Калейдоскоп

      Яркий солнечный свет, бьющий через окно, вывел блондинку из состояния сна. Жмурясь, она закрыла глаза рукой.       — Ох, блин, Уэнс, закрой штору, — сонно пробубнила она.       Ответа не последовало. Девушка положила руку на соседнюю половину кровати, но никого там не обнаружила, вместо этого почувствовав там холод, сигнализирующий о том, что это место пустует уже порядочное время. Это заставило её всё-таки открыть глаза.       — Уэнс?       Она приподнялась и стала с глупым видом оглядывать комнату, не понимая, что происходит. Взгляд её пал на будильник с электронным циферблатом, который показывал 13:31.       — О-ох... Ну и ну.       Нехотя она встала, надела тапочки и поплелась на кухню. Звуки, доносившиеся оттуда, дали ей понять, что её жена всё-таки не стала сбегать от неё.       — Ты все ещё со мной, — сказала блондинка, улыбнувшись. Она стояла, оперевшись на дверной косяк и глядя на низкорослую брюнетку в длинной чёрной футболке, которая нарезала банан в тарелку с овсянкой, из которой шёл пар.       — Что ты сказала?       — Я сказала... — она подошла к Уэнсдей сзади, приобняла её и поцеловала в затылок. — Что я самый счастливый человек на свете, ведь первое, что я вижу при пробуждении — это... а, нет, это не ты! И как это прикажешь понимать? — она сделала наигранно-обиженный голос.       — Ты слишком долго спишь, Энид. Твой кофе на столе.       Энид повернулась и увидела кружечку бодрящего напитка.       — О, спасибо! — блондинка быстренько села за стол и принялась попивать свой переслащённый ирландский кофе.       — Я уже говорила, что ты с твоими пищевыми пристрастиями станешь обладательницей диабета?       — Не стану. Я оборотень, у нас ведь этот... метаболизм.       — Я думала, у оборотней обострённый вкус, но теперь я вижу, что ошибалась.       — Кто бы говорил! — Энид показала своей жене язык. — Ты в свою-то бурду хотя бы воду добавляешь?       — Нет. Я завариваю её в бензине.       — Ну да... — волчица усмехнулась, но потом принюхалась к воздуху. — Подожди, ты не шутишь?       — Как спалось?       — Просто прекрасно... — Энид потянулась, зевая. Уэнсдей села рядом с ней за стол, ставя перед женой её поздний завтрак.       — Я не хотела об этом говорить, но... Мне поступил звонок с незнакомого номера сегодня утром.       — М-м, и кто же это был? — Энид снова взяла свой кофе и отпила немного.       — Эстер.       Услышав это имя, Энид резко, с громким стуком поставила кружку на стол. Капли тёмного напитка расплескались по столу. Её настроение переменилось за секунду.       — Какого чёрта ей нужно? — прорычала блондинка, едва сохраняя самообладание.       — Она сказала, что хочет поговорить с тобой. Конечно, она получила отказ.       — Поговорить?! Господи! — Энид зарылась руками в волосы и откинулась на стуле. Её лицо выражало полное недоумение от граничащей с абсурдом наглости, что позволяла себе эта женщина. — Она же сама разорвала все связи! Это она сказала, что я для них мертва!       — Я в детальных подробностях рассказала ей, что она будет чувствовать, когда ткани её тела будут медленно отслаиваться друг от друга под действием реагентов, которыми я её накачаю. Она не скоро захочет снова выходить на связь.       Энид уронила голову на стол и застонала.       — Настроение мне испортила, гадина. Под землю ей провалиться.       — Поэтому я и не хотела сообщать. Извини.       — Нет, всё в порядке. Я должна была знать, наверное.       Уэнсдей встала и подошла к своей жене сзади, обнимая её и нежно целуя шею. Энид повернулась и увлекла её в более глубокий поцелуй, положив руку ей на щеку.       — Моё предложение всё ещё в силе, mia lupa.       — И мой ответ всё такой же — нет. Убив её своими руками, ты окажешь ей больно много чести. К чёрту её.

