Наваждение

То лето поначалу ничем не отличалось от предыдущего. Старый домик на окраине деревни с рассохшимися от времени ставнями, голубая лента речки, в дождливую погоду становящаяся почти черной от поднявшегося со дна ила, чахлый лесок с изломанными силуэтами елей и сосен. Все это было хорошо знакомо Витьке: он с закрытыми глазами мог нарисовать и каждую доску покосившейся избушки, отчаянно нуждавшейся в ремонте, и каждый камешек на тропинке, ведущей к заболоченному пруду. У него был выбор: остаться в городе, провести последнее лето перед институтом в пыльном каменном мешке, на седьмом этаже обшарпанной малосемейки, где они с родителями с трудом расходились по разным углам, то и дело натыкаясь друг на друга, или же закинуть в рюкзак внушительную стопку учебной литературы и уехать к бабушке за двадцать километров от города, навстречу тишине и рыбам в пруду. Витька как следует поразмыслил, пару раз чуть не растянулся на полу из-за кота, который путался в ногах и норовил боднуть хозяина своей пушистой мордой, выпрашивая лакомство, поругался с матерью из-за немытых тарелок, скорбной грудой торчащих из мойки, и спустя час уже паковал нехитрые пожитки. В деревне его ждала припасенная с прошлого лета удочка, бабушкины оладьи с золотистым квадратиком масла сверху и друг Генка. Электричка приветливо распахнула двери, впуская в себя людской поток. Витька с трудом протиснулся к месту около окна, кое-как пристроил набитый под завязку рюкзак и приготовился дремать под мерный стук колес. Для того чтобы добраться до деревни, нужно было проехать больше десяти станций, каждая из которых называлась уж больно чудно, чего стоило новенькое село Погорелово, где ни случилось ни одного сколько-нибудь значимого пожара или облюбованное местными богачами Бедняково. Вот уж точно название от противного. Электричка со скрипом и дребезжанием тронулась, и Витька, чтобы не слететь на пол, покрепче ухватился за прохладную поверхность скользкого сиденья. В вагоне, словно в бочке с квасом, началось брожение: забегали туда-сюда деятельные дачники с сумками и колясками, прошла, чеканя шаг, хорошенькая кондукторша с ярко накрашенными губами. Хлопнули двери, и в вагон ввалилась румяная женщина неопределенного возраста, обвешанная пакетами с пестрыми ярлычками. «Японские пластыри!» — рявкнула она, перекрикивая стук колес. Дачники вздрогнули и на всякий случай притянули к себе свой скарб. Убедившись, что она завладела вниманием публики, женщина без возраста выставила в проход пакеты и принялась доставать шуршащие коричневые свертки. — Новая технология! — объявила она, швырнув один из свертков на ближайшее сиденье прямо на колени дедку лет семидесяти. — Спасает от всех болезней. Радикулит, грыжи, геморрой. По вагону прокатился нервный смешок. — Результат виден уже через неделю! — женщина сурово обвела взглядом хихикающих дачников и Витьку. — Испытано на себе. Носите пластырь семь дней, и боль в спине отступает. — А грыжи растворяются вместе с геморроем, — подал голос интеллигентного вида мужчина, сидящий напротив Витьки. — Всего сто пятьдесят рублей за штуку! — глаза женщины со свертками метнули молнию в сторону незадачливого шутника. — Только сегодня. Дачники зашумели, кто-то полез за деньгами. — Святая вера в чудеса, — мысленно фыркнул Витька и уставился в окно. Пластыри его не интересовали. Куда больше Витьку волновало, не забыл ли Генка о его приезде и не отправился ли на пруд без него, прихватив удочку. Шум в вагоне утих, и Витька привалился плечом к оконному стеклу, закрыв глаза. До конца поездки его больше никто не побеспокоил: после женщины с волшебными пластырями микрокосм электрички окутало полусонное марево, изредка перебиваемое чужими разговорами. Сквозь дрему до Витьки долетали обрывки фраз: — …такая красавица, вся в мать. Свадьба в июне будет. —…сорт отличный, мне Зиборова посоветовала. Мясистые, сочные. На салат самое то. —…за пропиской охотится, я сразу поняла. Пусть назад в свой аул катится! —…вот такого леща поймал. Электричка, качнувшись, принялась тормозить. Витька открыл глаза — они подъезжали к нужной ему станции. За окном мелькали похожие на семечки дачные домики: аккуратные, чистенькие, выстроенные по линеечке. Показалась знакомая платформа, где