Глава 3. Память птиц
17 июня 2025 г., 17:25
Открыв глаза, Рэн не поняла, где находится, но сращу поняла, что это непонятное место как-то связано с прошлым снами, и, главное, почувствовала знакомый запах соли и шалфея. Тэмсин была рядом. Как уставшее от времени дерево, она гордилась, глядя в никуда, и её рука, удивительно теплая для видения, держала руку Рэн. Как нежно она держала её… словно только распустившийся весенний росточек, её ладонь лежала в ладони Тэмсин, и та гладила её большим пальцем по ребру руки и костяшкам. Карие глаза, соболиные волосы на плечах, худое лицо с милым, выбивающимся из общей картины носом. Платье на ней выглядело как магия, замерзшая от холода, некий жидкий шелк. Выше Рэн почти на голову, она возвышалась как-то же дерево.
Рэн произнесла её имя. Тэмсин улыбнулась.
Она вспомнила как сторонилась Тэмсин. Как боялась её, сначала незнакомую ведьму, потом — призрака. «Ты — лишь сон. Игра моего разума с моим сердцем», сказала Рэн, когда Тэмсин приходила в последний раз. И сейчас Рэн должна бы отшатнуться, боясь пойти на поводу у сломанного сознания и поверить в ложь, она должна отдавать себе отчет, как и раньше, что никакой Тэмсин давно нет, и на самом деле её рука, сжимающая руку Рэн, морок. Но Рэн слишком устала и ей надоело бороться с собой, с тьмой внутри, и она позволила себе ничего не сделать — просто наслаждаться, думая, будто сон способен заменить реальность. Ладонь Тэмсин — самая теплая, самая заботливая, самая нежная на свете. Сколько раз она касалась ею щеки Рэн, сколько раз убирала выпавшие на лицо пряди? Не счесть. Где, как не здесь, обрести ей покой?
Это была крепость. Она была в самом разгаре ремонта, судя по следам разрушений, и люди, да и не только люди, трудились над ней в поте лица. А внутри стен — кипела жизнь. Мужчины и женщины вместе таскали тяжелые булыжники и бревна, одетые в простые доспехи воины бились на странного вида, будто каменных мечах. Кузнецы били по металлу, деформируя его и придавая ему отдаленно напоминающие на клинки формы, некоторые делали мечи и из камней, так как он был куда доступнее металла. Шла тренировка по стрельбе из лука — стрелы тихо пели, устремляясь в полет до мишени, и обычно попадали только редкие стрелы с хвостовым оперением. Нигде не горел греющий огонь, не поднимались к небу дым и искры. Свет давали исключительно гирлянды.
Рэн думала, это лучшее место на земле. Ведь оно далеко от войны.
— Где мы? — спросила она и взглянула на Тэмсин.
Ведьма довольно улыбалась, радуясь этому вопросу: может, потому что Рэн забыла её прогнать, может, потому что любила это место. В её взгляде светилась настоящая гордость.
— Там, где мертвые чувствуют себя в безопасности, — сказала Тэмсин. Затем глаза её потускнели, и она вздохнула. — О, Рэн, я очень хочу показать тебе как все устроено и позвать наших друзей! Я мечтаю, чтобы ты встретилась с ними, чтобы снова услышала их уморительные перебранки… — а потом, спохватившись, стиснула зубы. Сказала, выдохнув спокойно: — Я не имею в виду, что хотела бы тебя здесь увидеть. Наоборот. Огромное счастье знать, что ты сейчас в другом месте. И добавила: — Я не стану называть имя этого места и не скажу, где оно находится. Просто знай, что оно есть.
Сердце екнуло, в мысли просочились воспоминания: воспоминания о совместных посиделках у костра, о не смолкающих разговорах и колкостях, о взаимопомощи и дружбе, о которой Рэн мечтала с самого детства. Но она тряхнула головой, и наваждение пропало. Она хотела спросить, является ли Тэмсин здесь главной, собрала ли она всех умерших в одном месте, но также не стала. Боясь воспоминаний и скорби, которая последует за ними, она задала другой вопрос. Тэмсин приходила к ней снова и снова, как порождение её разваливающегося, как разлагаемая плоть, мозга. Видение в облике самой прекрасной женщины — искуситель, мучитель, который своими появлениями вселяет призрачную надежду, а потом бьет в самое сердце. Напоминание о совершенных ошибках. Об одной ошибке. Самой ужасной. И она должна была спросить.
Ведь она не настоящая, это милое местечко, где призраки живут бок о бок, не настоящее. Но сердце сладко ноет, пока рука в её руке, пока носа касаются запахи соли и шалфея… пока Тэмсин смотрит на неё вот так, влюблённо, как при жизни, и так, будто знает, что они снова встретятся — и не в смерти, а при жизни. Точно Тэмсин готова совершить невозможное и ожить ради Рэн.
— Почему ты возвращаешься?
Ведьма ответила без капли сомнений:
— Потому что волнуюсь за тебя. Потому что я люблю тебя.
Её окатило ледяной водой. Рэн убрала руку, отстранилась. Сердце яростно билось между ребрами, причиняя невозможную боль. Будь у неё возможность, она бы вырвала его из себя, лишь бы не чувствовать тепла от этого долгожданного, давно не слышимого, вечно нужного «Я люблю тебя». Сколько времени она мечтала произнести эти слова для Тэмсин! Сколько лет с момента расставания! И как желала однажды услышать их от Тэмсин, хоть они были уже не вместе, как смотрела на неё умоляюще, извиняюще, глазами, не словами, прося лишь об одном — услышать голос Тэмсин, складывающий звуки в эти слова.
«Ради чего я принесла нас в жертву? — подумала Рэн, чуть не плача. — Чтобы ты выжила. А ты умерла, и произносишь эти слова только теперь, у меня в голове… мертвая…».
— Рэн, — произнесла Тэмсин. Она вытянула к ней руку, словно думала схватить, но так и застыла. Сжала пальцы в кулак, опустила. Рэн увидела, как разочарование и обида потушили огоньки её глаз, и на миг она подумала, что поступать так даже с собственным видением — жестоко. Ведь это та самая Тэмсин, которая страдала от неведения, до изнеможения копалась в себе, ища причину внутри, пока не сдалась. Та самая Тэмсин, которая умерла случайно, глупо, но все же успев спасти остальных. — Я ведь не хотела тебя пугать. И знаю, что ты думаешь, будто я всего лишь часть твоего сознания, поэтому слышать от меня слова, которые ты слышать не хочешь, неприятно. Только ты должна понять, что я не желаю тебе зла. Я волнуюсь о тебе.
