невыносимо.

Невыносимо ощущать ненависть к некогда любимому делу, невыносимо испытывать из-за этого отвращение к самому себе, невыносимо избегать общества и контакта с друзьями из-за обыкновенного страха, страха всем все испортить, нечаянно просыпать соль на рану близким людям, толкнуть товарища в овраг по собственной неаккуратности.   Ночь была тиха и безмолвна, до жути спокойна: ветер тихо насвистывал колыбельную всему живому в округе, ветви деревьев сонно покачивались, шурша листвой, фонари освещали улицы, окруженные мертвой тишиной, для кого они светили было доподлинно неизвестно, хотя не то чтобы было это и интересно хоть кому-то. Вряд ли найдется человек, который искренне интересуется тем, для кого прямо сейчас работают фонари.   Однако этот человек нашелся. Володя понуро оглядывал с высоты четвертого этажа пустую улицу, зацикливаясь на фонаре, чей теплый свет озарял мрачную пустоту в радиусе нескольких метров, но потом вновь он переключался на небо, местами затянутое сине-серыми облаками, а местами с просветами светлого, из-за белых ночей, неба, или на массивные ветви деревьев, покрытые свежей и зеленой листвой.   Балкон весь пропах табаком и ночью, но Володя не любит что первый запах, что второй, однако это лучше, чем в комнате. Хотя, вышел он на балкон не потому что хочет, а потому что больше ничего не оставалось. Он не знал куда ему еще идти. Боялся заходить в телеграмм, заведомо зная, что там есть сообщения от людей, которые ждут ответа, боялся подходить к компьютеру и получить внезапный звонок в дискорде, боялся запустить стрим, потому что банально устал оттого.   Он ненавидел себя за каждое решение, каждое действие, каждое слово. Ненависть стала для него словно родная, словно она всегда жила рядом с ним, под боком, и трактовала что и как нужно делать.   Весь парадокс заключается лишь в том, что Володя не может ее остановить. Она живет сама по себе, она сама решит уйти, если вдруг захочет. Вова просто никогда ей и не сопротивлялся, просто не было сил.   Комната терялась в тишине, стены растворились в темноте и сливались с полом. Казалось, и нет больше ее, нет кровати, на которой Вова спит, нет шкафа с одеждой, нет вообще ничего, что осталось за пределами балкона. Все утратило свой смысл, свою ценность.   Володя прикрыл глаза и уткнулся лицом в локти, которые расположил на подоконнике. Мечтал потерять возможность думать и мыслить, забыть все, что знает, не совершать ошибок.   Но, увы, все всегда шло против Володи, наперекор ему.

***

  Шумная компания, литры алкоголя, пьяные люди, громкая музыка. Иванов сам затрудняется ответить как он оказался здесь, вроде же он не собирался выходить на контакт с кем либо в ближайшие дни, что произошло?   Все просто: Влад мафаня — очень близкий друг уговорил прийти на вписку, парируя тем, что он тем самым “развеется”.    Голова трещала по швам, ни о каком расслаблении и речи не шло. Желание курить, забыться, исчезнуть превышало всякие границы, уничтожало ограждения.   Володя не сдержался и, покинув шумную комнату, направился в сторону балкона в противоположной части квартиры — там точно будет и тише, и комфортнее, чем в самом эпицентре пьянки.   Рассеянное внимание Володи не заметило на себе внимательный взгляд, который провожал его ласково до самой двери. А, впрочем, Володе не до этого было. Когда мысли целиком и полностью набиты ненавистью, неважно к кому: к себе, к окружающим, не получается обращать внимание на что-то за пределами этой ненависти.   Снова балкон, правда вид с него другой: он и повыше над землей будет, и незнакомый совсем, в этом дворе Вова никогда не был. Да и был бы рад никогда не появляться.   Рука автоматически потянулась за сигаретой и зажигалкой, мигом поджигая и выпуская в открытое окно облако табачного дыма, с наслаждением выдыхая.   За курением время пролетало для Владимира незаметно, потому, когда он затушил окурок, ощутил у себя на плече ладонь — такую знакомую и теплую, какую не хотелось с плеча сбрасывать. Он перевел томный взгляд на обладателя руки и увидел того, кого хотел увидеть — Влада.   Калюка смотрел с такой нежностью, лаской, добротой, что Иванов и сам чуть растаял только от одного прикосновения.   — ты чего пришел? — раздался хриплый голос младшего.   — к тебе. — ответил Влад, убирая руку и кладя локти на подоконник, поворачиваясь к окну и вглядываясь в ночную пустоту через распахнутую створку — такую мрачную и спокойную, прямо как труп. — ты в последнее время странный немного. Все в порядке?   — в порядке я. — отвечает Володя, как бы, отмахиваясь.   Серьезный взгляд старшего вновь скользнул по профилю Володи: его лицо утратило свои живые качества, глаза потухли и это было видно даже в рассеянном свете далеких уличных фонарей, уголки губ перманентно опущены, кожа бледная и сам Вова заметно исхудал. Видеть друга таким было просто невыносимо Владу — таким разбитым и потерянным. Он протяжно вздохнул и сказал, тише и как можно более спокойнее:   — Володь, ну я же не дурак, все прекрасно вижу. — пытаясь найти хоть какую-то реакцию во взгляде друга, Влад и тут теряется, осознавая весь масштаб ситуации.   Володя же лишь пожал плечами, не находя ответа.   — знаешь, Вов, — выдержав паузу, продолжил Влад, полностью поворачиваясь к Володе. — если тебя гложит что-то, ты не стесняйся обратиться ко мне за помощью. Выскажешься — легче станет, можешь мне поверить. — сказал Влад, закусывая губу и снова осматривая Володю. — ты бы знал как мне горестно видеть тебя таким… разбитым.   — а тебе будто дело до меня есть. — с малой долей обиды на кого-то далекого, из прошлого отвечает Володя, лишь сильнее сжимая собственные локти.   — эх, Вова, конечно есть. — уверяет Влад, опуская тому руку на спину, еле заметно поглаживая. — я очень переживаю за тебя, всегда.   Володя растаял будто окончательно. Он развернулся и встал лицом к Владу, заглядывая в его честные и полные любви зеленые глаза. Именно любви, той самой, которой лишен всегда был Вова, искренней и светлой.   Неожиданно и для себя самого, Володя буквально упал в объятия к Владу, обхватывая его спину и приживаясь ближе, ощущая как его в ответ обхватили и начали гладить невесомо по голове.   — прости меня, просто я так устал ненавидеть. — совсем тихо молвит младший, хмуря брови сильно и стараясь не заплакать.   В Калюка, будто прекрасно понимая его, лишь продолжает обнимать, гладить, любить. И в итоге Иванов не сдерживается, слезы скопились на уголках глаз медленно стекая и впитываясь в кофту Влада.   Владислав продолжал обнимать, прижимая Вову ближе и отправляя в его макушку легкий поцелуи, стараясь успокоить и сказать, что он не один.   Одна ночь невероятно сблизила парней. Володя понял, какого это, ощутить себя в чьих-то надежных и крепких руках, почувствовать ту безопасность, о которой мечтал.    Дальше он плакал не из-за того, что плохо, а из-за того, что понял, насколько сильно ему с Владом повезло. Только Калюка относился к нему с такой нежностью и теплом, что Володя даже и не верил, что он достоин этого. Однако Влад доказал это, доказал, что он еще как достоин и продолжает доказывать.