иногда больно не виртуально

      она продолжает ритмично наносить удары в грудную клетку. орга́н звучит, но фоновая музыка не существует в реальности, — несмелые предположения не касаются сознания, остаются за бьющими мыслями. она обещала аккуратно, правильно; брызги вздымаются вместе с лезвием. красная ткань, пропитавшись, липнет к коже. когда она встаёт, то практически поскальзывается. ноги не держат от страшной работы. смотрит на свои колени в крови. будто бы она уже начала замаливать грех. я хочу чтобы ты убила меня.       глаза пустые, совсем не её — хочется сказать, но это совершенно и абсолютно точно её. пальцы мнут складки ткани с громким хрустом. лицо выдает полное смирение идее. лицо уже трупа. она лежит на кафеле куклой. куклой, наверное, никогда не была она. ей нужно расчленить труп и уничтожить. ей нужно осквернить...

***

      держащие за волосы руки падают на простыни, на белом полотне ярко заметна их дрожь. как она смела убить своего ангела?       белый образ вплывает в палату, сливаясь. за стуком крови в ушах не слышно привычного шорканья, звуки перестают существовать, но искорка чувствует, не стараясь повернуться посмотреть. она не сможет и не хочет разбивать себя взглядом в глаза. галлюцинации нормальны, — привычны, — особенно после таких вещей. галлюцинации, даже тактильные, не материальны; они не сжимают твою руку в ответ вот так. свисающая вниз неопрятная челка закрывает болезненную улыбку. она бы предпочла, чтобы все оставалась пустым, но, чувствуя нежно проводящие пальцы, она не может отрицать свою нужду в них.

***

      она помнит страшную инициативу. помнит, как сильно восторг скручивал ей органы от того, что мамоко соглашалась с ее идеями, следовала всем ее эмоциям, верила, шла за руку следом. «глупенькая, поиграться можно» — и вот уже ханаби злится на собственную новоприобретенную нервозность, потому что обычный выбор подарка для свидания заставляет задумываться больше чем следует. кес — она хотела обезличить, отобрав имя и заменив на что-то совершенно не связанное, но прозвище стало звучать из собственного рта скорее ласково, — создание глупое, но чертовски сильное. она переучивает под себя, учит любить и только получая достаточную степень ласки — отдает вдвойне. если же потребность не закрыть, она останется тряпичной бездушенной, хоть и с искрами в мыслях. я тоже хотела бы .. чтобы ты попробовала убить меня.       она улыбается чуть напуганная собственными чувствами, щурясь из-за ветра, и все никак не может поправить разлетающиеся волосы. она тогда ещё часто смотрит в углы и на ноги, не привыкшая к повышенному внимаю, она ещё разделяет абсолютно все мысли истеричного создания с собой, будто бы собираясь срастись с ее разумом. срослась с сердцем уже тогда. ханаби хочет вернуться, вернутся, чтобы сделать её самой счастливой в том времени, не терзая.       теперь же с ней искорка поняла, как чувствовать себя живой без безумных шоу и изведения людей до ручки. но подростковое сумасшествие не приходит в момент и не пропадает от слов любви, сказанных даже сотню раз. а мамоко была, наверное, излишне фанатична. ведь здравая персона не потянет первую трогающую сердце девушку на шоу пыток, предлагая убийство в виртуальном мире; никакая здравая девушка, не ответит, что это романтично.

***

      искорка готова истерзать себя тысячу и тысячу раз, за то, что она так хотела этого; за то, что предположила; осуществила, блять, в конце концов. но мамоко из раза в раз повторяет, что она в порядке, и, как бы, да, не у нее здесь панические атаки из-за воспоминания крови любимой, размазанной по комнате, одежде и телу. ханаби смотрит только на руки в белом больничном халате, на их нежность в успокаивающих движениях и недвижении, не смеет смотреть куда-то ещё. везде повсюду стены лечебницы грозятся покрыться абсурдными декорациями, дорогой паркет пузырится кафельной плиткой, на чудесных щеках проступают кукольные стёклышки второй парой глаз.       самое страшное — она ведь всегда была под властью кес. даже когда, казалось, она контролировала чужой разум своими безрассудными идеями, — которые безропотно поддерживали, — мамоко была всеобъемлющей. понимала ли она это? сейчас чистая ангелица абсолютно осознает свое влияние и пользуется им ежедневно, потому что только ее терпение и слишком сильные таблетки с привыканием успокаивают беснующийся разум, совершенно поврежденный. психика была убита в том самом месте на кафеле не фальшиво у обеих, но кто-то просто справлялась лучше. от этого факта не было больно, это было поводом помочь.       кровь на больничной форме смотрелась бы лучше, думается искорке, раны были бы больше к устало-приятному, а не счастливо-веселому лицу. у кес начинает капать из носа; она удивлённо размазывает рукой по лицу уже после того, как цвет успевает слететь и впитаться в ткань. ханаби больше не может остановиться плакать.