уже толпились встречающие. Дачники подняли галдеж, некоторые повскакали с мест, размахивая сумками. Витька вовремя вжался в спинку сиденья: интеллигентного вида мужчина напротив чуть не заехал ему по носу тяжелым портфелем, из которого торчал тощий банный веник. Вагон дернулся и встал, напоследок проскрежетав по ушам противным металлическим лязгом. Двери распахнулись, выпуская людское море, вооруженное лопатами, щетками, банками и прочими атрибутами незамысловатого дачного бытия. Толпа выплюнула растерянного Витьку прямо навстречу рыжему вихрастому парню с конопушками на носу. Генка. Тот присвистнул, сгреб приятеля в охапку и потащил сквозь поток пропитанных потом тел к зданию вокзала, где Витьку уже дожидался старенький велосипед с заботливо смазанной цепью и облупившимся рулем. Рядом стоял еще один, новенький, явно принадлежавший Генке. — Мой первый друг, мой друг бесценный, — насмешливо продекламировал Генка, выкатывая велосипед на исчезающую в кустах тропинку, и подмигнул Витьке. — Не отставай, Капусткин. Витька только вздохнул. Генка, при всех его достоинствах, имел и заметные недостатки. Будучи натурой поэтической, он беспрестанно к месту и без цитировал классиков, среди прочих отдавая предпочтение незабвенному Александру Сергеевичу. Впрочем, для того, чтобы скрасить будни, его общество подходило как нельзя лучше, даже с оглядкой на бесконечное упоминание чужих стихотворений. Велосипед протестующе дернулся под рукой, словно не желая признавать долго отсутствующего хозяина, но уже через секунду выровнялся и зашуршал шинами по ухабам, поднимая облачка пыли. Генка оседлал своего двухколесного друга и вырвался вперед. Витька еле-еле поспевал следом: надутая на спине пузырем рубашка Генки то появлялась, то исчезала между деревьев. В ушах у него шумело, голова кружилась от непривычно свежего, деревенского воздуха. Возле здания почты — кособокой избушки с красной крышей — Витька затормозил, пытаясь отдышаться. — Старик, да ты совсем расклеился, — кисло заметил Генка, паркуясь рядом. — Вот до чего цивилизация доводит с ее приблудами. — А сам-то, — возразил Витька, с трудом переводя дух. — Приехал всего на два дня раньше. Хватит выпендриваться. — Кто выпендривается? — Генка пожал плечами. — Нисколько. Эк ты в квартире захирел, дружок. Чтоб быть здоровым — нужно потрудиться. Заняться спортом. С танцами дружить. — Генка выставил вперед правую руку, словно готовясь выступать на сцене. — Тогда порхать ты будешь, словно птица… — Ген! — плачущим голосом взмолился Витька. — Давай не будем… — Ладно. — неожиданно смилостивился тот. — Айда до дома, до хаты, твоя бабуля тебя заждалась уже. Оладьи напекла. Быстро поедим, а потом на пруд. Я и червей уже накопал. Витька только присвистнул. Ну Генка дает. При мысли о бабушкиной стряпне в животе заурчало. — Айда, — согласился Витька и снова сел на велосипед.

***

Дома их уже ждал накрытый старой скатертью стол. Витька хорошо помнил эту скатерть — в пятилетнем возрасте он взял и срезал с нее бахрому, что свисала тряпичными макаронами с края стола, приятно щекоча руку. Влетело тогда и от папы, и от мамы. Бабушка только охала и просила сильно не наказывать внука, ну набедокурил немного, с кем не бывает. А что скатерть попортил, ну и шут с ней, главное, сам не порезался, а ведь мог бы. Витька слушал тихий бабушкин голос и чувствовал, как в груди расцветает новое, незнакомое ему раньше, чувство крепкой благодарности. С тех пор прошло больше десяти лет, Витькина привязанность ничуть не уменьшилась, а скатерть, пусть изрядно потрепанная, по-прежнему лежала на столе, скрывая от глаз деревянный мебельный остов. — Подкрепитесь, мальчики! — Бабушка пододвинула к Витьке с Генкой хрустальную розетку, где переливалось на свету малиновое варенье. — Совсем отощали в своем городе, поди. — Вкусите плод и будете как боги, — с набитым ртом проговорил Генка и сцапал большой кусок хлеба. Витька молча подлил себе молока из крынки. Молоко было ледяным, даже зубы немного стучали, но удивительно вкусным, пил бы и пил без остановки. — Нравится? — бабушка с улыбкой посмотрела на Витьку. — У Тамары беру, с Садовой улицы. Свойское. Витька неопределенно мотнул головой. Хотелось побыстрее покончить с едой и наведаться