***

      Энид Синклер была самой младшей среди своих братьев. Правда, на тот момент её ещё звали не Энид, а Нейтан, и по какой-то ошибке все думали, что она — мальчик. Помимо Энид, в семье Синклеров было ещё три сына. Будучи самой младшей из отпрысков, Энид была и самой слабой, что делало её лёгкой мишенью со стороны тех, кто должен был её защищать. Энид жаловалась родителям, но Эстер не делала ничего, чтобы это остановить. Напротив, она подначивала своих детей, чтобы они конфликтовали друг с другом, чтобы они били и унижали тех, кто был слабее. Мюррей же, будучи человеком слабовольным, не смел перечить жене в её методах воспитания. Эстер считала, что она поддерживает «дух здорового соперничества» среди детей и что это поможет закалить их и сделать сильнее. Но Энид не чувствовала, что становится сильнее или закалённее. Напротив, она лишь ощущала слабость и беспомощность, когда не могла прекратить творящееся насилие.       — Если сломать кость, — говорила Эстер, — она срастётся и станет крепче. Тогда её станет труднее сломать. Я готовлю вас к взрослой жизни, — женщина не понимала, что психика подобна не кости, а мышце, и некоторые травмы не заживают.       Ещё сильнее ощущать собственную беспомощность Энид заставляла нелюбовь матери. Не то что бы Эстер особо проявляла чувства по отношению к братьям Энид, но всё же иногда они удастаивались похвалы от женщины, когда демонстрировали свои успехи. Успехи... Энид никогда не была успешна в том, чего от неё хотела мать. Вот её братья, которых Эстер постоянно ставила в пример, они — другое дело. Ими Эстер могла похвастаться перед другими стаями, за них могла быть горда. Про Энид она лишь говорила, что ей стыдно «за такого сына». Энид пыталась заставить себя полюбить то, что нравилось её братьям, хотела начать получать достижения в этих областях. Но ничего не выходило, как бы она ни старалась. Ни разу не было такого, чтобы её семья могла гордиться ею. Не получалось у Энид соответствовать традиционной мужской социальной роли и быть успешным юношей. Энид винила себя в нелюбви со стороны матери. Быть может, если бы она была лучше... Если бы она была такой, какой её хотят видеть...       Но, пожалуй, основная причина родительской нелюбви заключалась в главном отличии Энид от своих братьев. Дело в том, что на тот момент она до сих пор не обратилась. С каждым «упущенным» годом, когда её внутренний волк не проявлял себя, она чувствовала всё более холодное отношение к себе. Каждое полнолуние вся семья оставляла её дома одну, чтобы в животном виде бегать по улице и выть во всё горло. Зато, оставшись дома одной, Энид наконец-то ощущала свободу от тотального надзора. И пусть моменты такой свободы наступали всего раз в месяц на одну ночь, она использовала это время по полной, чтобы заниматься тем, что ей нравится. И чтобы познавать себя...       Из-за запоздалого обращения стиль одежды Энид отличался от того, что носила вся остальная семья. Если остальные Синклеры одевались в старьё из секонд-хенда, разного рода камуфло, а порой и в откровенные лохмотья (словом, всё дешевое и практичное, с чем не жалко расстаться), то Энид было необязательно мыслить в таких категориях при выборе одежде. Это, несомненно, давало ей бóльшую свободу, чем её братьям... Но лишь относительно. Она могла надеть яркие голубые джинсы, которые не придут в негодность в полнолуние, или красивую качественную рубашку (не то что бы при их достатке в доме было много качественных вещей, но всё же). Но упаси Богиня надеть ей что-то чересчур «девчачье», вроде футболки с розовым принтом. Тогда братья бы не дали ей покоя.       — Это чё за бабская шапочка, Нейтан? Эй, народ, посмотрите, у нас тут девчонка! — сказал самый старший из братьев и отвесил оплеуху Энид, от которой та упала лицом в землю. Ей тогда было лишь четыре года. — И не надо реветь. Ты мужик или кто?       Впервые Энид что-то поняла, когда попала в школу для нормисов и оказалась среди своих сверстников разного пола. Она смотрела на девочек и думала — почему она не может быть, как они? Она смотрела на мальчиков и думала — почему она должна быть такой, как эти? Почему она должна загонять себя в рамки, выданные ей с рождения, которые она не выбирала, и почему она просто не может быть такой, какой хочет?       Нет, Энид не мыслила категориями типа «женская» и «мужская» одежда, не считала, что есть «мужские» и «женские» занятия и вообще не понимала смысла этих гендерных разделений. Конечно, она хотела выглядеть красиво, хотела экспериментировать со своей внешностью, хотела пользоваться макияжем, хотела носить то, что ей нравится (и не её вина, что какой-то имбецил внёс всё, что ей нравится, в категорию «женского»). Но её определяло не желание пользоваться тем, что принадлежит к искусственной категории, к которой она сама не принадлежала. Прежде всего она чувствовала. Энид чувствовала что она — та, кто она есть. И она хотела, чтобы её самоощущение совпадало с тем, чем является её бренное тело и с тем, как её воспринимают окружающие.       (Говоря иначе, хоть оба типа социальных рамок являются полностью выдуманными, Энид всё-таки хотела принадлежать к одному конкретному. Так ей было бы комфортнее.)       Когда Энид исполнилось тринадцать, она впервые получила телефон, а вместе с ним и доступ в интернет. Тогда она и узнала о том, что такое трансгендерность. Разумеется, она не стала об этом говорить со своей матерью. Эстер своими случайно брошенными фразами (когда Энид делала что-то, что ей не нравилось, или когда они видели «странных» людей) ясно дала понять о своём отношении к этим, к не таким. Грустная ирония — оборотни принадлежат к дискриминируемому меньшинству, но при этом сами готовы ненавидеть отличающихся пуще нормисов.       