Рэн поморщилась. Эти слова ударили её, как кулак.
— Я знаю, что при жизни ты продолжала меня любить, — сказала Рэн. — Я видела это… каждый раз, когда ты смотрела на меня, или когда говорила со мной или обо мне.
Тэмсин склонила голову, дабы Рэн не видела её лица. Но Рэн видела. У неё было выражение как тогда, когда Рэн добивалась от неё, кому принадлежал дневник, читаемый ею в поисках темной ведьмы. Это произошло больше десяти лет назад, однако Рэн помнила все от и до: от дня, когда Тэмсин навела иллюзию, превратив какой-то мусор в монеты, и заплатила ими Рэн за куриные яйца, заканчивая тем, как они подстригли её неприлично длинные волосы. И она запомнила это лицо. Замешательство и обида, будто Тэмсин обидело то что Рэн все видела. Может, она хотела скрывать свои чувства? Пыталась, лишь бы не делать ситуацию ещё хуже?
— Было заметно? — спросила она наконец.
— Особенно когда Лэйло горел и когда я бросилась за отцом и вернулась с ним, ты обняла меня и даже потянулась поцеловать, — не удержалась Рэн, и печаль, сковавшая её голос, дрогнула. Нежность при этом воспоминании захлестнула её и оказалась сильнее, важнее досады. — Ты сделала вид, что хотела стряхнуть с меня сажу, но я все поняла, Тэмс.
Разговор зашел куда-то не туда. Рэн не хотела вспоминать, а все равно… рядом с Тэмсин мир для неё расцветал, обретал объем и обрастал реальностью. Он не казался враждебным, залитым кровью, бесприютным к глупой женщине, к глупому маленькому истоку вроде неё. Он становился и обычным, и самым чудесным. И хотелось вспоминать, смеяться с воспоминаний и купаться в любви. Пусть страшно. Пусть не хочется страдать потом от тех отрезков прошлого, которые сделали больнее всего. Но, благо, Рэн собралась с силами и уняла все тепло, каким владела — избила, как собаку розгами, подобная самому жестокому хозяину на свете, и загнала в темный угол, лишь бы собака никогда не видела ничего ярче кромешной темноты, и прожила так всю жизнь. Так она загнала саму себя.
— Но ты все равно мертва. А если это так, то бессмысленно разговаривать, — отчеканила она. — Я говорю сама с собой. Это не ты. А если бы была ты…
— То что?
Рэн замолчала. Она не знала, что ответить, ведь в сердце уже жила надежда, что это настоящая Тэмсин, тот остаток, который люди называют духами. Она хотела броситься к её ногам, объяснить все, попросить прощение. Хотела поклясться, что последует за ней, если это действительно Тэмсин. Рэн бы отдала на свете все, всю себя до капли, только бы сказать правду и перестать собственноручно ранить её, ранить, пока и любовь ведьмы не иссякнет. Но если это не Тэмсин, к чему себя мучить ещё больше? Не проще ли убедить саму себя, что никогда не любила Тэмсин? Что не желала с ней ни будущего, ни семьи?
Верно, Тэмсин расценила её молчание иначе. Взгляд ведьмы похолодел, побелела кожа. Она потухла, как спичка в ветер, и надежда, которая все чудилась Рэн, пропала. И Рэн почувствовала от этого ненависть к себе. Но голос Тэмсин звучал все также спокойно, словно ничего не произошло. Даже с долей иронии.
— Я надеялась. Ты права, если так подумала, — сказала Тэмсин. — Ничего. В конце концов, я не более чем часть тебя, поэтому по-настоящему любить и верить я не могу, — а потом, вымученно улыбнувшись, перешла к делу: — Я позвала тебя, как и все разы до этого, чтобы поговорить. Ты можешь считать меня кем угодно, но мне это важно. Важно, чтобы ты понимала. Связаться с тобой сложно. Сложнее, чем все что я делала до этого. И дело не только в том, что ты, похоже, не спишь, но и в том, что связь глушат. Думаю, я единственная, кому удалось столько раз прорваться через защиту и затащить тебя сюда. Поэтому, как я уже говорила, не делай глупостей.
— Ты тратишь столько сил только ради того, чтобы знать, в порядке ли я, и брать с меня обещания не делать ничего глупого — что бы это не значило? — уточнила Рэн.
Тэмсин серьезно кивнула. Она не шутила. А главное, она считала это оправданным.
— Совершенно верно.
— И что за глупости я не должна делать? — теперь уже Рэн впустила в голос немного едкого сарказма.
Также серьезно, Тэмсин произнесла:
— Мучать себя голодовкой и недосыпом. А ещё отталкивать людей, которые любят тебя и хотят помочь.
Даже выдуманная Тэмсин отчитывает её. Как в молодости. Они были совсем девчонками, только одна — без чувств, а другая чувствами переполненная. Резкая, грубая Тэмсин, не способная на сострадание и веселье, легко узнавала все тайны души Рэн и указывала на них. Она отчитывала её за незнание магических законов, за сентиментальность, за желание учиться. За все. Даже за то, что однажды Рэн поверила говорящей лягушке, которая просто хотела и её саму сделать лягушкой. Конечно, когда сердце Тэмсин оттаяло, и чувства вернулись к ней, колкостей в свой адрес Рэн не слышала — невозможно любить человека и вечно указывать на косяки, не видя ничего хорошего. Но сейчас слышать новую порцию порицания все равно что позволить себя обстрелять камнями.
— Я не знаю, что происходит у тебя, — говорила Тэмсин. — Но я знаю тебя и не сомневаюсь, что сейчас ты делаешь глупости.
— Я так не делаю! — запротестовала Рэн.
— Делаешь. Я же вижу.
Рэн хотела закричать. Хотела выпотрошить содержимое своей едва горящей, как умирающий светлячок, души, чтобы высказать что думает об этой ненастоящей Тэмсин и что думает о настоящей. Секунду — и все прошло, и она вдруг поняла, что злится совсем не из-за сказанного, а потому что Тэмсин была права. Права и, главное, сама это прекрасно понимала, и старалась уберечь Рэн. Кулак осторожно разжался, и вместе с ним напряжение внутри. Пропали, не оставив после себя ничего, не произнесенные обидные слова, и Рэн почувствовала как горят щеки от стыда.