в сарай, где его уже заждалась удочка. Генка похвастался, что в качестве приманки приготовил особенно жирных червей, длиной чуть ли не с кисть. — После дождя копать — самое то, — обдавая друга хлебными крошками, делился Генка. — Они сами на поверхность так и лезут. — За столом только о червяках говорить. — Бабушка всплеснула руками. — Вот же проказник. — Да вы б их видели, баб Зин. — Генка воодушевленно вонзил вилку в несколько оладий сразу. — Черноземом откормленные, красота, а не наживка. — Нечего меня всякими ужасами пугать, — замахала руками бабушка. — Ешьте лучше. Компотику принести, Витюш? Он снова молча кивнул. На Витьку вдруг навалилась странная усталость: хотелось лечь, закрыть глаза и лежать, не шевелясь. Но под боком пыхтел Генка, а в сарае ждала удочка, и, Витька, превозмогая усталость, наскоро дожевал свою порцию и, захватив посыпанный сахаром хлеб с маслом, вышел во двор. При его появлении тут же сорвалась с места старая собака Жучка, кинулась к Витьке с громким лаем, приветственно взмахивая куцым хвостом. Он потрепал Жучку по загривку, отломил кусок бутерброда. Та только фыркнула, уставилась на хозяина круглыми глазами-пуговицами, словно безмолвно вопрошая: «Это мне? Я такое не ем», а в следующее мгновение унеслась прочь, не переставая лаять. — Не признала, что ли? — во дворе появилась рыжая Генкина голова. — Чего она так убивается? — Да вроде признала. — Витька пожал плечами. — Просто не голодная, наверно. — Тогда чего ты такой смурной? — не унимался Генка. — Бледный какой-то. — В поезде укачало, — буркнул Витька. — Пойдем уже, чего тут торчать. — Не вопрос. — Генка первый нырнул во тьму сарая. — Осторожней, здесь у вас сам черт голову сломит. Я в прошлый раз чуть лоб себе не расшиб. — Обижаешь. — Витька шагнул следом. — Это чей сарай-то вообще? Раскомандовался, командир полка. Генка шумно засопел и тут же отвесил Витьке шутливый, но вполне ощутимый подзатыльник, чуть искры из глаз не посыпались. — Ай! — Витька схватился за голову. — Ты спятил совсем? — А чего ты обзываешься-то? — Генка шарил в темноте по стене. — Где хоть эта твоя удочка? Бери, да пойдем. Витька опередил друга, проскользнул к дальнему углу, взял долгожданную удочку с поблескивающей леской и выбрался на воздух. Голова не переставала кружиться, вынуждая схватиться за шершавую стену сарая. — Вииить? — Генка озабоченно заглянул ему в глаза. — Ты как? Ну натуральный мертвец. Может, отложим рыбалку? — Не, — Витька покрепче перехватил удочку, — я в порядке. Идем. — Ну, как скажешь, — Генка поскреб в затылке и поплелся следом за приятелем.

***

Пруд встретил их тишиной, какая бывает только в забытой богом деревне. Молчаливая, обманчиво спокойная темная вода под сенью склонившихся к ней хмурых елей. Насупленные брови камышей и осоки. Зловещая чернота подернутого ряской водного зеркала. Генка тут же плюхнулся на траву, аккурат в намокший после дождя чернозем, ловко достал из-за пазухи жестяную коробку с наживкой и с гордостью продемонстрировал ее Витьке. — Я ж говорю, жирные! — он поддел ногтем ближайшего червя и без малейшей брезгливости зажал между пальцами. — Глянь, какой красавец. Витька, прикасающийся к наживке исключительно в перчатках, поморщился. — Угу, вижу. — он поспешно отвернулся. — Давай уже, готовь удочки. Генка покосился на приятеля, но промолчал — нанизал червяков, закинул свою удочку, вторую протянул Витьке. Тот осторожно примостился рядом с другом, не забыв расстелить на влажной траве старую куртку, захваченную как раз для подобного случая. Генка фыркнул, ожидаемо пробурчал «чистюля» и блаженно растянулся на берегу, одной рукой прижимая к себе удочку, другой — кусок посыпанного сахаром хлеба. Витька прикрыл глаза. На него вдруг навалилась непонятная тоска, как будто кто-то провел когтем по сердцу. Он лег на спину, слегка придерживая удочку, и принялся размышлять. Мысли почему-то были сплошь невеселыми, унылыми, как пожухшие от жары цветы в палисаднике бабушки Зины. Вот оно, последнее лето свободы, потом уже станет не до пруда: закружит студенческая жизнь, дорога к домику на краю деревни зарастет сорняками иных забот. Казалось бы, наслаждайся. Но Витьке не доставляли удовольствия ни рыбалка, ни Генкино привычное сопение, ни запахи