В четырнадцать лет Энид оказалась в Неверморе. Эстер решила, что, попав туда, Энид наконец-то обратится.       — Твой троюродный брат Грэм, сын тётушки Маргарет, тоже был позднешерстистый! Но пребывание в Неверморе излечило его! Уже через полгода он скакал со своими сородичами по лесу, будто всегда так и было. Не волнуйся, Нейтан, ты тоже скоро станешь нормальным оборотнем.       Попав в эту школу-интернат, Энид наконец смогла вздохнуть чуточку свободней. И хоть ей пришлось поселиться в мужском общежитии (потому что никто не знал, кто она), всё равно, будучи свободной от вездесущего родительского контроля, ей стало гораздо легче.       Прожив пару недель в Неверморе и поняв, что ей ничего не угрожает, Энид решила, что ей больше незачем скрываться и загонять себя в рамки. Она купила в Джерико максимально стереотипно-женскую одежду, чтобы ни у кого не оставалось сомнений. Ей надоело прятаться. И пусть кто-то хоть слово ей скажет, она даст им отпор. В конце концов, на что ей даны когти?       И так, в один из выходных дней она вышла в квадрат (на самом деле в пятиугольник), одетая в клетчатую юбку, светлый топик и розовую кофту. Ученики, находившиеся во дворе, уставились на неё... а затем продолжили заниматься своими делами. Энид облегчённо выдохнула.       — Хэй, классный прикид.       Энид обернулась. К ней подошла темноволосая ученица в солнцезащитных очках. Она приветливо улыбнулась, демонстрируя свои удлинённые клыки. Энид тоже улыбнулась.       — Хех, спасибо.       — А ты смел. Не боишься, что эти сожрут тебя? — новая знакомая взглядом обвела двор. Энид тоже осмотрелась и поняла, что хоть никто не проявляет к ней ярко выраженного внимания, всё равно некоторые ученики шепчутся, косясь на неё.       — Не боюсь. Пуганый уже.       — Меня, кстати, Йоко зовут. А тебя?       — Эм... — Энид засомневалась, называть ли своё настоящее имя или деднейм? Она решила не спешить. — Нейтан.       Энид близко подружилась со своей новой знакомой-вампиркой. Потом Йоко познакомила Энид со своей подругой-сиреной Дивиной. И, глядя на их взаимоотношения, Энид довольно скоро поняла, что они не просто друзья. Забавно, она поняла это раньше, чем эти двое.       — Я же говорил, — усмехнулась Энид, когда Йоко рассказала, что начала встречаться со своей «рыбкой».       А потом Энид открылась своим друзьям, что она никакой не «Нейтан». Возможно, кому-то могло показаться, что это было с самого начала очевидно и само собой разумеещееся. Но право — тот факт, что с того дня Энид почти всегда носила только «женскую» одежду, на самом деле не значил буквально ничего. В глазах окружающих Энид была просто парнем, носящим одежду, которая у нормисов называется «женской».       Лишь Йоко и Дивина что-то подозревали, но ничего не говорили. И когда Энид им рассказала, что она на самом деле девушка, обе сделали вид, что для них это стало неожиданностью.       Следующим шагом было уведомить об этом администрацию школы в лице директрисы Уимс. Энид, нервничая, постучалась и зашла к ней в кабинет. Директриса отвлеклась от раскиданных у неё на столе документов, в которых она что-то писала, и подняла свой взгляд на ученицу. Внешний вид «Нейтана» её нисколько не смутил. Собравшись с духом, Энид начала ей выкладывать. Всё.       Когда Энид закончила свою речь, Уимс несколько секунд смотрела на неё оценивающим взглядом, затем улыбнулась и сказала:       — Хорошо. Мне потребуется время, чтобы внести изменения в твоё личное дело и остальные документы. Потом мы займёмся твоим переводом в женское общежитие.       — Спасибо Вам, мисс Уимс!       — Не стоит, — директриса Уимс на несколько секунд замолчала, уставившись на бумаги перед ней, и сказала: — Какое имя написать в твоём деле?       — Энид. Энид Синклер.       Через неделю Энид уже распаковывала вещи в своей новой комнате. Конечно, не всё было радужно. Другие ученицы холодно отнеслись к ней, некоторые даже в открытую заявляли, что «парням» не место в женском общежитии. Но Уимс сразу их поставила на место, дав понять, что не потерпит проявлений любого рода дискриминации. Энид была всей душой благодарна этой женщине за то, что та для неё сделала.       Но всё-таки Энид оказалась изгоем среди изгоев. Ей досталась самая дальняя, самая одинокая комната в Офелия-Холле. Конечно, соседки у неё не оказалось.       — К чёрту их, — Йоко хотела утешить Энид, сетующую на несправедливость. — Не обращай внимания. Попробуют что-нибудь сделать — я сама из них кровь высосу. Мы выстоим.       На этих словах Йоко удалилась в свою комнату. Там вампирку ждала её рыбка. Ах, был бы у Энид кто-нибудь.       Следующим этапом было открыться матери. И это было морально самым сложным. Энид знала, как она отреагирует. Знала, что она её не примет. Ни за что в жизни. Но Энид чувствовала, что должна это сделать. Она должна была уведомить свою мать. Ей не хотелось прятаться всю жизнь.       И так, она отправила Эстер свою фотографию в новом образе. Отросшие волосы с выкрашенными в разные цвета кончиками, макияж на лице...       «Учись, а не с фильтрами в снэпчате балуйся» — пришёл ответ.       «Мам это не фильтр это моё фото. Я хочу сказать тебе кое что. Я девушка. Я с детства себя таковой ощущала. Моё имя Энид и я прошу называть меня так. Надеюсь ты поймёшь.»       «Что за сумасшедшее дерьмо ты несёшь??????????»       Через несколько секунд на экране телефона Энид всплыло уведомление о входящем звонке от абонента «Мама». Энид прикрыла глаза и медленно выдохнула, не желая отвечать. Её тело будто стало тяжелее. Ей было страшно. Она знала, что услышит. Но она чувстовала, что должна пройти это... Нехотя, она приняла звонок.       — Нейтан, объяснись.       — Мам, я всё расписала. И я же... — голос Энид дрогнул. — Я же просила. Называй меня Энид.       — Да ты там с ума сошёл что-ли?! — взорвалась Эстер. — Нейтан, пощади старую женщину и скажи, что ты перепутал сегодняшнюю дату и это должна была быть первоапрельская шутка.       — Нет, мам, это не шутка, — голос Энид был вялым и дрожащим, она уже была готова расплакаться.       — Как это понимать?! — завизжала женщина. — Ты совсем рехнулся?! Я всегда знала, что с тобой что-то не так! Сначала ты не хотел обращаться, а теперь это?!       Молодая волчица ничего не могла сказать, она просто тихо плакала.       — Это какое-то безумие, Нейтан. Ты мне так мстишь, да? За то что я недостаточно внимания тебе уделяла? Хорошо, я это исправлю. Это всё это место на тебя так влияет, я ошиблась, отдав тебя туда. В скором времени я заберу тебя оттуда.       — Нет!!! — услышав о намерении матери, Энид издала душераздирающий вопль.       — Да, Нейтан. И тебя ждёт очень серьёзный разговор.       — Ты не сделаешь этого!       — Ещё как сделаю, вот увидишь.       — Чёрта-с два!       Энид швырнула телефон в стену так, что экран треснул. Она свернулась калачиком на кровати и осталась так лежать, громко рыдая.       Чуть позже она отправила Эстер сообщение: «Надеюсь ты довольна что довела до слёз свою дочь»       Ответом было: «У меня нет дочери»       Однако, своей угрозы забрать Энид из невермора Эстер не исполнила. Кто знает, почему. Наверное, она слишком стыдилась такого ребёнка и не хотела, чтобы об Энид узнали другие стаи. Ведь это будет позор... И, наверное, поэтому она решила, что оставить Энид вдали от дома будет лучшей идеей. Пусть не мозолит глаза.       Всё их общение сократилось до ежемесячных вопросов о том, не наступило ли обращение волчицы. «Ты уже обратился, Нейтан?» — она стала демонстративно называть Энид «Нейтаном» каждый раз. На просьбы обращаться к ней по имени женщина отвечала — «Да ни за что в жизни.»       Сказать более чем пару слов в месяц им довелось на Родительском дне в Неверморе. Ох, как же Энид не хотелось, чтобы он наступал.       Она стояла в дверях, выходящих во двор школы. За столами сидело множество родительских пар, увлечённо общающихся со своими чадами. За одним из столиков находилась седая женщина в чём-то, напоминающим лохмотья. Там же сидел мужчина чей взгляд, казалось, всегда был грустным, а ещё трое лохматых подростков, которым никак не сиделось на месте и они всё стремились прыгать через стол, драться, повалить друг друга на землю и перегрызть глотку.       С мыслью о том, что нет смысла откладывать неизбежное, Энид тяжёлым шагом направилась к ним. Первым её заметил отец. Он грустно улыбнулся, в его глазах читалось сочувствие. Пустое сочувствие, за которым нет никакой помощи. Затем в её сторону повернули головы братья и на их лицах сразу появились ядовитые хищные ухмылки. Потом на Энид обратила внимание мать. Её выражение лица было хуже всего. Нос едва заметно сморщился, выражая отвращение, глаза озлобленно выпучились, и при этом было видно, что Эстер едва сдерживается, чтобы не отвернуться от неё. Настолько ей было стыдно за своего ребёнка.       — Привет, мам. Привет, пап, — безэмоциональным голосом сказала Энид, натянув на себя улыбку.       — Нейтан, почему на тебе форма для девочек? — спросила Эстер, осмотрев дочь с ног до головы, всё так же морщась.       — Тебе... правда нужно заново объяснять?       — Ну попробуй, объясни, а то я, видимо, в прошлый раз не до конца поняла.       — Перестаньте, — подал голос Мюррей. — Прошу вас, не ссорьтесь друг с другом в этот день. Энид, садись, — он отодвинулся и похлопал по месту рядом с собой.       — Не называй его так! — рявкнула Эстер на своего мужа. — Он всё ещё Нейтан и он всё ещё мужчина! — женщина, косясь, брезгливо взглянула на Энид. — Как бы сейчас не искажалось это понятие.       Энид сама не знает, как выжила в тот день. Наверное, с помощью Уэнсдей, которая на тот момент уже училась в Неверморе.

***

      День, когда Уэнсдей встретился на пороге своей комнаты в общежитии это радужное безобразие, разделил её жизнь на «до» и «после».       — Привет, соседка! — радостно воскликнула блондинка, ослепительно улыбаясь. Уэнсдей всё никак не могла понять причин её столь хорошего настроения.       — Уэнсдей, это Энид Синклер, — представила девушек друг другу Уимс.       — Уэнсдей? Типа как день недели? О, а ты читала «Человека, который был Четвергом»?       — Ха-ха. Смешно, — они только познакомились, но это чудо в перьях её уже раздражает. Ну хоть начитанная.       — Ну, с прибытием в Офелия-Холл! — Энид раскинула руки в стороны и угрожающе двинулась на Уэнсдей, но та сразу же сделала шаг назад. — О. Не обнимаешься. Ясно!       — У меня аллергия на цвета.       По правде говоря, Уэнсдей думала, что эта волчица убьёт её. Ну или она волчицу, тут уж как повезёт. Поселить двух настолько непохожих людей в одну комнату — поистине ужасающий социальный эксперимент, провидица могла лишь восхищаться коварством директрисы Уимс.       