Стук

      Комната была тёмная и почти застенчивая. В углу стоял шкаф из красного дерева — пузатый от сложенных в него бумаг, рядом — кресло. На полках выше, уголок к уголку, лежали газеты, где красовалась его фамилия: «Литературка», «Огонёк», «Наука и жизнь». Павел Андреевич проверял это, вытирая пыль каждую неделю, и облегчённо улыбался. С побеленного потолка свисала люстра с облупившимися лепестками. В ней давно перегорела лампа, но Павел Андреевич не менял её — ему хватало трёх.       Он жил один: не включал телевизор после девяти, ставил чайник строго в 22:15 и всегда сидел, поджав ноги, будто собирался в дорогу, но не знал — куда именно.       Стук начался в конце ноября. Сначала — неуверенный, за которым обычно следует неловкое приветствие; но никто не говорил. Потом он стал настойчивым. Он шёл откуда-то из-за стены, равномерный, будто возбуждался внутри цилиндрической трубы.       Тук… тук… тук…       Они проводили эксперимент в конце семидесятых. Аппарат — тяжёлый, с крупным корпусом из матового металла, покрытый краской цвета «военно-морской синий» и оттого в шутку названный «морячком» — поставили в подвал института. Профессор Козлов не должен был узнать. Он утверждал: «Пашка, это абсурд. Частота возбуждения никогда не совпадёт с собственной частотой камеры. Мы не получим стабильного резонанса. Звук будет искажён!»       Павел Андреевич был одержим. Он заслушивался лекциями Вейнера и Шёнфлика о теории управления и хаоса — о том, как системы, казалось бы, случайно выбранные и непредсказуемые, можно привести в стабильное состояние. Однажды ночью, когда все уже ушли и остались лишь он и «морячок», именно в тот момент аппарат начал издавать тихие сигналы.       Тук-тук-тук.       Если чистота сдвигалась даже на 0,3 Герца, образовывалась помеха — «шум», который был похож на стук.       На стене лаборатории было написано: «Вибрации — это не просто механика. Это эхо жизни, уходящей в вечность», но ему никто не поверил.       Павел Андреевич просыпался в одно и то же время — 3:47. Как по будильнику, только будильник он не заводил с 1991 года, с тех пор, как ушёл из проектного института, где чертил лестничные пролёты и несущие балки для домов, которые так и не построили.       Он долго думал: соседи, трубы? Или, может быть, память? Если в семидесятых звук казался загадкой науки, то теперь он был напоминанием о том, что время не остановить. Ведь память тоже умеет стучать — особенно по ночам, когда человек остаётся один с воспоминаниями о том, что не успел сделать.       Однажды, когда стук повторился особенно чётко, Павел Андреевич встал и подошёл к подоконнику. Снег за стеклом напоминал помехи, как на экране «Времени», когда сбивалась антенна. В детстве он смотрел на такие же хлопья из окна коммуналки в Замоскворечье. Там он впервые услышал через стену, как мать воет на кухне. Тогда он не знал, что так плачут взрослые.       Позже — в техникуме — он хотел писать, даже начал было роман про инженера. Первая глава называлась «Мечтатель», но потом он был распределён в Калинин, и роман остался в тетрадке между делом №6 и делом №6а.       Он женился по необходимости — как получали мебельный гарнитур. Потом был развод, потом — одинокие вечера за написанием докторской. Он помнил, как в 1979-м в институте выдали новые кальки и один немецкий рейсфедер. Тогда он думал, что после увольнения это и есть счастье — возможность чертить точно. А теперь — снова этот звук.       Тук… тук…       Поначалу он пробовал бороться. Поставил радиолу и до утра слушал пластинку со стихами Ахматовой, потом с «Калевалой». Стук не исчезал, он просто становился частью стиха. Павел Андреевич не торопился. Он умел ждать.       Звук постепенно проник в его быт и начал угадываться в шорохе свитера, в щелчке выключателя, в «тцынь», с которым ложка стучит о край стакана. В какой-то момент Павлу Андреевичу показалось: это стучит сам он — не руками, не ногами, а внутренне, как будто это он возбуждается внутри цилиндрической трубы.       Тогда Павел Андреевич впервые за долгое время вспомнил Марину — ту, с которой однажды не остался. Весна 1984-го… Она курила «Приму» и грызла ноготь большого пальца, когда рассказывала о Бродском, а ещё вязала жёлтый шарф.       — То, что мы называем прошлым, — это не то, что было, а то, что осталось звучать, — сказала она однажды.       Он тогда испугался её взгляда — нежного, кроткого, умилённого — и просто не пришёл в одну из встреч.       Тук…       Это ведь так и есть: то, что он не сделал, вернулось. Не как события — как звуки.       Однажды Павел Андреевич пересилил себя и спросил:       — Что ты хочешь мне сказать?       Ответа не было. И вдруг стало ясно: возможно, это и есть ответ.       Стук продолжался месяц. Он уже не раздражал, напротив — становился почти необходим, например, как гул в лаборатории. Он уже не мешал спать — потому что сон сам ушёл, вместе с ним ушла и необходимость что-то делать. Павел Андреевич сидел в кресле, смотрел в пол и слушал:       Тук… тук…       В этом звуке появилось что-то неуловимо знакомое, но не по смыслу, а по ощущению; будто снаружи отзывалось то, что внутри давно уже стёрлось. Он стал слушать не ухом, а памятью.       В один день Павел Андреевич вспомнил брата. Игорь был младше на шесть лет, а ещё тощим, лопоухим и наивным — «Чебурашкой», как говорила мама. В детстве они спали в одном углу: Павел — у окна, Игорь — у стены. Игорь боялся темноты и просил:       — Постучи, если не спишь.       — Зачем?       — Просто.       И Павел стучал два раза в стену, Игорь отвечал так же.       Он ушёл в военно-морской флот и вернулся не совсем целым. Стал молчалив, много пил, потом — авария. Теперь, когда стук начинался, Павел Андреевич слушал его так, будто бы брат всё ещё тут, лежит у стены.       Однажды ночью он сказал вслух:       — Прости, Игорёк.       В ответ — тишина.       Зимой Павел Андреевич сделал несколько заметок для памяти, а то его собственная стала подводить.       20 декабря       Стук снова был. 3:47 или 3:48. Почему-то именно в это время. Почти музыкально. В ушах гудит, но, кажется, не давление. Это — что-то другое. Старость?       21 декабря       Я помню, как мы с Игорьком стучали по стенке. Он просил:       — Постучи, если не спишь.       Это было до армии, и мама жила ещё. Он боялся темноты. Странно: теперь я боюсь света.       23 декабря       Сегодня во сне — Марина. Вся в жёлтом. Ноги — длинные, как у синицы. Она смеялась. Смех был лёгкий, и в нём — та самая весна, когда мы пили чай в НИИ, а за окном сирень.       24 декабря       Стук был громче. Почти как шаги.       26 декабря       Вот и я жду. Может, кто-то услышит.       К тому времени звук стал уже ни стуком, ни шумом, ни пульсацией в ушах — он стал частью комнаты. Павел Андреевич больше не оборачивался, когда он начинался. Он просто слушал, как слушают капель весной: с отстранённой ласковостью. В звуке больше не было тревоги, лишь ощущение присутствия, будто кто-то незримо сидел рядом. Однажды Павел понял: не он один слушает. Стук — это тоже был ответ. Оттуда.       В ту ночь, когда всё изменилось, он снова не спал, но не от тревоги — от странного тихого покоя. Он сидел с кружкой холодного кофе, пил мелкими глотками как лекарство. В комнате было прохладно, и окно чуть дрожало от ветра. Стук был особенно ровным, больше похожим на счёт.       Тук… тук… тук…       Он подумал: а если стук — это он? А что если он так и не ушёл, а просто ищет способ напомнить, что жив? Что же, живым положено отвечать.       Павел Андреевич встал и подошёл к стене, той самой, за которой находилась кухня. Он прикоснулся к стене ладонью. Холодная, шершавая. В детстве, помнится, они с Игорем выцарапывали гвоздём имена на обоях.       Он постучал два раза.       Тихо.       Потом трижды.       В ответ — тишина.       Он сбегал в коридор, достал ключи из кармана, и только резьба коснулась стены, в висках запульсировало. Вдруг тело пробило болью. Она прошлась по груди как электрический разряд.       Павел Андреевич охнул и рухнул на пол. Перед глазами поплыли пятна: зелёные, синие, оранжевые. Он услышал шаги в коридоре и свой собственный голос:       — Что ты хочешь мне сказать?       Кто-то изнутри постучал в грудь.       Тук-тук-тук.