разнотравья кругом. Все представлялось ему глупым и ненастоящим, словно фильм, снятый режиссером независимого кино. Постепенно воздух вокруг загустел, налился зноем, и Витька потянулся было за бутылкой минералки в рюкзаке. Кинув взгляд на Генку, он увидел, что тот уснул, уткнувшись носом в книжку и зажав удочку между коленей. Поплавок ее был недвижим. Витька хотел окликнуть товарища, как вдруг его внимание привлекло движение в кустах справа от них. Иногда за мальчиками увязывалась Жучка, имевшая привычку убегать от ребят в сторону соседских огородов к вящему неудовольствию их владельцев. Неужели он не уследил и забыл закрыть калитку? — Псс, Жучка, — позвал он тихо. — Жученька. Трава зашевелилась, в нос ударил резкий запах лаванды. Витька на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, увидел белое, отделанное кружевом платье, похожее на лебединое оперение, алебастровую, полупрозрачную кожу и серо-зеленые глаза на пол-лица. В тусклом вечернем свете стоящая перед ним девушка казалась призраком, готовым раствориться в подступающих сумерках. Тоска в последний раз ковырнула ногтем по сердцу и пропала, оставив аромат лаванды и пронзительный взгляд незнакомки. Витька смущенно охнул и принялся оправдываться: — Извините, я думал, это моя собака… Девушка понимающе улыбнулась, но ничего не ответила. Просто продолжала стоять, полускрытая осокой, и смотреть на Витьку. — Не хотите бутерброд? — он метнулся к рюкзаку. — С сахаром, вкусный. — Ты с кем это разговариваешь, дружище? С травы, позевывая, поднимался Генка и недоуменно вертел головой. — Да вот же, — Витька махнул в сторону камышей. — Нет там никого! — Генка с тревогой приложил руку к Витькиному лбу. — Ты тепловой удар часом не схватил? — Она только что здесь была, богом клянусь. — Кто? — Девушка. Вся в белом. — Девушка в белом? — Генка заулыбался и продекламировал: — Да, мне нравилась девушка в белом. Но теперь я люблю в голубом. — Дурак, я серьезно. — И я серьезно. Ты заснул, наверно, а теперь тебе всякая хтонь мерещится. — Вовсе она не хтонь, — оскорбился Витька и с мрачным видом принялся сматывать удочку. — Наверняка она просто испугалась такого олуха, как ты. Хватит с меня на сегодня рыбалки. — Ууу, какие мы обидчивые! — протянул Генка, но тоже дернул за поплавок. — Как скажешь. Из-за местной панночки все веселье застопорил. — Непохожа она на панночку. — Витька отчего-то разозлился. — Наверняка тоже погостить приехала. Спрошу у бабушки. Но бабушка по сбивчивому описанию внука девушку не признала. — Сейчас много из города новых людей едет. — Бабушка вздохнула. — Кто землю под дачи скупил, кто еще что. Вон, Тамарин племянник хотел тут организовать что-то вроде базы отдыха. Только он это как-то по-другому называл. Слово такое чудное, сразу и не выговоришь. — Глэмпинг? — догадался Витька. — Напридумывают тоже. — Бабушка снова вздохнула. — Хлемпинг. Ненашенское это название. Иностранное. — Заморское, — встрял вездесущий Генка. — От американского супостата, гада этакого. — Не смейся над старой женщиной. — Бабушка фыркнула. — Вот поживешь с мое и тогда поймешь. А девочку твою, Витюша, я не видала. Но если она на каникулы отдыхать приехала, то вы еще встретитесь, деревня маленькая. Укладываясь спать, Витька долго глядел в потолок и воображал, как непременно потанцует с девушкой, если им доведется познакомиться. В нос вдруг ударил запах лаванды. Витька приподнялся на локтях, силясь рассмотреть что-то в ночной темноте. По стене дома ползла тень, очертаниями напоминающая человеческую фигуру. В окне мелькнул кусок белого платья. "Неужели снова она?" — подумалось Витьке. Сердце его учащенно забилось. Стараясь не шуметь, он подполз к окну и выглянул на улицу. Сквозь наличники струился мягкий серебристый свет месяца. Ему вторили бледные звезды. От раскаленного дневного зноя не осталось и следа: пустынная улица дышала прохладой. То, что Витька принял за белое платье, оказалось ветвью расцветшей молодой яблони. Сучья причудливо переплелись над крышей дома и колыхались под порывами ветра, создавая иллюзию движущейся фигуры в длинной юбке. — Вот же дурак, — прошептал Витька, дивясь собственной глупости. — Как есть дурак. Стараясь не шуметь, он вернулся на кровать и закрыл глаза, но еще долго