— Прогуляемся? — не дождавшись ответа, предложила Тэмсин.
Исток согласилась.
Странным был её сон. Огромные крепостные стены возводились здесь рукотворно, без помощи магии и технологий, ковались из редкого металла и камня орудие боя и доспехи, тренировались люди — тренировались для сражения, но какого, Рэн не знала. Было ясно, что готовятся они очень давно. И все выглядели уставшими, заспанными, но довольными, ведь каждый занимался своим делом и ради чего-то важного и общество. Обстановка была как в улье или в муравейнике, где никто не сидит без занятия и вкладывает крупицу себя. Рэн боялась, что это не сон, и уже стала задаваться вопросом, для чего мертвые в самом деле это делают, но так и не ощутила никакой магии — ни запаха серы и кислоты, ни запаха меда и вереска. Здесь ничего не было. Никакой магии. А значит, это не более чем странный сон, по закоулкам которого её вела проекция Тэмсин. И пока она шла, порой видя знакомые лица — лица тех солдат, кого потеряли в последних сражениях, — то вспоминала свое прошлое. Их прошлое, совместное.
Помнила ли Тэмсин, как однажды гадала Рэн на картах таро и по кофейной гуще? Тогда, в «Горемыке», еще когда они и не думали сбегать из Академии. Она обещала им совместное будущее и дом, где они поместятся вдвоем. И страну из стекла. И лабиринт, пахнущий розами. Она обещала великие свершения и счастливый финал — они всегда будут вместе… и у них все будет хорошо. И отчасти Тэмсин угадала верно, а отчасти нет. Она видела гаражи, которые воняли от мусора и благоухали кустами роз, и дом, затерянный среди них, только он принадлежал Рэн и её друзьям, ведь Тэмсин к тому моменту уже погибла. И обещала великие свершения, это тоже правда — они за все эти годы сделали много невероятного и совершили десятки подвигов. Но сделало их это счастливыми? Нет. Счастливыми они были с друг другом.
А помнится ли?..
Рыжий, вовсе не фиолетовый шалфей, полыхал, как огонь, и пах он свободой и свежестью, пьянящей, как глоток вина. Она не могла надышаться: невозможность перестать дышать шалфеем и любоваться переливами пламени на его мягких стеблях была сравнима с необходимостью закричать при первом вдохе. Рэн улыбалась, глядя, как Тэмсин заходит в море рыжего шалфея, а потом, смеясь, оборачивается… и бежит. И когда они столкнулись, Рэн рассмеялась, а Тэмсин схватила её, сжала в объятиях и закружила, и Рэн закричала, смеясь, сжимая руки на её плечах и сгибая ноги, как при прыжке, и летела пыльца, летели возгласы в прозрачном воздухе, летели её волосы и волосы кружащейся Тэмсин, как два змея.
— Тэмсин, ну отпусти меня, ты ведь спину сломаешь!
Ведьма смеялась. По-ведьмовски, безумно, весело, заразительно. Она не дала Рэн запротестовать и снова завизжать — все ещё держа на руках, наклонила к себе, и их губы встретились в страстном, чувственном поцелуе, словно Тэмсин не просто любила этим движением, а любила так, что хотела бы отдать Рэн весь воздух своих легких или выпить её саму без остатка: её присутствие, её любовь. Рэн удивлённо замолчала, красная, как мак, было отстранилась, но лишь за тем, чтобы прижать ладони к её шее и снова поцеловать: губы прижать к губам, вжаться лицом в лицо, словно намереваясь заставить Тэмсин забыть, как дышать, сжечь её изнутри, попутно сломав нос и скулу.
— Чертова ведьма! — качнувшись назад, произнесла Рэн.
Наверняка помнит. Какой Тэмсин была счастливой в тот день! Как будто не могла нарадоваться вернувшимся чувствам.
Ведьма шла рядом, изредка посматривая на Рэн, как когда-то Рэн посматривала на неё — с обожанием, нежностью и опаской, за которой таился страх быть отвергнутой. Исток слишком хорошо выучила эти взгляды и что скрывается за ними, и потому волна сострадания всколыхнулась в Рэн. И надежда не давала Тэмсин отчаяться и уйти. Если, конечно, порождения сна умеют надеяться. Ведь, уйдя, она бросит Рэн — по той же причине, как бы порой ни было сложно, Рэн оставалась с Тэмсин, и не признавалась в этом даже себе.
Во рту стало кисло. Надоело… Как надоело! И сама Рэн надоела себе, и её запутавшиеся чувства, и сопротивление. Почему бы не ослабить хватку? Не свалиться в эти пучины? Ведь вот она, её мечта, причина всех поступков — эта женщина. Можно просто упасть перед ней на колени и сознаться во всем. Попросить остаться в этом странном сне, поверив в его правдивость… Но если она сдастся, как она закончит начатое? Как выполнит свой долг Рыцаря, как вернется в родной мир, к тем двум людям, с которыми она ещё связана? Она должна позаботиться об отце и сообщить Марлине последние новости. И должна жить, чтобы те, кого она оставила позади, жили в её памяти.
Когда от ганзы осталось лишь пятеро человек, пять женщин, осиротевших и потерявших цель, они придумали план, как все можно исправить. Признаться, это была идея Фриск — самой, по мнению Рэн, чокнутой из ганзы, и Рэн с Элисон и их подругой Захаррой вписались скорее от беспомощности и желания что-то сделать, нежели из-за искренней веры. Она говорила, что знает способ всё переиграть, заставить само время течь в обратном направлении, и убеждала в этом остальных, пока под её натиском не сдались остальные. Она искренне верила, что им с возлюбленной, Одри, удастся выжить в чернильном мире, пока Рэн и Элисон будут прикрывать тыл, и найти этот способ, ведь в таком случае все погибшие вернутся к жизни. А недавно Рэн отнесла её труп в морг, так и не найдя второе тело, и потеряла последнюю надежду. Хотя её, этой надежды, и так было совсем немного. Скорее — ни чем не подкрепленная слабая вера, которая, если к ней возвращаться, могла облегчить скорбь.
Бессмысленно надеяться. Но и сдаваться нельзя, и это хуже всего.
— Если что, я не отчитывала тебя, Рэн, — сердце екнуло при звучании тихого доброго голоса. — Я лишь хотела, чтобы ты понимала… понимала, что это не выход.