Но со временем Уэнсдей стала замечать странности. Например то, что Энид была какая-то... одинокая. У неё не было друзей за исключением Йоко и Дивины, все будто сторонились её. И провидица решительно не понимала причин этого. Одно дело — Уэнсдей, у этих двоих были слишком разные характеры, брюнетка едва терпела её (хотя и она не могла отрицать, что её в какой-то степени тянуло к этой звёздочке). Но другим ученикам чем она не угодила? Даже по мнению ужасно разбирающейся в социальных взаимодействиях Уэнсдей, у Энид был весь потенциал, чтобы стать королевой школы.       Ответ на свой вопрос она узнала, став однажды свидетельницей одного происшествия. Девушки должны были вместе покинуть кабинет ботаники по окончанию урока, но Уэнсдей задержалась, чтобы обсудить с мисс Торнхилл проектную работу. Энид пошла к себе в комнату одна, и по пути ей встретилась компашка из троих оборотней. Один из них окликнул её.       — Эй, чувак, почему на тебе женская форма?       Энид проигнорировала его и даже не обернулась, но придурковатый оборотень вместе со своей компашкой увязались за ней.       — Нейтан, почему ты женское носишь? Ты чё, гомик? — встрял второй.       — Меня не так зовут, отвали.       — Да? И как тебя тогда называть? Китти, Алекса, или, может, Марго? — вероятно, это была какая-то понятная только этим придуркам шутка. Все они мерзко засмеялись.       Энид снова проигнорировала их. Один из них подбежал к ней и схватил за плечо.       — Эй, отвечай, когда с тобой говорят!       — Я сказала, отвали, нахрен! — она оттолкнула мудака, выпустила когти и встала в защитную стойку.       — Оставьте её в покое, имбецилы, — послышался голос со стороны. Все повернулись туда и увидели приближающуюся брюнетку.       — А тебе чё надо, гномиха? Иди в мусоре копошись, или чем ты там занимаешься.       — Следи за тем, что говоришь. Я могу свернуть тебе шею менее, чем за секунду.       — Ты мне ещё угрожать будешь, мелочь?!       Оборотень схватил Уэнсдей за одежду, но она пнула его в колено так, что послышался хруст, а затем ударила в солнечное сплетение, заставив идиота упасть и скрючиться от боли. Энид, пользуясь тем, что ученик возле неё отвернулся в сторону брюнетки, со всей силы ударила его кулаком в ухо, отправив в нокаут. Третий оборотень, увидев, что его дружки менее чем за секунду оказались повержены, сразу рванул наутёк.       Энид поправила одежду и, улыбнувшись, взглянула на свою соседку.       — Спасибо.       — Не стоит. О чём они говорили?       Ничего не тая от своей лучшей подруги, Энид рассказала о себе. Это удивило Уэнсдей — Энид выглядела как самая обычная цисгендерная девушка. Ну, на самом деле далеко не обычная. Ах, её мастерству перевоплощения можно только позавидовать. И хотя то, что рассказала Энид, по её признанию, не было секретом, Уэнсдей отчего-то решила, что тоже должна поделиться чем-то в ответ. И она рассказала ей о случае, произошедшем с ней в детстве, после которого она стала ненавидеть людей. О том случае, когда компашка детей-отморозков у неё на глазах раздавили её скорпиона Нерона... Энид поблагодарила её за то, что та поделилась с ней этим, и поклялась никому не рассказывать.       И всё равно Уэнсдей никак не понимала, за что Энид так не любят. Она смотрела на неё и не могла понять — в чью больную голову могла прийти извращённая фантазия о том, чтобы заставить её исполнять мужскую роль? Как можно заставить солнце быть тусклее? Она смотрела на её руки, на такие изящные руки, и думала о том, что они предназначены не для грубой работы, а для того, чтобы их целовали и ласкали. Она смотрела на её ноги и не могла представить, чтобы они шли по тропе, уготованной судьбой мужчине. Она смотрела на её лицо, на лицо столь прекрасное, что было трудно поверить, что оно может принадлежать мужчине, и не могла отвести взгляда. Уэнсдей думала о себе, что всё, чего она заслуживает — это лишь молить о том, чтобы хоть на мгновение коснуться её щеки, чтобы хоть раз быть удостоенной взглядя этих голубых глаз. Она хотела пасть ниц перед Энид и целовать её босые ступни, целовать её колени, её бедра, прикоснуться губами к каждому сантиметру кожи...       — О, дьявол, — выдохнула провидица, ловя себя на мысли, когда сидела перед пустым листом бумаги, вставленным в печатную машинку.       Она влипла. По уши.       Уэнсдей не собиралась страдать отрицанием собственных чувств. Вообще-то, с пониманием своих чувств у неё проблем никогда не было, но проблемы появлялись, когда дело касалось чувств других людей, вот их-то она не понимала. Уэнсдей, однако, не считала, что эти проблемы были у неё. Они были у других людей. Её не заботило, обидела ли она кого ненароком. Но с появлением Энид подобное отношение к окружающем, вошедшее в привычку, станет для провидицы проблемой. Как ей понять, взаимно ли то, что она испытывает? Может, Энид тоже питает к ней симпатию, а может, хочет лишь дружить с ней. Спросить её напрямую? А если она откажет? Тогда и дружбе конец. Уэнсдей скорее была готова всю жизнь таить чувства в себе, лишь бы иметь возможность и дальше проводить время вместе с Энид. Чёрт, да она была готова умереть, но иметь возможность хотя бы иногда видеть Энид, хотя бы издалека... Ох, и когда она успела стать такой?       Нужно отметить, что на тот момент у Энид был парень по имени Аякс Петрополус. Был. Они расстались вскоре после начала отношений, ибо змееголовый юноша абсолютно не ценил сокровище, которое само упало к нему в руки, и не предпринимал никакой инициативы для поддержания отношений. А ещё его социальный статус среди сверстников начал стремительно падать, когда его стали видеть в компании Энид. Придурок, испугавшийся общественного осуждения. Уэнсдей бы пошла против всего мира ради Энид.       