не мог уснуть, думая о незнакомой девушке. Утром, наскоро заглотив завтрак, Витька поспешил на улицу. Ему не терпелось объехать всю деревню, поискать незнакомку, а заодно и посмотреть на строящийся дом отдыха. Генка увязался следом: он умудрился встать еще раньше Витьки, и стоило тому показаться на крыльце, как Генка радостно продекламировал: «Пора, красавица, проснись!» и вскочил на велосипед. От вчерашней обиды не осталось и следа, Генка только осведомился, будут ли они искать панночку весь день или вечером все же порыбачат. — Олухи мы с тобой, — добавил он поспешно, увидев нахмуренное Витькино лицо. — Нужно было посмотреть, не примялась ли трава там, где стояла эта барышня. Может, следы остались, земля вчера влажная была. — Зачем? — удивился Витька. — Она точно мне не приснилась, зуб даю. — Ты б зубами не разбрасывался, — Генка сплюнул, — а то так и растерять все недолго. Будешь ходить со вставной челюстью потом. — Да ну тебя. У нее духи были лавандовые, это я хорошо запомнил. — Думаешь, у призраков запаха нет? — А откуда им взяться? Генка только пожал плечами. Они, не спеша, тронулись по улице, минуя одинаковые деревянные домики. Из-под колес то и дело вылетали потревоженные куры, оглашая воздух своим квохтаньем. — Ишь растрещались, — фыркнул Генка и погрозил на прощанье кулаком особенно горластой курице. Будущую базу отдыха планировали расположить в самом центре деревни: с одной стороны к ней примыкала продуктовая лавка, с другой — крохотная заброшенная церквушка. Каждый год ее порывались снести, но то ли у местной администрации еще тлела надежда заполучить священника, который проводил бы в церквушке службу, то ли завершить начатое им не позволяла совесть. Некогда желтая маковка купола выгорела на солнце и скорбно торчала в небе, создавая контраст со свежевыкрашенной надписью «продукты» на лавке. Генка с Витькой припарковались рядом с горой свежеструганных досок. Мимо них прошмыгнула пара рабочих: оба в засаленных комбинезонах и с рубанками в руке. Пахло стройкой. — Пацаны! — Один из рабочих с надеждой воззрился на мальчишек. — Закурить не найдется? — А мы не курим! — весело сообщил Генка. — Мы за ЗОЖ. — Веганы, что ль? — заулыбался его собеседник. — Оно и видно, вон какие худющие. Одной травой питаетесь небось. Твой приятель сам зеленый считай. Витьку мутило еще сильнее, чем вчера. Он пропустил слова рабочего мимо ушей, с трудом сосредоточив внимание на мелькнувшем рядом с церквушкой куске белой ткани. Вновь почувствовался запах лаванды, и Витька рванулся вперед, едва не сбив с ног ошалевшего Генку. — Ты чего? — Тот кинулся следом за приятелем. — Вить! Вить, да погоди ты! Но Витька его не слышал. Перед глазами, словно издеваясь, то появлялось, то исчезало белое платье незнакомки, будто звало за собой в дальние дали. И он послушно пошел на этот зов, не разбирая дороги. Витьке уже казалось, что он слышит тихий девичий смех. Еще немного, еще чуть-чуть, и он нагонит эту проворную шутницу. Раз, два… В глазах вдруг потемнело: Витька с размаха налетел на дерево и больно приложился лбом о ствол. — Сколько пальцев? — Подоспевший Генка сунул Витьке под нос растопыренную кисть. — Ну, отвечай. Перед глазами плыло, Генкины пальцы никак не желали собираться в кучку. Подсчитать их не получалось. — Четыре? — наугад назвал Витька и по перекошенной Генкиной физиономии понял, что ошибся. — Пять? — Дружище, давай-ка мы фельдшеру покажемся, а? — Генка аккуратно взял Витьку под локоть. — Не нравишься ты мне. Какая муха тебя укусила? Понесся, как подстреленный. — Я снова ее увидел. — Витька коснулся лба, где надувалась приличная шишка. — Черт, это что, кровь? — Ты бровь рассек, Ромео, — с кислым видом сообщил Генка. — Надо подорожник приложить. Ну ты и дурак, однако. — От дурака слышу. — Витька с трудом, ноги упорно не желали слушаться, нагнулся и прилепил подорожник на лоб. — Пойдем в медпункт, что ли. — Пойдем. — Генка послушно заковылял рядом. — И вот еще что, не было тут никакой девушки. Тебе показалось. — А вот и была. — упорствовал Витька. — Я сам видел. Давай у рабочих спросим. Генка не заставил себя ждать: отправился выяснять, не видели ли те девушку. Ответ оказался отрицательным. — Наваждение какое-то, — пробормотал Витька, — готов