Только мы

      «Всё, что построено, когда-то рухнет. Вопрос только — кого оно похоронит под собой.»       Ниранн Вирот. «Исповедь из клетки»              Всё, что Геллар мог знать: Ниранн жив. Но пробиться через его защиту, воззвать к нему через ир-шад невозможно. Кан-ир, как всегда, несколько преувеличил возможности Геллара, и когда необходимо, просто закрывался от их связки.       Чтобы уж точно его ир-шад не нашёл место, где должны будут развернуться столь значимые для Тени над Тенями события. Да и для всей Тангаты, пожалуй.       Почему? Явно не из благородства и великой любви. Свои мотивы у великого дахака. Захочет — потом расскажет. Если выживет.       Время шло. Геллар уже прибыл в Ир-Вирот, согласно оставленным распоряжениям, а ни Ниранна, ни вестей от него так и не было.       Брайд. Бывший ученик Геллара со времён академии и тот, за кем криптор шпионил по приказу Энфиса-Тхоноса.       Кан-ир нужен этот лэт, избранный сосуд Вечного. Оружие, способное, по мнению Ниранна, одержать победу над Высоким Магистром. Единственное. Опять же, по его мнению. Ради него дахака заключил союз с Серп-Легатом Амеронта, ради него сейчас делал крупнейшую ставку в своей игре с мирозданием.       И ради этого же он развязывал гражданскую войну в Тангате, в которой полягут тысячи. Если миссия Ниранна будет успешна, у Ламаи не останется выбора, и хрупкое равновесие рухнет. Но что для Тени над Тенями тысячи и десятки тысяч жертв? Ничто не имеет значения в его стремлении к свободе.       Нет, Геллар не жалел никого и ничего в этом мире. Жалость давно уже иссохла и умерла в его душе за ненадобностью. Да и душа — вообще плохой советчик в делах войны. Особенно их общей с Ниранном войны.       Даже если… Даже если вдруг кан-ир проиграет, его ир-шад не остановится, пока не сдохнет тоже. Знает ли об этом сам Ниранн? Или в какой-то мере даже рассчитывает на это? Гадать бессмысленно. Спрашивать — тем более. Ниранн отдаёт власть над собой только в границах, которые устанавливает сам. И эти границы у него очень гибкие. Как он сам. Использовать контроль ир-шад над собой в ритуале и тут же умчаться за своим лэтом. Не сказав ни слова.       Злиться тоже ни к чему. Но Геллар всё-таки злился. Крайне редко, даже в собственных мыслях говорил с собой о чувствах к дахака. Но вот когда его охватывал гнев и досада — признавал: вся его жизнь принадлежит Ниранну Вироту. Любовь? Наверное, так. Дурная, невозможная, больная. Но почему только от одной мысли, что Ниранн может погибнуть, на пепелище души Геллара вдруг вырастало такое, чему не было имени в этом мире? Ледяная волна накрывала с головой и этот лёд был яростью. Не пламенным гневом, а режущим холодом небытия. Холодом приговора миру и всем в этом мире.       Если такое случится — он уничтожит всё.       И то, что Ниранн называл «новым источником Силы» в своём ир-шад — дремлющее обычно глубоко внутри — вдруг поднимало голову и охотно соглашалось.       Уничтожить. Стереть. Забыть…       Чем бы ни был тот неизвестный пока никому источник, он явно был благосклонен к целям Ниранна Вирота. Видимо, Нир успел очаровать и его.       И Геллар ждал. Как пёс у порога. Гасил тревогу в злости, страх выгонял изнурительными тренировками. Дахака в поместье уже прятались от Чужака по углам, когда он выходил на тренировочную площадку. Но возражать не смели, когда он их из этих углов доставал.       Обычно жадные до боя и новых навыков Клинки не выдерживали ритма Геллара, его жёсткости и стремительности. Напряжённое изматывающее ожидание мешало сохранять спокойствие и быть тем самым наставником Меча, которым восхищались ученики и в Амеронте, и в Тангате. Сейчас он был скорее экзекутором тех, кто имел неосторожность показаться ему недостаточно обученным для грядущих сражений.       — На Арены бы тебе, — ворчал старый Имрис. — Там бы и тешился. А так только обмундирование дырками портить. Злой ты стал, Чужак. Ничего, скоро война придёт — будет куда злобу сливать.       — Злобу? — удивился Геллар. — Да нет её — злобы. Вроде.       — Вроде… Злоба, она, знаешь, не всегда только клыками лязгать. Есть такая, что живёт глубоко. В нутре. В изнанке. Вот и в тебе она только растёт год от года. Ты всегда кусачий был, а теперь даже жалости в тебе нет ни капли. Клинки уже языки мнут, что ты решился отдать клятву Руну. Дурь, конечно, но раз уж даже воины Стального Пса ропщут, стоит задуматься.       Геллар смотрел в лицо старого воина, покрытое сеткой глубоких морщин — не часто, видно, Имрис прибегал к ритуалам, не стремился держать морду гладкой. И слова не прятал, говорил как есть.       — Дахака будет упрекать меня в безжалостности? А как же: «есть цель — нет сомнения»? И: «каждый день — последний».       Имрис усмехнулся и покачал головой.       — Дахака воины ярости. Ты — воин злобы. Видишь разницу? — он пытливо заглядывал в глаза Геллара. — Дахака тешат гнев в бою и оставляют его там — в бою. Ты носишь злобу в себе всегда. И кормишь её всё время. И она растёт. Скоро ей тесно в тебе станет.       — И этот мудростями трясти начал, — вздохнул Геллар. — Воздух что ли тут такой…       Была ли злость, о которой говорит Имрис? Наверное — ему виднее. Копаться в себе Геллар давно разлюбил — ничего полезного или, тем более, приятного всё одно не выкопаешь.       — Клинки жалуются на тренировки? — спросил он, не желая рассуждать о таинственной «злости». — Довольно странно для воинов ир-кабара Вирота.       — Не жалуются, — Имрис с досадой наморщил лоб. — И никогда не пожалуются. Разговоры слышу. Что ты совсем взбесился. Но это же дахака — ржут и синяки лечат. Но я…       — Устал дырки в куртках штопать, — буркнул Геллар. — Я понял тебя, Имрис. Нет нужды слова подбирать. Учту. Буду поласковее. Это хотел услышать? Услышал. Лучше скажи, кого Ниранн оставлял в командирах перед нашим уходом?       Имрис удивлённо посмотрел на него.       — Так никого. Пока ты не вернёшься. А когда вернёшься — ты и командуешь.       Геллар в сердцах выругался. Ну, конечно, Ниранн всё просчитал заранее. Всё знал, всё организовал, всё продумал. И это Лиан ещё говорит о доверии. Что, мол, ир-шад не доверяет своему кан-ир. Зато у кан-ир доверие из всех дырок сыплется…              И ночи облегчения не приносили. Беспокойные, тоскливые, тревожные. Будто бы что-то мешало погрузиться в сон, держало на самом краешке и выдёргивало всякий раз, когда проваливаешься глубже. И это тоже утомляло и раздражало.       Под боком у Ниранна спалось куда как крепче. Вот странно-то: годы без дахака дались в общем легко, а теперь… Да что себе брехать — скучал дико. Особенно от того, что боялся больше никогда не услышать насмешливый тягучий голос и не увидеть чёрное пламя в диких глазах.       Пусть только вернётся — на цепи сидеть будет, и больше никуда без своего ир-шад не дёрнется. Сам велел держать, сам требовал контроля. Будет ему контроль.       Пусть только вернётся…       В роскошных покоях, где каждая вещь была знакома, где всё напоминало о Ниранне, спать было совсем невмоготу, и Геллар, плюнув на сплетни слуг и охраны, перебрался в одну из гостевых комнат поместья.       И теперь вертелся на кажущейся совсем неудобной кровати и с тоской думал о том, что куда бы не сбегал, не убежать от тревоги.       Сон не приходил. Геллар поднялся. Натянув штаны и накинув куртку на голое тело, вышел в коридор, а оттуда — по чёрной лестнице — в заднюю часть поместья, в старые сады, куда всегда любил убегать. Ещё со времён своего плена. На заднем дворе бродили выпущенные на охрану псы. В такой охране необходимости не было, но Ниранн приказал когда-то — так и повелось.       Собаки лениво обнюхали его и снова вернулись к своим нехитрым делам. Пара увязалась следом, Геллар не гнал — пусть шляются. Какая-никакая компания.       Воздух в старом саду был густой, плотный в запахах, словно настоянный на ночной сырости и прелой листве.       Здесь всегда так: тишина крадётся меж ветвей, таится в укрытии искалеченных возрастом стволов старых яблонь, замирает и ждёт. Сюда часто приходит и Ниранн. Поэтому он не велел восстанавливать эту часть поместья. Здесь своя магия. Естественного упадка, естественного конца. Того, что стало недоступно и Вироту, и его ир-шад.       