Она сгорбилась.
— Я знаю, Тэмсин, — она позволила любви просочиться в свой голос. Совсем чуть-чуть, чтобы дать понять — она не в обиде. И тихо, совсем тихо: — Я знаю, милая.
Рэн не посмотрела на неё. Не смогла. И снова — воспоминание. На сей раз они смотрят друг на друга, переплетя пальцы, и их распущенные волосы огненными и черными лужами растекаются по кровати. Они не могут отвести взгляда. Рэн забыла как дышать, как говорить, она могла разве что задыхаться от осознания своего счастья, а спустя много лет не понимать, как она могла позволить себе все оставить позади. Ведь они нашли друг друга, уже не надеясь ни на что — две одиночки, живущие худшие свои жизни, лишенные любви, наказанные за что-то судьбой. Как отражения, похожие друг на друга в чем-то общем, видном лишь им двоим.
Они напоминали расплавленную медь и тень, отбрасываемую её отблесками — черное и рыжее, ворона и крапивник. У одной глаза карие, у другой — зеленые. Одна отмечена созвездиями веснушек, у другой кожа гладкая, как лёд, но совсем не холодная, а наоборот… она теплая. Самая теплая на свете. И Рэн глядела на Тэмсин в немом ожидании, надеясь когда-нибудь получить то излучаемое Тэмсин тепло, раскрыть, как крылья, те ещё дремавшие чувства, которые могут быль разбужены при особой обстановке. Как хорошо… Как спокойно лежать с нею вместе, словно единое целое, и мечтать, мечтать, что однажды Тэмсин одарит её чем-то большим, и Рэн ответит — ответит всем, что у неё есть. Она видела чудные картины — пляску теней на стене, жаркие поцелуи и их, обнаженных и готовых к новому шагу, таких одинаково измученных нетерпением и желанием, и особенно её ведьму, все такую же любящую, но к тому же грубую, грубую по-ласковому. И Рэн не могла дождаться.
— Раз уж я просто часть тебя, — заговорила Тэмсин. Задумчивая, она прошла мимо двух работяг, которые ни на неё, ни на Рэн даже не взглянули, словно их здесь и не было. — Я могу пооткровенничать? В конце концов, теперь за это мне ничего не будет, — и, когда Рэн кивнула, продолжила: — Ты помнишь того черного кота, которого подкармливала? Мы его ещё потом приютили…
— Да, помню, — с горечью сказала Рэн. — Когда мы расстались, он остался с тобой.
Тэмсин некоторое время молчала, и её тяжелый взгляд, исполненный тоски, на миг стиснул Рэн грудь, как лозы хищного растения.
— Он умер около года назад. Я так и не смогла тебе сообщить. У меня… не было сил. Рядом была Марлина, когда он умер, но хоронила я его в одиночку. Я оставила его в море. Помнишь, как он любил плавать?
С трудом подавив всхлип, Рэн кивнула. Впрочем, зачем плакать, подумала она — если он умер, то у скорби вышел срок годности, а если не умер, и это выдумка больного мозга, он останется у своей любящей тетушки или вернется к Рэн. Ланселот… их маленький морячок! Единственный кот в округе, который не просто не боялся воды, а любил её и умел в ней плавать, будто рыба. Любимый черный сорванец, которого вдруг не стало, и Рэн об этом узнала слишком поздно.
— Ты не злишься? — осторожно спросила Тэмсин.
— Будь я на твоем месте, — призналась Рэн. — Я бы тоже не смогла сказать.
Тэмсин остановилась перед неким домом, одноэтажным и с крыльцом. Крыша — побитая, с выбоинами, в тонах шоколадного кожаного переплета. Вокруг него теснились, как нарастающие холмы, сугробы. Снег, всюду был снег, что бы ни делали уборщики с кривыми лопатами, соскребая лёд с мостовой. Он сверкал звездной пылью — точно также сверкала в родном мире трава, усыпанная утренней росой. В окнах мельтешили тени: о чем-то разговаривали, наверное, спорили.
— Почему тебя никто не видит? — поинтересовалась Рэн.
— Потому что я сплю, — пожала плечами Тэмсин. И с усмешкой сказала: — Не удивляйся! Мертвым тоже нужен сон. Тем более, только во сне я могу сконцентрировать всю свою магию и ненадолго прорвать завесу. Поэтому и тебя никто не видит, ведь ты также спишь. Мы — две иллюзии, осколки душ с ошметками сознания, которые встретились на тонкой и острой, как нож, границе между жизнью и смертью. Единственное, что доступно в условиях, когда нас всячески глушат. Хочешь зайти? Это мой дом. Наши опять о чем-то спорят. Ты хочешь их увидеть?
Искушение было слишком велико — тем более, некоторые силуэты она узнала. Узнала низкую Гетти, коренастую девчонку, которая с рыболовным ножом могла сражаться против лучших мечников, и Генри — пожилого человека, у которого всегда можно было спросить совета, а главное, он сохранял здравый рассудок когда остальные поддавались панике. Рэн сдавило горло, и ей захотелось броситься к ним, увидеть воочию, а потом помчаться к Марку, если он был где-то поблизости, и заключить в объятия, повторяя, как ей жаль, что она не спасла его, как она сожалеет, что по её вине их команда, которую Марк возглавил, распалась. Но некая сила удержала Рэн на месте, и она так и не переступила порог. Стыд? Нет, никакого стыда. Неверие? Как раз наоборот… Рэн уже была готова расстаться с разумом, дабы поверить, и убить себя, лишь бы не просыпаться от сладкого сна…
Нет, она боялась, что стоит сделать этот шаг, и она проснется. Как желания прямо сейчас признаться Тэмсин в своих чувствах, оплакать Ланселота и быть любимой, в тепле и безопасности родных рук, окруженная ведьминым запахом. Раствориться в уюте домашнего очага, в блеске карих глаз. Притвориться, притвориться, будто все это правда, и скоро все, кого Рэн любила, будут снова вместе.
— Не могу, — проронила она.
— Хорошо, — увидев её состояние, Тэмсин взяла Рэн за руку — и её прикосновение, точно дыхание магии на душу больного мором, согрело сердце. Также, как говорила, как шла, Тэмсин сделала это осторожно, ненавязчиво, а потом погладила костяшки её пальцев второй рукой и ободряюще улыбнулась. Рэн хотела бы смотреть на эту улыбку вечность и никогда не вынимать руки. Ведь это Тэмсин, живая, как Рэн запомнила её, и лишь её прикосновения могли успокоить и помочь. Когда она подумала об этом, ведьма потянула её за собой, видимо, к деревянной скамейке, которая стояла в паре метрах в стороне. — Пойдем, присядем. Поговорим? Что бы еще ты хотела услышать?