поклясться, что не ошибся. И опять этот запах лаванды. — В медпункт труба зовет, — подытожил Генка и поволок Витьку за руку. В медпункте их встретила заспанная фельдшерица Тамара, та самая, что держала корову и снабжала молоком все население деревни. Она хмуро воззрилась на ссадины на лбу, еще более хмуро — на прилипшие к ране листья подорожника и шумно обругала «эту шебутную молодежь». Витька слушал выкрики молча, уставившись в пол. Его снова мутило, голова кружилась. Беспомощно осмотревшись по сторонам, он в последний момент метнулся к ведру в углу. Успел, стошнило его, слава богу, не на пол. Тамара тут же прекратила кричать и молча выдала Витьке салфетку. Молча же она достала молоточек и заставила Витьку следить за ним: влево-вправо, вверх-вниз. Затем без предупреждения, больно саданула этим молоточком Витьке по коленкам, с такой силой, что он чуть не подпрыгнул на кушетке, куда его предварительно усадил Генка. — Рефлексы живые, а глаза косят, — рассуждала вслух разом подобравшаяся, настороженная Тамара. — Ты ж на каникулы сюда приехал отдыхать? Витька кивнул. — Зинаиды Сергеевны внук? — осведомилась фельдшер, отложив в сторону молоточек и, принявшись, что-то быстро и неразборчиво писать по бумажке. — Ага, ихний, — подал голос Генка. — А ты помолчи, — прикрикнула Тамара, — не тебя спрашивают. Генка обиженно засопел и затих. — Да, — несмело подтвердил Витька. Взгляд его блуждал по пустым побелённым стенам. Только над кушеткой висел пожелтевший плакат с жизнерадостной медсестрой. В руке она сжимала шприц с лекарством, капли летели прямо на зрителя. «Вакцинация от гриппа!» — сообщал плакат крупными красными буквами, а дальше было написано мелко, не разобрать. — Вот что, — Тамара закончила писать и сунула Витьке бумажку, — раны я тебе сейчас обработаю, не вопрос. Но вообще не нравится мне твой вид, парниша. Держи направление в городскую больницу, в неврологию. Пусть тебя врач посмотрит. — Что-то серьезное? — Витька поднял на фельдшера затуманенный взгляд, а сердце, наоборот, ушло в пятки. — Сотрясение мозга, — сообщила Тамара. — Коль тебя рвало после того, как головой приложился. Рентген надо сделать, а у нас нету. — Хорошо, — согласился Витька покорно. — Надо так надо.

***

Выстроенные по линеечке домики замелькали в обратную сторону. Погорелово, Бедняково, Золотово… Витька оторвался от изучения пейзажа за окном. Как-то нелепо все получилось. Бабушка, узнав, что произошло, разохалась, разахалась, и тут же решила ехать с ним в больницу. — Сам доберусь, не маленький, — запротестовал было Витька. — Я за ним присмотрю, баб Зин, — успокаивал ее Генка, — все будет в наилучшем виде. — Вид и правда занимательный. — Бабушка сурово взглянула на мальчиков. — И как тебя только угораздило. Витька развел руками. Не рассказывать же бабушке о неизвестной девушке в белом платье, она на смех поднимет. В электричке в этот раз было тихо, хотя Витька думал, что встреть он женщину с японскими пластырями, купил бы парочку. Раз уж они обещали избавить от всех болезней, то помогли бы справиться и с наваждением. На сердце скребла привычная уже тоска. Даже обычно шумный Генка молчал и безучастно смотрел в окно. В Золотове электричка резко затормозила, и Витька едва не полетел на пол, в последний момент зацепившись за друга. — Надо было "буханку" требовать, — буркнул Генка. Старенькая «скорая» в деревне номинально существовала, хотя заводилась она дай бог с десятой попытки, а после долго не желала трогаться с места, яростно фырчала и норовила заглохнуть на каждом ухабе. Но Витька на ней ехать решительно отказался, сказав, что его растрясет куда сильнее, чем в электричке. Фельдшер покивала: «Дело говоришь. Да и нету ее сейчас на месте, Савельич в Горловку поехал по делам». Ребята переглянулись: бессменный водитель «буханки» Савельич частенько использовал служебный транспорт для собственных нужд, гоняя в соседнее село за самогоном. — Ничего, немного осталось, — просипел Витька, крепче сжимая в руках уже изрядно помятое направление с каракулями фельдшера. — Ты хоть бы родителям сказал, чтобы встретили. — Генка вздохнул. — А то мало ли. — Не маленький уже. Чего зря их волновать. Подумаешь, царапины с шишкой. Генка ничего не ответил, только покачал головой.