Брюнетка не стала убивать Аякса. Хоть тот и разбил сердце Энид, но она сама попросила Уэнсдей, чтоб та этого не делала. Вместо этого провидица решила, что это повод самой начать ухаживания за соседкой. Для начала она решила сделать подарок Энид в честь того, что та освободилась от общества мальчика-горгона. За этим она зашла в магазинчик «Кипа Урии», расположенный в Джерико, и приобрела там жутковатое чучело, напоминающее плод незаконной любви чумной крысы и чихуа-хуа.       — Это тебе. В честь того, что травокур больше не будет тебе докучать. Ну и мне тоже.       — Эм, спасибо... — Энид брезгливо взглянуло на чучело в руках брюнетки. — Но Уэнс, я, наверное, не могу это принять, я ведь, типа, вегетарианка, а это сделано из...       — Я в курсе, Энид. Чучело сделано без использования продуктов животного происхождения. Мех синтетический, хотя выглядит очень натурально. Таксидермист постарался на славу.       — О, это другое дело! — она сразу перехватила чучело из рук брюнетки. — Подожди, а откуда ты знаешь, что я вегетарианка?       — Было не сложно догадаться. У тебя вся одежда из синтетики, ты ни разу не поедала животное мясо на моих глазах, ещё ты подписана на веганские группы, и я видела твой осуждающий взгляд, когда Йоко пила животную кровь.       — Ого... Стоп, ты что, следила за мной?       — Нет, тебе показалось.       — Эм... — Энид неуверенно усмехнулась. — Как скажешь.       Она подошла к своему столу, чтобы поставить подарок. Её взгляд пал на стоявший там горшок, в котором находилось какое-то засохшее растение. Она сразу поникла.       — Вот блин.       — Что стало?       — Работа по биологии... — Энид кивнула на мёртвое растение. — На которое нашей группе дали несколько недель. И которое я, как видишь, завалила. Чёрт, моя оценка за четверть угроблена.       — Ты должна сдать его завтра, я права?       — Да, а что? Не думаю, что бедный цветочек удастся воскресить.       — Собирайся. Мы проникнем в оранжерею и возьмём там твою готовую четвертную работу.       — Погоди, что?!       Хотя Энид и настаивала на том, что так поступать нельзя, всё же долго её уговаривать не пришлось и девушки пошли спасать оценку блондинки.       — Ты, чёрт возьми, безбашенная, — сказала Энид. — Я уже говорила, что восхищаюсь тобой?       — Это буквально самое безобидное преступление, которое я когда-либо совершала, Энид. Тут нечему восхищаться.       — И всё же, я тобой восхищаюсь. Ты ведь посылаешь нахрен общество и добровольно выбираешь быть изгоем. Я, увы, так не могу. Общество меня само не принимает. Хотела бы я быть тобой.       — Не надо так говорить. Гордись тем, кто ты есть. Ты хороша сама собой.       — Это... это был комплимент? Кто ты и что сделала с Уэнсдей?       — Не волнуйся, больше такого не повторится.       — Кхм, я хотела сказать, спасибо.       Они шли к оранжерее какое-то время в тишине. Энид продолжила:       — Знаешь, когда я ещё училась в школе для нормисов, мне понравилась одна девочка сильно старше меня. Ну, я думала, что она мне нравилась. Этот обман мозга... «Я хочу быть с ней» или «я хочу быть ею»? Понимаешь, о чём я? Может, сейчас всё наоборот, ха?       Уэнсдей стало неприятно от того, что Энид стала рассказывать о своих романтических интересах, и она ничего не ответила.       — А ты всем своим друзьям так помогаешь? — продолжила Энид спустя некоторое время неловкого молчания.       — У меня нет друзей.       — Ну да. А я не друг? Или кем бы ты хотела, чтобы я была для тебя?       — Будь тише. Мы почти пришли.       — О господи, мне самой плохо от того, что я говорю. Если тебе это не нравится, просто скажи и я отстану.       — Ты можешь продолжать говорить, просто будь тише.       — Да я поняла, извини. Глупо было полагать, что такая, как я, понравилась бы тебе. Я просто думала, что твои действия... Неважно.       Уэнсдей так резко остановилась, что Энид едва не врезалась ей в спину. Она медленно развернулась.       — Что ты сказала?       — Что? Что твои действия...       — До этого.       Энид закрыла глаза, вид у неё был такой, будто она идёт на эшафот.       — Ты мне нравишься, Уэнсдей.       Пауза.       — Я... — брюнетка растерялась. — Почему ты не говорила?       — Ты шутишь? Я пыталась делать намёки, но ты отвечала лишь холодом.       — Ох, — провидица потупила взгляд в пол. К ней лишь сейчас пришло осознание, — Прошу меня извинить, Энид, я и вправду была идиоткой.       Уэнсдей встала на носочки и, ухватившись за воротник Энид, утянула ту в поцелуй, неожиданно для неё самой.       Энид захотела сразу обозначить статус этих отношений, так что с этого момента они официально встречались.       Несмотря на то, что в Вермонте заместительная гормональная терапия разрешена лишь с восемнадцати лет, Уэнсдей, благодаря деньгам и связям своей семьи, смогла приобрести эстроген для Энид. Не абсурд ли это, что ей приходится нарушать закон, чтобы достать лекарство для своей девушки?       — Энид, как ты можешь бояться игл и крови? — недоумевала Уэнсдей, беря в руки шприц и ампулу. — Ты же оборотень.       — Ну, как ты могла заметить, я неправильный оборотень.       — Я не это имела...       — Ты можешь не задавать дурацких вопросов и просто поставить мне укол? Пожалуйста, — взмолилась Энид.       Конечно, Уэнсдей не могла отказать ей в помощи. Она встала на колени перед сидящей на кровати Энид со спущенными штанами, надломила ампулу, набрала оттуда в шприц маслянистое вещество и ввела его в бедро.       