Тишина заброшенного сада лучше всего умела ждать. И слушать странные мысли того, кто сам меняет законы мира. И иногда — горькие и стыдные мысли Чужака. Собаки двигались лёгкими тенями позади. И они чуяли, что покой этого места нарушать не стоит.       Геллар не понимал, что именно привело его сюда этой ночью. Тревога? Желание закончить очередную ночь без рваных сновидений и прыжков по сбитой постели? Неизвестно. Просто потянуло.       Он остановился у старой каменной скамьи с глубокими выщербинами на спинке. Здесь или на остатках парапета беседки любит сидеть Ниранн.       С какой-то осторожностью присел на край, словно боялся, что ему это недозволено. И усмехнулся дурацким мыслям, представив, как Нир гонит его с места. Псы вдруг тихо зарычали. Не угрожающе — тревожно. Одновременно и будто одним голосом. Геллар настороженно вгляделся в темноту, а руки уже привычно собирали магические нити в основу щита.       Сад дышал. Не воздух — всё пространство. Едва уловимо, словно за тонкой перегородкой реальности кто-то приложил ладонь, проверяя, где ткань ослабла. Геллар узнал это чувство. Оно же было и тогда, когда эта невидимая ладонь прощупывала его изнутри.       Когда нибудь оно нащупает место, где можно войти.       «Если твоя сила построена на чужой воле — ты не воин. Ты оружие в ножнах, забытое хозяином в арсенале» — так говорил Ниранн, при этом ничуть не смущаясь тем, что весь             Геллар — от магии до плоти — подчинён его воле.       Но быть в его воли и власти — это Геллар принимал добровольно. А вот то, что поселилось в нём уже давно и росло теперь слишком быстро — этому подчиняться не хотелось.       Псы жались к ногам, отворачивали морды от темноты между деревьев.       Геллар тоже не хотел смотреть туда. Но взгляд словно втягивало.       На миг показалось, что между стволами мелькнул силуэт — высокий, худой. Сердце подскочило к горлу.       Ниранн?       Он моргнул — ничего. Корявые ветви, руины ограждений, игра теней в неверном свете луны.       Но убеждать себя, что всё показалось, было кощунством.       Он привык к магическим искажениям. Но это… Это было слишком похоже на то состояние, когда кан-ир даже на расстоянии чувствовался очень близко. Как тень стоящая за спиной и дышащая в затылок ровным теплом.       Геллар вслушался в себя, в клеймо ир-шад — оно молчало. Не было привычного жара плоти, какой всегда предшествует связке с Ниранном.       И собаки… Они-то не связаны с кан-ир, но всё равно чуют что-то.       Пустая дорожка перед глазами уходила в глубину сада, теряясь в темноте. И вот она казалась сейчас… нереальной, уходящей не в сад, а глубже. Словно можно шагнуть туда и… исчезнуть. И оказаться там, где сейчас Ниранн.       Непонятно откуда, но Геллар это знал.       Чужая Сила внутри приглашающе дёрнулась.       Используй. Попробуй. Действуй.       И знал, что, скорее всего, смог бы. Не открыть портал, но использовать новое, неизученное пока никем. Сделать так, как желает, чтобы избавиться от тоски, от страха за Нира, от злости на него же.       Пойти, вмешаться, помочь.       Он резко встал, повернулся к дорожке спиной и зло рявкнул псам:       — За мной!       У него есть приказ Нира ждать его в Ир-Вирот, у него есть воля Нира — остаться в стороне в этой миссии. Не просто так. Стальной Пёс никогда и ничего не делает просто так. Из жалости, из прихоти, из страха — никогда.       И всё, чего он требует от Геллара — доверия. Абсолютного.       Так может ли ир-шад презреть его желание, поддавшись шёпоту неизвестной Силы? Довериться ей, а не тому, чья воля уже давно ценнее собственной жизни?       Почувствовал спиной — наблюдают. Без злобы, без досады. Оценивая.       Сила внутри чуть дрогнула. И улеглась, снова опустив голову. Будет ждать.       — Тише, — сказал Геллар ей. — Не сейчас.       Вслух сказал. Зачем-то сказал.       Он вернулся к дому быстрым шагом, псы умчались вперёд, торопясь покинуть недоброе место.       И только когда скрипнула дверь и тёмный коридор принял его внутрь, дохнув привычным теплом, Геллар вдруг понял: его проверяли.       Кто? Зачем? Эти вопросы он отпинал в сторону. Надо будет рассказать об этом Ниранну. Когда он вернётся.       Он вернётся.