Рэн провела пятерней по апельсиново-ярким волосам.
Льда слишком много. Наверное, недавно был дождь, размывший снег до состояния воды, которая вновь затвердела. Ноги не слушались, но шли, скользя, словно в самом деле ступали по льду. Женщины сели. Рэн не заметила, однако её руки ещё были в ладонях Тэмсин, и не видела сквозь гриву рыжих волосы как ведьма сочувственно смотрит на неё. Она сочувствовала, ощущая боль Рэн как собственную. Рэн эти прикосновения напомнили о дне после ночной битвы в Монтауке. Тэмсин сплела её магию с собственной, а потом, когда она превратилась в один сплошной луч нежного света, направила его в Рэн, и полученные царапины и синяки пропали. Рэн купалась в ощущении покоя, в любви, с которой Тэмсин ткала для неё свое заклятие, подпитанное магией истока. Ни с кем связь Рэн не была столь прекрасной и приятной, как с Тэмсин — никому магия внутри неё не поддавалась с тем же рвением, как ведьме.
— Я бы хотела выяснить… — Рэн не знала, что хотела услышать. — Чего ещё я не знаю?
Спутница ненадолго задумалась. Щелкнула пальцами, сказала, игриво сверкая глазами:
— Помнишь тот Йоль, когда мы собрали наши семьи? Я тебе не рассказала, что после того, как твой отец заставил меня выпить до дна его настоечку, он потом все утро держал меня за волосы, пока я материлась и облебывала наши клумбы.
— А я думала, это он и был.
— А он был следующим на очереди.
Рэн улыбнулась. Странно, но от этого мерзкого и дурацкого рассказа ей стало легче.
— Тебе совсем не идет быть веселой, — призналась она. — Но спасибо, что развеселила. Я ценю это.
Так они и сидели. Тэмсин рассказывала истории обо всем на свете, о хорошем, о грустном, о трагичном и веселом, а Рэн слушала её, сгорбившись на замороженной, как застывший в янтаре комар, кованой скамейке. Она даже не заметила что её голова очутилась на плеча Тэмсин — она внимательно, порой даже затаив дыхание, слушала что Тэмсин вспомнит в этот раз. Она не была ни разговорчивой, ни веселой, совсем нет. Тэмсин была полной противоположностью общительной и бойкой Рэн, и часто и с ней самой она с трудом перекидывалась и парой слов, и часто по утрам встречала её хмурой лохматой тучкой. Уделом Тэмсин были действия. Обязательно вытереть стол перед завтраком и полить цветы, поцеловать Рэн в левую щеку, на которой, как заявляла Тэмсин, было на две веснушки больше, разгладить любимую юбку Рэн, ласково пройтись указательным пальцем по косточке, соединяющей большой палец Рэн со всей рукой. Она могла мановением руки приказать метле прибрать пыль, а могла убраться самостоятельно, и обязательно до того, как Рэн вернется с рынка. Или, к примеру, потратить большие деньги на невероятно вкусные конфеты.
Однако сейчас молчать было нельзя, и Тэмсин делала все, что было в её силах, как бы неуклюже ни звучали её хриплый голос вкупе с короткими, а порой длинными и путанными фразами. И Рэн не могла насытиться. Тэмсин была одновременно и ужасной рассказчицей, и лучшей.
«Знала бы она, что не только она продолжала меня любить. Даже когда я бросила её, мое сердце звучало в унисон с её сердцем. И пусть я знаю, что все это неправда, и я сейчас сплю в Городе Разбитых Мечт, мое сердце до сих бьется и зовёт это сердце».
Она хотела сказать, что тоже любит её — плевать на все, плевать на собственные страхи утонуть ещё и в гребанном безумии, лишь бы с ней, лишь бы увидеть как счастье поглотит Тэмсин, и она поймёт, что все её усилиями никогда не были напрасны. Пусть знает, думала тогда Рэн, ведь так или иначе она услышит правду, и правда исцелит её. Но когда она приготовилась сказать, слова замерли в горле. Как можно одновременно испытывать и радость, и горе, и стыд, и обиду? Все вместе, такое не сочетаемое, что на душе дурно. Рэн просто терялась, какие слова подобрать, и стоит ли.
Тэмсин давно замолчала. Не привыкшая говорить, она быстро иссякла, и теперь мир вокруг истока и ведьмы покрылся тишиной, словно инеем. Рэн не замечала молчания, не видела в нём ничего противоестественного. Напротив, кажется, сон, где мертвая Тэмсин сидит с ней посреди крепости призраков и молчит, это самое нормальное, самое естественное, что случалось с ней за все минувшее время. После того, как она оттолкнула Тэмсин, и жизнь пошла по наклонной, она ни разу не чувствовала себя на своем месте. А теперь чувствует. Как янь, воссоединившийся со своим инем. Рэн посмотрела в её сторону, и внутри все гулко забилось от любви и тоски, насколько часто она смотрела на неё, пока она не видит, и мечтала обнять и поцеловать, как они целовались раньше… каждый день, сбивая дыхание. Рэн искренне завидовала парам, которым не приходило жутких пророчеств, вынуждающих их отказаться от любви ради спасения родных. Рэн уже много раз жертвовала собой, своими чувствами и желаниями. Ей надоело. Она устала. Она просто хотела быть счастливой, завести семью и состариться вместе с любовью всей её жизни, но судьба явно им не благоволила.
— Я читаю твой дневник, — сказала Рэн. — Ты же не против?
Тэмсин задумчиво покачала головой. Лицо у неё прояснилось, будто слова Рэн о чем-то напомнили.
— Вовсе нет. Мертвым дневники ни к чему.
— И ты не против, что я узнаю твои тайны?
Печаль отразилась на её губах. Рэн подумала, печаль как березовый сок — прозрачный и вяжет рот.
— Я в таком положении и отошла в мир иной в таком возрасте, когда хочется посвятить все свои тайны тому, кто этого достоин, — просто ответила Тэмсин, наверняка не заметив как вогнала бывшую возлюбленную в алую краску. — Поэтому читай на здоровье. Главное, чтобы ты не делала этого от одиночества, ведь ты далеко не одинока.