***

Молоточек снова качнулся вправо-влево, вверх-вниз. — Высунь язык. — Доктор в приемном покое внимательно рассматривал Витькину бледную физиономию с рассеченной бровью и шишкой на лбу. — А теперь нахмурься. Хорошо. Улыбнись. Улыбка у Витьки вышла кривоватой, один угол рта загнутым цветочным лепестком поехал вниз. Снова молоточек ударил по коленкам, потом чуть выше локтя. — А это вы рефлексы проверяете, да? — встрял Генка. — Ахиллов там или еще какой? Вопрос повис в воздухе, врач то ли его не услышал, то ли не посчитал нужным ответить. Вместо этого он обратился к Витьке: "Сожми мою руку со всей силой", — и протянул пухлую ладонь. Витька послушно стиснул теплые пальцы. — Очень хорошо. А теперь второй рукой то же самое. От ладоней доктора пахло каким-то приятным дезинфицирующим раствором. Витька вдохнул поглубже и ахнул: его окутал привычный аромат лаванды. За спиной врача показалось знакомое лицо: огромные серо-зеленые глаза, алебастровая кожа, тонкие, бескровные губы. — Виктор! — Доктор помахал перед его лицом рукой. — Виктор, ты меня слышишь? Мир вокруг завертелся волчком и вдруг померк.

***

— Вот здесь. — Врач ткнул куда-то в середину черного снимка. — Височная область. Витька тупо уставился на едва заметную темную точку в окружении более светлых пятен. — Опухоль? — произнес он одними губами. — Да. — Врач взмахнул руками, словно дирижер, призывающий к порядку непослушный оркестр. — Но вы не переживайте, она операбельна. Где-то рядом присвистнул Генка. За спиной у Витьки тихо переговаривались его родители, вызванные в больницу сразу после того, как с Витькой случился эпилептический припадок. Так ему сказали, сам он ничего подобного не помнил. Якобы он упал на пол и забился в судорогах сразу после того, как увидел девушку в белом. Потом ему провели ряд исследований: сделали рентген легких (дышите. А теперь не дышите), сняли экг, оставив на коже след от присосок, и наконец засунули в длинную белую трубу, надев на голову наушники и заставив лежать неподвижно почти час. В трубе все шумело и гремело, закрывшему глаза Витьке казалось, что он летит по металлическому желобу под стук вагонов о рельсы. Затем наступила тишина, и его вывезли из трубы, попросив подождать описание снимка. Эпилептический приступ, спровоцированный опухолевидным образованием в правой височной доле головного мозга. Перед заключением с Витькой долго-долго беседовал врач, тот самый, с руками, пахнущими приятным дезинфицирующим средством. Подробно расспрашивал о самочувствии за последний месяц. Глаза у врача были добрые, карие, похожие на любимые Витькой каштаны, и он, рискнув, рассказал все как на духу: о беспричинной тоске, девушке в белом, тошноте и запахе лаванды. Ожидал, что доктор только посмеется, но тот внимательно его выслушал и кивнул. — То, что ты описываешь, в медицине называется когнитивными приступами. Наш мозг — сложная штука. При поражении опухолью он может воссоздавать определенный стереотипный сценарий. Повторяющиеся образы, картинки. — Вроде кино? — подал голос Витька. — Да, именно. — То есть, девушки на самом деле не существует? — пытаясь унять дрожь в голосе, спросил Витька. — Она морок? — Вроде того. — Врач криво усмехнулся. — Ты говорил о тоске и безысходности. Такое бывает, когда затрагивается лимбическая система мозга. В твоем случае поражено миндалевидное тело, которое отвечает за эмоциональную составляющую. Оттого перед каждым приступом и ощущалась печаль. Ну ничего, мы тебя подлечим. — Подлечите. — эхом откликнулся Витька и опустил голову. Его охватила странная апатия. Не было ни страха, ни печали. После того как врач сообщил, что незнакомка оказалась плодом его больного сознания, все вдруг сделалось неважным. Он рассеянно огляделся, краем глаза заметил с трудом сдерживающую слезы мать и нарочито бодрящегося отца. Но обратился к Генке: — Ты возвращайся в деревню, передай бабушке, что все со мной в порядке. — Конечно. — Генка кивнул. — Ты сам-то как в целом? — Да нормально. — Витька покосился на родителей, которым врач показывал его снимки и тыкал ручкой в злополучную точку опухоли. — Жаль, что ее нет. — Кого? — не понял Генка. — Ну, той девушки. — Витька шмыгнул носом. — Это так странно… Она мне нравилась. — Влюбился в образ? — тихонько присвистнул Генка. — Ну ты даешь, дружище. Хотя не ты первый, не ты последний. Жаль, я не граф Калиостро и не смогу тебе помочь. — Ну, Калиостро не очень хорошо закончил. — Витька фыркнул и добавил, — Но все равно досадно.

