late-night cherry blossom.

      Утро Ки Хуна всегда начиналось примерно одинаково.       Сначала Ин Хо распахивал тяжёлые шторы, впуская в просторную тёмную комнату яркие лучи утреннего солнца. Сон хмурился и плотнее кутался в одеяло с недовольным мычанием, но от вездесущего камердинера было не спрятаться — тот осторожно откидывал мягкую ткань и заботливо напоминал о завтраке.       — Пожалуйста, просыпайтесь, юный господин. Сегодня я велел кухаркам приготовить ваши любимые вафли. Не хотите?       Больше причин вставать с кровати ему и не требовалось.       Белоснежная ночная рубашка быстро сменялась свежим костюмом, надеть который Ки Хуну помогал его верный слуга. Внизу, после утреннего омовения, его уже ожидала трапеза: ароматный чай с бергамотом, свежие фрукты, лёгкие закуски и, конечно, обещанные вафли.       Затем Ин Хо давал своему юному господину уроки японского языка. Ки Хун определённо был способным учеником, но, по законам жанра, довольно ленивым.       — Десять тысяч иероглифов, у каждого по десять тысяч чтений... — сетовал Ки Хун, бессильно падая на парту. — Почему все не могут писать на хангыле?       — Терпение и труд, господин, — камердинер аккуратно поднимал его острый подбородок кончиками пальцев, заставляя взглянуть себе в глаза. — На самом деле вы очень умный и сообразительный. Просто нужно ещё немного постараться. Вы ведь сможете?       Ин Хо знал, как юноша был слаб на похвалу, поэтому нагло пользовался этим для достижения самых благородных целей.       А вот назвать ночь Ки Хуна обычной — язык не поворачивался. После вечерней ванны он почему-то велел Хвану выйти из комнаты и ждать, пока его не позовут. Мужчина волнительно стоял за дверью, сжимая ещё чуть влажные ладони и забываясь приятными воспоминаниями о том, как всего каких-то пять минут назад тёр нежное молодое тело своего господина.       — Ин Хо, войди...       Он не смел ослушаться приказа.       Распахнув дверь комнаты, он обомлел на месте: Ки Хун сидел на краю кровати в очаровательной белой рубашке с крупными рюшами на рукавах и воротнике, а ноги его были обтянуты такими же белыми колготками в сетку с цветочными узорами по всей длине. Хоть они и были скрещены, но стройные бёдра всё равно выдавали отсутствие на нём нижнего белья. Смущённо улыбнувшись упавшей челюсти камердинера, Сон проговорил:       — С днём рождения тебя. Конечно, я помню. Почему ты удивлён? — он на секунду отвёл глаза, но тут же собрался с силами и вновь устремил взгляд на мужчину. — Я решил, что раз мне уже есть восемнадцать, то я наконец могу подарить тебе самое дорогое, что у меня только есть.       Ки Хун смахнул последние крошки своей неуверенности и медленно развёл тонкие ноги в стороны, оперевшись руками на матрас за спиной. Он чувствовал, как глаза напротив прожигали его насквозь, и не смог сдержать тихого вздоха.       — Возьми мою девственность, Ин Хо...       Никогда ещё перед камердинером семьи Сон не стояло такого соблазна.       — Ч-что вы, юный господин... Я не могу...       Ин Хо так и остался стоять в дверях, не находя в себе сил пошевелиться. Понимание происходящего отчаянно просилось проникнуть в его сознание, но он не слышал. В голове путались самые разные мысли, доводя до полного помутнения рассудка: может, это какая-то проверка? Ведь всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. С непроглядного дна его самых потаённых желаний только что вытянули то, о чём он сам боялся подумать даже на секунду.       