— Откуда ты знаешь, что я испытываю? — вздохнула Рэн.
— Либо, потому что ты это ты, либо потому что я — часть тебя. Если бы все вышло по-другому, и я перестала тебя любить, я бы все равно невыносимо скучала без тебя. Надеюсь, это относится и к тебе, — наверное, Тэмсин подумала, что перегнула палку, потому что резко замолчала и понурила голову. Она уставилась на свои пальцы, длинные и ловкие, как полагается любой уважающей себя ведьме. И Рэн осознала, что ей, наверное, не хватает вороньего кольца.
«Знала бы ты, — пронеслось в мыслях. — Что я не чувствую одиночество. Я чувствую вину, стыд и сожаление. Ведь если бы я не бросила тебя, все случилось по-другому. И если бы я успела сказать, как люблю тебя, ты бы умерла счастливой. А если бы я напрямую влияла на судьбу, я бы поменялась с тобой местами».
Как полагается ведьме, она была скрытной — и привыкла скрывать все свои обиды, словно они ничего не значили. Так она поступила, когда Рэн бросила её, хотя могла бы устраивать истерики, пытаться вернуть её ещё настойчивее, чем раньше, ревновать к новым потенциальным партнерам, как ревновала Рэн, осознавая, что рано или поздно у Тэмсин точно кто-то появится. А она и слова плохого не сказала и не поднимала эту тему. Рэн видела множество пар, и ни одна из них не была идеальной, но многие из них решали дело разговором, были честны с друг другом. Тэмсин же предпочитала скрывать свою боль, если знала, что она разозлит или ранит Рэн, или нанесет вред их отношениям.
И вдруг пришло осознание. Если она промолчит, то слезы, которые неожиданно накатили из засады, задушат её. И она справилась с собой, сказав честно, без оправданий:
— Я скучаю по тебе каждый день. И твой дневник — единственный способ представить тебя рядом. Мне невыносимо тебя не хватает.
Тэмсин хватило такта не задавать вопросов. Как ей не хватает её, как подруги или возлюбленной? Почему Рэн так важно сохранить память о человеке, которого она разлюбила? Зачем Тэмсин быть рядом в фантазиях Рэн, если Рэн и хотела, чтобы Тэмсин держалась от неё подальше? Да потому что это все сон, безумный сон перед лихорадкой, которая предшествует паданию в бездну хаоса. И после кошмара, так и не сказав воображаемой ведьме важного, не простив себя и её, Рэн проснется сумасшедшей. А пока она наблюдала за зарождающимся огнём в глазах Тэмсин, за надеждой, которую дала ей и от которой той предстоит отказаться.
Ведьма оставила вопросы при себе и стремительно потушила огоньки во взгляде. Сжала и разжала кулак, думая, наверное, будто Рэн не заметит.
— Я тоже скучаю по тебе, — сказала Тэмсин и, давясь сожалениями, через кипящие внутри чувства закончила: — Но не так, как скучаешь ты. Впрочем, ты и сама это наверняка знаешь. Тем более, ты считаешь меня плодом своего воображения, и мне, наверное, нет смысла говорить тебе всего этого, — она встала, размяв плечи, выпрямила спину. Теперь её осанке могли позавидовать самые гордые ведьмы из существующих. — Но мне приятно знать, что ты вспоминаешь меня.
Рэн показалось, она хочет уйти, поэтому, не соображая что делает, поднялась и схватила Тэмсин за руку, дернула, словно окликая — сил не хватило развернуть к себе. Слезы застилали взор, вибрирующий, как рык, вопль разрывал грудь, но она боролась, боролась, чтобы просто не наброситься на Тэмсин.
— Что-то случилось? — с беспокойством спросила та.
— Нет. Все в порядке, — постаралась Рэн звучать убедительно. А потом вспомнила, что Тэмсин видит её насквозь, и невесело рассмеялась. — Нет, я не в порядке. Я будто схожу с ума, как ты явно хотела подметить. Но и я рада была тебя встретить.
— Пусть это все не по-настоящему? — уточнила Тэмсин.
— Пусть и так.
Они уставились друг на друга — тьма ночи и яркий огонек, зелень во взгляде и кофейная гуща. Два одиночества, что однажды встретились, чтобы спасти мир, мечтавшие его изменить, но вместо этого изменившиеся сами. Вся череда событий и мыслей пронеслась перед Рэн, как радуга, появившаяся после дождя, дабы вдруг скрыться под толщей туч. Тэмсин не отводила внимательного взгляда, в котором таяли многие истоки до неё, и только она, кажется, растворилась без остатка. Рука её, обычно легкая и быстрая, сейчас двигалась с трудом, как окаменевшая кость. Тэмсин потянулась к ней, к руке Рэн, и Рэн ощутила как дыхание становится медово-густым — ведь её любимая ведьма хочет коснуться её… но в последний момент остановилась.
Рэн читала в её глазах сожаление, сродни собственному, и тоску от того что невозможно вернуть и никогда не получится сделать. О чем она думала? Об их первой встрече? О первом настоящей поцелуе? О заложенном кольце и не сбывшихся мечтах? Задыхаясь от любви и печали, Рэн желала знать ответ на этот вопрос, как ни на какой другой. Она задыхалась без этого, задыхалась без любви… без Тэмсин. Она бы согласилась заново носить черную ленту на шее, если это значит снова быть связанной с ней узами прочнее договоров на крови, вплести её судьбу в собственную. Она бы сделала все. И делала, чтобы Тэмсин продолжала смотреть вот так.
На миг и та, и другая взглянули на губы — у одной приоткрытые от частого дыхания (и их захотелось закрыть и согреть живым поцелуем), у другой сомкнутые, алые от мороза, — и тут же отвели, притворившись слепыми. Словно Рэн не видела, куда с желанием и болью смотрела Тэмсин, а Тэмсин посчитала встречный взгляд случайным.
— Мне, вероятно, пора просыпаться, — сказала Рэн. — Ты разве не устаешь, поддерживая связь?
Будто собираясь изначально ответить иначе, Тэмсин сбивчиво ответила — и ответила, до сих пор глядя на Рэн:
— Когда я проснусь, я буду чувствовать себя как расшибившаяся в лепешку муха. Но это важно.
— Что — важно?