***

Его прооперировали спустя две недели. Подсуетился отец, нашли квоту… Витька плохо помнил это время, перед госпитализацией он безвылазно сидел в квартире и запоем читал учебники, пытаясь отвлечься. Девушка ему больше не являлась, и от этого делалось еще тоскливей. Генка, вернувшийся в деревню, не переставал смс-сить, присылал фотографии пойманной в пруду рыбы. Витька поначалу отвечал, а потом перестал: закинул учебник, улегся на диван и дремал. В грезах он видел незнакомку в белом платье, гулял с ней по улицам и угощал бутербродами. После операции ощущение апатии не ушло, а, скорее наоборот, усилилось. Снова Витьку засунули в гремящую трубу в наушниках, снова заставляли дышать и не дышать. Оперировавший врач просил показать язык, сжать руку и посчитать от одного до десяти и обратно. Тот же стереотипный фильм с надоедливыми картинками, разве что они не вызывали никаких эмоций, кроме глухой тоски. — Сбоит твоя лимбическая система, — заключил приехавший из деревни Генка. — Ну ничего. Я книжки тебе привез. Ты почитай, тут интересные приключения. Что ты на панночке этой зациклился. — Не знаю. — Витька без всякого энтузиазма взглянул на стопку книг. — Как будто у меня отняли право на счастье. — Вокруг полным полно красивых девчонок. — Генка понизил голос. — И медсестры смотри, какие симпатичные к тебе в палату заходят. Ну что ты в самом деле. Ни золотой парчи ему не надобно, ни венца самоцветного, а подавай аленький цветочек. Эх, Витька. Он только грустно вздохнул. За окном бушевало пестрое лето, стрекотали птицы, цвели сады. Витьке же, как и прежде, хотелось укрыться одеялом и лежать не шевелясь. — Обход. В палате появился лечащий врач с толпой студентов. — Ну я пойду, — засобирался Генка. — Не вешай нос, Капусткин. Витька слабо махнул другу рукой. К его кровати подошло сразу несколько человек в белых халатах. — А вот Виктор у нас готовится на выписку, — сообщил лечащий врач студентам, — очень интересный клинический случай. Опухоль амигдалы с вторичной эпилептической активностью, сопровождаемая когнитивными нарушениями. Студенты тут же полезли в сумки, зашелестели блокнотами, записывая за преподавателем. Витька покраснел от злости и досады. — Тоже мне, нашли экспонат для изучения, — подумал он сердито, — прямо как животное в зоопарке. Того и гляди попросят дать на счастье лапу. Или посчитать до трех. Размышления его были прерваны падением блокнота ему на постель. — Извините. — Одна из студенток метнулась к кровати, но Витька ее опередил, взяв блокнот и протянув девушке. — Спасибо. По палате разлился знакомый до боли лавандовый запах. Боясь ошибиться, Витька медленно поднял голову и посмотрел на студентку. Серо-зеленые глаза на пол-лица, алебастровая кожа, тонкие губы. Его девушка в белом вернулась. — Как вы себя сегодня чувствуете? Витька улыбнулся, уголок рта привычно опустился вниз завернутым лепестком — непрошеный подарок в память о перенесенной операции. Мир стремительно наполнялся красками. — Хорошо, — ответил он твердо. — Теперь — хорошо.