесь сырости, старого железа и чего-то гнилого.  На полу валялись пустые бутылки, обрывки одежды, сломанный мобильник. Вдруг я заметил на стене свежую царапину — будто кто-то недавно пытался выбраться наружу.  На подоконнике — следы грязных ладоней, а в углу валялась чья-то заколка для волос. Я замер, прислушиваясь к каждому шороху.  В этом месте даже собственное дыхание казалось чужим. Я медленно вошёл в комнату. Луч скользнул по облупленным стенам, задержался на полу — там, среди мусора, что-то блеснуло. Я наклонился: это был небольшой серебряный крестик на тонкой цепочке.  Похоже, недавно уронили — на нём почти не было пыли.  Рядом валялась заколка и порванная резинка для волос, будто кто-то спешно пытался собрать вещи. В углу комнаты была старая кушетка, обитая потрескавшейся кожей.  На ней — тёмные пятна, возможно, кровь.  Я осторожно провёл пальцем по поверхности — пятно было ещё чуть влажным. Сквозь разбитое окно тянуло холодом, и где-то за стеной послышался едва уловимый шорох.  Я замер, прислушался: кажется, кто-то был здесь совсем недавно. Я присел на корточки и начал внимательно осматривать комнату.  Фонарик выхватывал из темноты детали, которые раньше ускользали от взгляда:  В углу, за кушеткой, лежал скомканный пакет — внутри пустая бутылка, пачка сигарет и какой-то клочок бумаги, исписанный торопливым почерком.  На стене, чуть выше уровня глаз, свежие царапины — будто кто-то пытался оставить знак, или выцарапать что-то важное. Я провёл светом по полу: в пыли были видны следы — отпечатки кроссовок и что-то похожее на след босой ноги, маленькой, женской.  Рядом с кушеткой — тёмное пятно, похожее на кровь, и несколько длинных тёмных волос, зацепившихся за порванную обивку. Вдруг из-за стены донёсся тихий стон, едва различимый, будто кто-то пытался позвать на помощь, но не мог набраться сил.  Я медленно поднялся, стараясь не издать лишнего звука и вышел из комнаты.  Звук доносился из соседнего помещения — тихий, сдавленный стон, будто кто-то пытался не выдать себя. Я подошёл к двери, за которой, казалось, кто-то прятался.  Дверь была приоткрыта, из щели тянуло холодом и запахом сырости.  Я осторожно толкнул её плечом.  Внутри было темно, только мой фонарик выхватил из мрака силуэт — кто-то сидел на полу, прижавшись к стене. Я медленно подошёл, не присаживаясь, просто остановился рядом и тихо спросил:  — Как ты? Помнишь что-нибудь?  Девушка не ответила.  Она сидела на полу, прижавшись к стене, взгляд стеклянный, лицо бледное, губы потрескались.  Вокруг пахло сыростью и плесенью, на стенах проступали тёмные разводы, пол был усыпан осколками стекла и мусором.  Её руки дрожали, ногти в грязи, на запястьях багровели свежие ссадины.  Дыхание прерывистое, плечи вздрагивают от каждого звука, будто она боится даже тени. Я осторожно помог ей подняться, она не сопротивлялась, но двигалась, словно в забытьи.  Мы прошли по коридору — сквозняк хлопал дверью, где-то капала вода, в углу валялась старая кукла с вырванными глазами.  Я вывожу её из заброшенной больницы — яркий дневной свет режет глаза после долгого времени в темноте.  На улице уже взошло солнце, от того стало жарко, асфальт нагрелся, воздух дрожит от зноя. Я усаживаю девушку на старую бетонную скамейку у входа, сам остаюсь рядом, но чуть в стороне.  Она сидит, обхватив себя руками, плечи напряжены, на коже следы пыли и грязи, волосы растрёпаны. Девушка долго молчит, потом, наконец, тихо выдыхает и начинает говорить:  — Я не знаю, кто это был… Она опускает голову, пальцы нервно теребят край рукава.  Я не задаю вопросов, просто стою рядом, давая ей время прийти в себя. Я смотрю на неё холодно, почти не двигаясь. Я не знаю как с ней поступить. — иди в участок, и дай показания. Расскажи всё, что рассказала мне. Я подал голос, в данном случае, полиция мне не мешало. А возможно даже помогут найти его след. Она сжимает ладони, нервно кусает губу. — Я… помню, когда я возвращалась домой, он схватил меня за плечо, рука была в чёрной перчатке. Он был высокий, а тело выглядело худым, но лицо я не смогла разглядеть, кажется он был в маске.. он был во что-то длинном. Пахло от него чем-то едким, как будто растворителем или бензином.  Голос низкий, хриплый, говорил коротко, угрожающе, всё время повторял, чтобы я молчала.  Когда он тащил меня по коридору, я заметила на его шее что-то вроде шрама… или пятна, не разглядела — было темно.  В какой-то момент он резко остановился, и я услышала, как где-то рядом хлопнула дверь.  Я киваю, что-ж, я не получил подробней, и не услышал ничего стоящего. Но, в этом было что-то. Было. — можешь ходить? Девушка закивала. — значит встань, и уходи. Не оставайся здесь долго. Кто знает, возможно он вернётся. И завершить то что начал. Я разворачиваюсь и ухожу, не оборачиваясь, шаги глухо стучат по раскалённому асфальту. Солнце ярко светит, но вокруг всё кажется каким-то пустым и холодным.  Девушка остаётся сидеть на скамейке, сжав кулаки, собираясь с силами.  Остальное — всё зависит от неё. *** Но здесь было что-то не так… Почему и зачем он оставил её в живых?  Ведь раньше он убивал своих жертв жестоко — их находили расчленёнными, с изуродованными лицами, будто он наслаждался страданиями.  А она выглядела почти невредимой: только синяк и пару царапин. На её руках были красные полосы от стяжек веревки. Но, когда я нашёл её, она была свободна, и сидела в углу. И даже дверь была открыта. Вокруг неё на полу темнели пятна засохшей крови, возможно недавней, но это была не её кровь.  Речь её была заученной. Человек в шоковом состоянии, не станет сразу начинать говорить незнакомцу что с ней случилось. И если она не видела лица, то почему она спокойно подпустила мужика в балаклаве? Я не стал на неё давить. Конечно, мне было всё равно на её самочувствие, и в каком она состоянии. Но, она не тот человек, который даст мне, нужные мне подробности. В крайнем случае, я не добьюсь ничего. Но, я могу за ней проследить, и выпытать подробности чуть позже. Хотя, мало вероятно что он не вернётся за ней, и не завершить начатое. Шок был единственным, что она унесла с собой из этого места.  И все же, мне не даёт покоя. Почему именно ей позволили уйти? Или... Он знал что я приду за ней?