— Чтобы ты была в порядке, — она постаралась сказать это бесстрастно, а Рэн и так услышала всю скрытую за словами заботу. И Рэн кивнула, напоследок все-таки взяв Тэмсин за руку, как исток хватается за ведьму. Но никакого всплеска магии не случилось.
***
Рэн проснулась давно и все равно навязчивые мысли терзали её, не переставая, словно именно сегодня были обязаны добить её. Под одеялом холодно, без него жарко. В спальне кагорты — мало людей и все спят, хотя ещё пару дней назад царила бы невероятная оживленность. Они несли потери, и часть друзей уже никогда не вернется, а другая вернется, но травмированная телесно и умственно, и перестанет быть собой. Уголком глаза Рэн подмечала, сколько оставила пустых кроватей война, но всем остальным существом насильно была привязана к мыслям о Тэмсин и остальных, кого потеряла. И думала она, что, если это правда, если все погибшие обретают новое пристанище, в котором она ненадолго побывала, то Рэн обязана умереть. Ведь тогда она будет вместе с любимой. Навсегда. И, может, переборет свой страх. Только вряд ли Тэмсин польстит такая самоотверженность. Она скорее возненавидит Рэн за то, что и она погибла, погибла намеренно. Так что лучше вернуться к самому логичному объяснению происходящего, самой актуальной — это сон, и, умерев, Рэн просто исчезнет, ничего не добившись. Но зато больше не будет чувствовать её руки и дыхание на лице… перестанет видеть, как наяву, чарующую улыбку — самую добрую улыбку на самом суровом лице! — и глаза… Впрочем, лучше ли эта участь той, которую ей уготовили? Жить и любить того, кого уже нет. Мечтать о ней, но избегать снов, где они могут быть вместе, ведь каждая мечта неизбежно приведет к потере себя. Поэтому Рэн сжалась в комок, обвила вокруг запястья длинные рыжие волосы и дернула, дернула со всей силы, что не делала очень много лет. Боль вспыхнула, огнём растеклась по затылку, потом загорелась ещё сильнее, это Рэн опять дернула. И дергала, пока видения не заволокло кровавой пеной, и вместо них не появились другие, порожденные её собственной волей. Прошлое и настоящее поглощали друг друга, подобно змею, а может, это были фавны, танцующие вокруг костра вечности? Лихорадочные мысли поглощали её, ибо вой разбитого сердца был силён, а страх — неубиваем. Ей чудилась Тэмсин, что подходит к постели, чтобы привычным движением убрать волосы с лица, и она слышала её голос сквозь толщу темного тумана… Сильнее всего на свете Рэн хотела заключить её в свои объятия и целовать, целовать пока не кончатся силы, и чтобы потом Тэмсин уронила её на землю и прильнула к шее. До самого подъема тревога снедала её, разрушая внутренние барьеры. Она меняла позы, до рези в горле глубоко дышала, считала барашков, но ничего не помогало. Только когда их криком стали будить, призывая часть в дозор, а часть на вахту у ворот, Рэн поняла, что это, наверное, ненормальная реакция на сон. Она чувствовала себя тяжело больной, и сильнее всего болело сердце. Может, попросить успокоительные или транквилизаторы? Тогда она уснет, встретится с Тэмсин, и все станет хорошо. «Не делай глупостей, Рэн. Не делай глупостей… Важно, чтобы ты была в порядке. Ты обещала мне». Она вспоминала, как Тэмсин держала её за руки, когда целовала ниже живота. Или как околдовывала молодой плющ, чтобы он блуждал по обнаженному телу, и касалась губами её грудей, пока Рэн не застонет. А ещё вспоминала фиолетовые розы, которые она прислала когда Рэн сильно болела, и как плакала, позволяя гладить себя по волосам, когда после одного из сражений чуть не лишилась уха и жизни. То сражение в лабиринте потерянных вещей, одном из самых загадочных мест чернильного мира, было ужасным — десяток искалеченных, уставших от бега пришельцев из разных миров, которые едва знакомы, против них около сотни. Мертвые и живые теснили их, окружали, гнали, как скот, убивая друг друга и пытаясь убить их. Рэн до сих пор с содроганием вспоминала битву. Зато, подумала Рэн, умирая от жара, тогда собралась наша команда, наша ганза, а Тэмсин давала себя утешать. Она провалилась в новый беспорядочный сон. Он гнил, как труп, припекал кожу и был страшно тесен, но как бы Рэн ни боролась, стараясь выбраться, она оставалась там. И лишь слабые проблески звездного света — память о первой совместной ночи с любимой, смех друзей, запах дома, — помогали не падать духом. Она цеплялась за просьбу Тэмсин, за звук голоса, и обещала себе выбраться. А потом снова падала, и место, где раньше кровоточило сердце, занимал свет. — Почему ты еще не сделала мне предложение? — спрашивала Рэн и гадала, это правда случилось или нет. — Мы уже год вместе… — Ты правда думаешь, что я стану ждать так долго? Я начала собирать деньги, будет тебе твое кольцо! — повторяла Тэмсин, лаская Рэн, как ластящуюся настырную кошечку. И тепло привычно разливалось по плечам и шее, когда она гладила её макушку. — А дети будут? Я бы хотела мальчика. — И дети обязательно будут, мы что-нибудь придумаем. А почему мальчика? По-моему, девочка лучше. Особенно если будет рыжая, как мама, и ведьма, как ещё одна мама. — А на свадьбу мы пригласим всех? Не только родных, но и друзей, которых обрели? — Мы даже кота пригласим, — с улыбкой ответила Тэмсин, коснулась пальцами подбородка Рэн и, нагнувшись, поцеловала её. Мягкие теплые губы казались согретым на солнцем пухом, сладким, пропитанным медом — эти губы хотелось целовать до исступления. — Все будет так, как ты захочешь. Клянусь, Рэн. Теперь ты сама будешь решать свою судьбу. А я — свою. Разве это не чудесно? — Чудеснее некуда, — не открывая глаз, ответила исток. Она потянулась к видению, но оно растворилось, стоило только занырнуть поглубже: разверзлась пропасть, и женщина кулаком полетела вниз. Крохотной каплей сознания она надеялась, что увиденное совсем не забытое прошлое, а увиденное будущее, и так как Рэн обладала пророческим даром, она могла узреть его. Ведь она знала многое, и все это в итоге сбылось, так почему не сбыться теперь? Почему бы Тэмсин