С тех пор Энид не делала себе сама ни одного укола без помощи Уэнсдей, а та не задавала лишних вопросов. И, к слову о боязни игл и крови... Не то что бы Энид наврала, но, возможно, она чуточку преувеличила. Возможно, ей просто нравилось, что Уэнсдей делает это для неё.       Изменения в теле Энид начали наступать уже через три месяца после первой инъекции. Постепенно у неё стали незначительно меняться пропорции тела из-за перераспределения жира, едва заметно выросла грудь, кожа стала мягче и суше (отчего Энид стала меньше нуждаться в косметике). Эти изменения сказались и на настроении Энид — она чувствовала, как её тело приходит в норму, в то состояние, в котором оно должно быть. Она стала увереннее в себе, её осанка тоже стала увереннее, а походка — твёрже. Раньше Энид сутулилась, словно пытаясь спрятаться в себя в надежде скрыть своё тело. Теперь это было позади.       Но основное изменение наступило через год.       Она обратилась.       В то полнолуние, пока остальные оборотни находились на опушке леса и предвкушали беготню среди деревьев, Энид, как обычно, была в своей комнате вместе с Уэнсдей, ничего не подозревая.       — Ты это уже говорила, — тихо сказала Энид, краснея. Они с Уэнсдей лежали на кровати последней, лицом друг к другу.       — И я готова повторять бесконечно. Ты красива, как смерть, дьявольски красива. Прекрасна, как эпидемия чумы. Слова бессильны пред тобой, как алый лик твой описать? Ты несравненна. И ты самая добрая, в хорошем смысле, девушка, что мне доводилось встречать.       Энид, смущённо смеясь, прижалась к брюнетке и уткнулась лицом в её грудь, не в силах смотреть в глаза.       — Наверное, в прошлой жизни я была святой великомученицей, поэтому мне досталась ты, — тихо сказала она ей в одежду, и, чуть погодя, добавила: — Я люблю тебя.       — Я тебя тоже, Энид.       Но вдруг Энид, нахмурившись, отстранилась. Тяжело дыша, она встала с кровати, чуть не упав.       — Всё в порядке?       — Здесь что-то душно...       Она вышла на балкон и сразу упала на колени. Уэнсдей выбежала следом за ней. Послышался треск расходящейся по швам одежды и хруст костей. Энид сдавленно закричала от боли. Уэнсдей, не зная, чем помочь, чувствовала себя абсолютно беспомощно.       Кости молодой волчицы ломались десятки, а может, и сотни, раз в секунду, чтобы снова срастись. Так они удлинялись. Но не это, и даже не словно горящая кожа было самым болезненным. Больнее всего были удлиняющиеся зубы, которые пробивали дёсна и впивались в зубные нервы. Испытай Энид такую боль в человеческой, да даже в волчьей в форме, но не в момент превращения — она бы потеряла сознание.       Всё это длилось с десяток секунд и, наконец, закончилось. Боль прошла, Энид успокоилась, открыла глаза и инстинктивно завыла на увиденную ею полную луну. Потом в её волчьем мозгу проскользнула какая-то мысль от человеческого подсознания и она обернулась.       Взору Уэнсдей предстало громадное и поистине прекрасное чудовище. В своём волчьем обличии Энид отличалась от остальных оборотней. Шерсть по всему телу, не считая цветастого загривка, у неё была короткая, но на передней половине тела гораздо длиннее, чем на задней, отчего её пропорции казались неправильными (на самом деле это следствие не до конца пройденной гормонотерапии, уже несколько полнолуний спустя её меху завидовали все оборотни Невермора). Безумный взгляд оборотня при виде своего объекта обожания смягчился, волчица подбежала к брюнетке, боднула её своей мордой и облизала с ног до головы.       — Не надо так делать! Что за щенок!       Но непослушная волчица увлеклась и повалила Уэнсдей на пол, продолжая вылизывать. Она бы так и продолжила издеваться над беспомощной брюнеткой, но её отвлёк вой со стороны леса. Она подошла к краю балкона и стала всматриваться вдаль. Вновь раздался вой. Энид обернулась к Уэнсдей, вопросительно глядя.       — Иди уже, — фыркнула брюнетка, отряхивая одежду.       Получив разрешение от хозяйки, волчица спрыгнула с балкона и лишь в полёте осознала его высоту. К счастью, под ней было дерево, на которое она удачно приземлилась, а потом побежала в лес к другим оборотням.       Под действием гормонов тело Энид словно выздоравливало, возвращалось к той форме, какой оно задумано природой. Обращение стало кульминацией метаморфоз в теле девушки, которое будто поняло, что оно выздоровело, и что настал тот самый момент, когда пора.       Стала ли Энид рассказывать Эстер о том, что она наконец обратилась? Разумеется, нет. Она разделила эту радость лишь со своей девушкой.       А давать хоть повода для радости матери Энид не хотела. И Уэнсдей прекрасно понимала, почему. Столько боли она причинила Энид. Уэнсдей видела, как плакала Энид после очередной ссоры по телефону, и зрелище это было душераздирающим. Она хотела убить эту женщину, которая почему-то зовётся матерью, самым мучительным способом. Но когда Уэнсдей высказалась о своих намерениях, Энид вдруг заявила, что она против. Вот этого Уэнсдей абсолютно не понимала. Несмотря на всю причинённую боль, Энид не желала зла Эстер. Уэнсдей снова подумала о том, какая же всё-таки Энид хорошая. Человек с большой душой.       Не имея возможности устранить причину боли Энид, Уэнсдей ничего не оставалось, кроме как утешать ту в меру своих возможностей. Дарить объятия, когда это потребуется... Ласково поглаживать лежащую на коленях голову... Быть жилеткой для слёз...       Уэнсдей, желая как-то поддержать свою девушку, стала изучать литературу, связанную с оборотнями и трансгендерностью. Она узнала, что Джеррик Улфсен, нынешний глава датского Флоккенсрода, объединяющего все стаи оборотней в Дании, является транс-мужчиной. Она узнала об оборотнях из числа коренного населения Сибири и Чукотки, чьи шаманы практиковали трансгендерные переходы. Она узнала о людях с двумя душами среди коренных американцев.       — Я стану первой женщиной-изгоем в Новой Англии, — сказала Энид, задумчиво смотря в окно, когда Уэнсдей поведала ей о своих открытиях.       Настал момент, когда Энид решил рассказать матери о том, что встречается с девушкой.       — Ну, это неплохо, — сказала Эстер абсолютно незаинтересованным голосом. — Я уж боялась, что ты гей.       — Мам! Что ты, чёрт возьми, несёшь?! — взорвалась блондинка. — Какой, нахрен, гей?! Я лесбиянка! Слышишь? Я женщина и я лесбиянка, чёрт возьми! Тебе уже пора принять это!       Уэнсдей, планировавшая вклиниться в разговор и довести неприятную женщину до безумия своими угрозами, восхитилась демонстрацией характера Энид и не стала ей мешать.       — Нет, Нейтан, это тебе пора кое-что принять. Твои игры в переодевание слишком затянулись. Я рада, что ты нашёл себе девушку из такого знатного семейства, но было бы гораздо лучше, если бы ты смог презентовать её нашей стае, не позоря свою семью. Неужели у тебя совсем нет сострадания к своей матери? Я просто хочу быть гордой за своего сына, ну почему же ты этого не понимаешь?       — Ты отвратительна, — прорычала Энид.       — Слушай сюда, юноша. Дальше так продолжаться не может. Ты с сегодняшнего дня перестанешь носить девчачью одежду, сбреешь этот позор со своей пустой головы и мы всей семьёй, не вовлекая остальную стаю, порадуемся, что ты перестал увлекаться этой извращенской модой нормисов на смену пола. Тебе вот-вот исполнится восемнадцать и ты скоро станешь мужчиной. Постарайся соответствовать.       — Звучит ужасно. Я откажусь.       — Значит, у меня больше нет сына. Нет и не было. Домой можешь не возвращаться, здесь тебя никто не ждёт и никакого Нейтана, а уж тем более Энид, мы знать не знаем. Прощай.       — Катись к чёрту, — зло отрезала блондинка.       Звонок завершился. Энид замахнулась, чтобы швырнуть телефон в стену, но не стала этого делать. Она тяжело опустилась на пол и зарылась руками в волосы. Она не плакала, она просто сидела так какое-то время, смотря вникуда. Уэнсдей, не зная, чем помочь Энид, села рядом с ней и обняла её.       — Она назвала меня по имени, — устало сказала Энид. — Впервые.       — Я слышала...       Энид тоже обняла Уэнсдей, положив ей голову на плечо. Уэнсдей видела, как Энид было больно, и ей самой было больно от того, что та сдерживала свои эмоции.       — Уэнс.       — Да, mia amore?       — А как твои родители отнесутся ко мне?       — О, они тебя полюбят, не сомневайся.       — Познакомишь нас на каникулах?       — Конечно, — ответила Уэнсдей и поцеловала блондинку в лоб.       Уэнсдей осторожно помогла встать Энид, будто та была сделана из хрусталя и могла разбиться от одного неверного движения. Вместе они легли на кровать на светлой половине комнаты. Уэнсдей укрыла их обеих и обняла свою девушку сзади.

***

      — Моя грозовая тучка созрела до того, чтобы впустить в своё сердце любовь!       Тучный мужчина крепко обнял обеих девушек, заставив блондинку ойкнуть. Он бы так и продолжил сжимать их в своих медвежьих объятиях, пока Уэнсдей, ненавязчиво тыкая ему клинком в бок, не намекнула, что можно и перестать. Он отпустил их,и тогда к ним подошла женщина, выглядящая, как воплощения понятия изящества, она передвигалась, словно паря в воздухе.       — Мы рады приветствовать тебя в нашей семье, — ласково сказала Мортиша, пожимая руку Энид. — Будь здесь, как дома.       — Относитесь к ней так, словно она Аддамс по крови, — напомнила Уэнсдей.       — Разумеется, мой скорпиончик.       — Это не значит, что ей можно вредить, — строго сказала брюнетка. Пагсли, грустно вздохнув, опустил арбалет.       Мортиша и Аддамс, не торопясь, пошли в особняк, приглашая остальных следом за собой. Пагсли, надеясь слиться с местностью, продолжил глазеть на девушек, но и он оставил их в покое, когда из рукава Уэнсдей показался клинок.       — Значит, я Аддамс по крови? — Энид хихикнула.       — Mia lupa... — Уэнсдей нежно положила ладонь на щёку Энид. Та, не скрывая удовольствия, прильнула к ней. — Тебе и вправду стоит сменить фамилию. Эти Синклеры не заслужили того, чтобы ты оказывала им такую честь, как ношение этой фамилии.       — Ты что, делаешь мне предложение?       Уэнсдей замерла и уставилась на Энид, что-то обдумывая.       — Вообще, я не планировала. Я бы подготовилась и...       — Я согласна, — радостно воскликнула Энид, перебивая удивлённую Уэнсдей, прежде чем приложиться своими губами к её губам.

***

      — К чёрту её, — эхом повторила слова своей жены Уэнсдей. Став перед ней, она вновь увлекла её в долгий и глубокий поцелуй, запуская одну руку ей под розовую футболку. — Как думаешь, я смогу поднять твоё настроение?       — Уэнсдей! — Энид взглянула на неё с наигранным удивлением, но не могла сдержать улыбки. — Я же ещё даже не позавтракала! — возразила блондинка, но положила руку на тыльную сторону бедра Уэнсдей и потянула к себе, заставляя ту сесть ей на колени.       — Не похоже, что тебе это мешает, — хрипло сказала провидица, чьи губы находились в миллиметре от губ Энид.       — Ты права... — Энид игриво улыбнулась. — Помоги мне снять это.       — С радостью, mia lupa.