не ожить? Не состояться разговору о совместной жизни, о свадьбе и потомстве, о друзьях и счастье? Рэн снова проснулась. Тяжелая, с шипящей от жара кожей, с костями, превратившимися в горячий кисель, она едва разлепила веки, под которые насыпало песка, и уставилась в полумрак. Царивший в пустой комнате сумрак преломлялся желтым лунным светом, тишину — прерывало ставшее слышным журчание чернил в реке, которая располагалась в километре от лагеря. Над ней возвышались двое, и один, в замызганном сером халате, явно был врачом. Он приподнимал её веко, дышал в ухо, потрогал лоб и пульс на запястье. Затем приподнялся, и его невнятное, как замыленное стекло, лицо обратилось ко второй фигуре. В ней Рэн безошибочно узнала главнокомандующую — ведь только у неё были серые стянутые в конский хвост волос и перевязь с мечом даже поверх обычной одежды. — Она не больна, — заметил врач. — Это… кхм, как сказать-то?.. Психосоматика. Кожа горит, но симптомов лихорадки нет, не замечено никаких зараженных ран, судя по пульсу и величине зрачков, никаких веществ она не принимала. Нервоз, усталость, самовнушение, это да… — А что за самовнушение, Воробей? — Думаю, она просто скучает по семье. Помнишь, не так давно другого с ног свалила ностальгия? Да, ты не поверишь, но и ностальгия может быть опасна. Слезинка зародилась под веком, смочила ресницы. Едва заметным ручейком стекла ко рту, и Рэн слизала её. Вода оказалась соленой, как и полагается любым слезам, но от того как ярко соль напоминала о безвозвратно утерянном, убивало. Она снова погрузилась в себя, не замечая, как через вату, которой будто заткнуло уши, доносятся голоса, не замечая, как они уходят, и перед этим главнокомандующая поправляет подушку под головой Рэн, точно заботливая няня. — Значит, скоро поправится? — Просто дай время. Я не умею лечить душевные недуги, но, во имя звездных предков, я точно знаю, что рано или поздно каждый приходит в себя. Это истина. Они удалились. И в темном проходе, в котором пропали они, появилась новая фигура. Со смолисто-черными волосами. Рэн повернула голову, невидяще уставилась на силуэт, и из приоткрытого рта на подушку потекла слюна. То ли от слабости, то ли от нахлынувших чувств. И потом, спустя долгое мгновение, коротко застонала — считай, похныкала, — и вытянула вперёд руку. Рука безвольно упала. Силуэт двинулся к ней, такой же размытый, как мир вокруг, поэтому виделось, что это и не человек вовсе, но некий дух. Может, и дух Тэмсин. Она пришла за любимой уже в её мире? Если так, то зачем, неужели забрать? Неужели она увидела, что Рэн не годна к жизни, и её время вышло? Будь так, это отлично, ведь Рэн не придется провести до конца своих дней сожалея об упущенных возможностях. Лунный свет прижег блуждающие по стенам тени. Из мглы, рассеивая туман сознания, появилась Элисон. Она шла вперёд, и даже сквозь вату в ушах слышался грохот её шагов и то, как резко он затих, когда она остановилась. Присела на корточки, мрачно посмотрела на Рэн, а после взгляд смягчился, и в янтаре её глаз зародилось привычное для неё дружелюбие. Она достала из-за спины миску супа, наверняка пресного, словно те немногочисленные овощи, плавающие на поверхности, залили водой и быстро вскипятили, не дав бульону напитаться соками. Рэн поморщилась, попыталась отвернуться к стене, ибо от вида еды её затошнило, но Элисон решительно удержала её за плечо. И тут Рэн прорвало. Без сил она взглянула на подругу, скукожилась, спрятала лицо за коленями и задрожала, как перед истерикой, а руки сами собой поползли к волосам. Все это время Элисон сочувственно наблюдала за ней, явно не зная, что предпринять. Она что-то сказала, Рэн её не расслышала. Потом поставила миску, села на её жалкую кровать, и заговорила, и пусть Рэн не слышала слов, она слышала голос — и она слышала, как сильно женщина хочет ей помочь. Более того, Рэн своим онемевшим языком что-то лепетала, и это что-то делало взгляд Элисон ещё более сочувствующим. — Мне так её не хватает… мне так их всех не хватает… — повторяла Рэн. — У меня наконец появились друзья, я только стала приходить в себя после того, как бросила Тэмсин, после того, как мой родной город сожгли почти дотла… а потом, потом… — Я знаю, — держа её за руку, говорила Элисон. — Ты не представляешь, насколько хорошо я понимаю тебя. Я ведь тоже лишилась всего, что давало силы двигаться дальше. Ну, — тут она улыбнулась дрожащей, неловкой улыбкой. — Кроме тебя и Захарры. А теперь ещё и этот мелкий говнюк… я не говорю, что тебе нужно не унывать, и ты имеешь право на скорбь, но… если ты помнишь, на что мы все были способны, когда были вместе, тогда ты знаешь, что рядом с людьми, которых ты любишь, ты можешь свернуть не только горы, но и целые миры! Разве не в этом весь смысл? «Не отталкивай людей, которые любят тебя и хотят помочь», — значение слов Тэмсин о том, что она занимается глупостями, вспыхнули в мозгу, как восковая свеча. И продолжала гореть, пока Элисон была рядом, рассказывая, что прошел целый день, как Рэн здесь лежит, и она сама занималась с Кевином, и тот, проиграв, стал бегать за ней с палкой, пытаясь ударить по голове. Она рассказывала, как все хвалили её выступления и боевые навыки и желали ей скорейшего выздоровления. Как побывала в морге и посетила подругу — точнее, её тело, которое Рэн распорядилась не сжигать, а сохранить, чтобы передать матери погибшей. Как едва сдержала нервный смех, рассказывая неподвижному трупу последние новости. Рэн и Тэмсин разделила сама смерть, но это не повод унывать — приснившийся сон показал, что пока поздно хоронить прошлое и перестать надеяться на будущее. Не на их общее, но хотя бы на собственное Рэн ещё имела право. Имела право сражаться в окружении друзей, неся в сердце память о былой любви, и, быть может, погибнуть не от сердечной болезни, а от тысячи вражеских клинков. Думая об этом, Рэн чуть улыбнулась. А потом, направив последние силы в обмявшие мышцы, толкнула себя вперёд — и резко обняла свою подругу.