Ки Хун же твёрдо решил оставить все сомнения позади. Он слишком долго думал, взвешивал, метался. Картина прояснялась только в те моменты, когда он видел перед собой своего камердинера. Ещё лучше, конечно, было ощущать себя в его руках — будь то мимолётное касание ладоней при выходе из кареты или вечернее купание. Невинность — такая деликатная тема, присущая его возрасту, — а потому хотелось сделать всё правильно. С тем, кто никогда не причинил бы ему вреда и никогда бы не предал.       — То есть... я тебе не нравлюсь? Совсем?.. — Ки Хун уткнулся подбородком в плечо и отвёл взгляд в сторону. Одна лишь мысль о подобном исходе ранила его изнеженное сердце.       Глаза Хвана на мгновение по-животному расширились, и он тут же поднял голову на своего господина. Пусть тот думает о нём всё, что угодно — даже самые отвратительные вещи, — но он не мог допустить и намёка на мысль, что он может ему не нравиться.       — Нет, прошу. Всё вовсе не так.       — Тогда скажи мне это в лицо. Ну же, иди ко мне.       Мужчина покорно направился к Ки Хуну и остановился аккурат между его разведённых ног, напрочь забывая о необходимости дышать. Тонкая рука, что была заведена за спину, вдруг потянулась к нему в приглашающем жесте. Ин Хо без лишних раздумий наклонился, прижался щекой к мягкой ладони и блаженно прикрыл глаза. Он не сумел сдержать свой порыв и принялся слегка тереться о нежную кожу.       — Вы так сильно нравитесь мне, что временами я пугаю самого себя, — камердинер приподнял веки, и Сон тихо вздохнул от неожиданности: столько мольбы и искренней преданности ему не доводилось видеть никогда в своей жизни. — Но, мой господин, я не посмею запятнать вас своей грязной кровью. Посмотрите на себя — вы ведь само совершенство.       Ки Хуна ничуть не удивила подобная речь — у его камердинера всегда были эти дурацкие замашки о «чистоте». Поэтому, вместо того чтобы лишний раз сотрясать воздух, он прикоснулся к его паху обтянутой кружевом ножкой, размашисто ведя от носка и почти до колена. Ин Хо зажмурился и горячо выдохнул ему в руку, но, на удивление, не отстранился.       — Не хочу этого слышать, — юнец не прекращал свою сладостную пытку. — Либо меня возьмёшь ты, либо я до конца своей жизни останусь Девой Марией...       Неумолимо твердеющий член Ин Хо заныл пуще прежнего, когда очаровательные розовые губы его господина утянули его в такой откровенно неумелый и робкий поцелуй. Он абсолютно точно был его первым — во всех возможных смыслах. И вело от этого с такой силой, с какой не ведёт простого крестьянина даже от самой роскошной жрицы любви. Хван не смел на него давить, отвечая плавно и аккуратно. Звуки причмокивания вкупе со сбившимся дыханием разжигали в нём столько желания, будто ему самому только что стукнуло восемнадцать.       — Назад пути не будет, юный господин, — предупредил камердинер, нехотя отрываясь от этих медовых губ.       — Сделай меня мужчиной, Ин Хо, — проговорил он, напрочь игнорируя сказанное.       Его покорный слуга очнулся лишь тогда, когда в нос ему ударил сладкий запах тела за аккуратным круглым ушком. Каждым поцелуем, ложившимся на челюсть, подбородок и тонкую шейку, он боготворил всю хрупкость и чистоту, что олицетворял его господин. Его руки тем временем пробирались под белоснежную рубашку, оглаживая худые бока. Таки слишком хорошо выступали рёбра... Надо бы почаще подавать на завтрак вафли. Ин Хо невесомо зацепил твёрдый сосок на пробу, чтобы проследить за реакцией.       — Мх!.. — Ки Хун потянулся за новым прикосновением, давая понять, что происходящее ему очень и очень нравится.       Мужчина опустился на колени, приподнял подол рубашки и продолжил осыпать поцелуями уже плоский живот, нижней губой ощущая шершавую ткань кружевных колготок.       — Вы невероятно чувствительны. Неужели ни разу до этого к себе не прикасались?       Ки Хун нервно сглотнул. Его никто по-человечески не просвещал на эту тему. Всё, что он об этом слышал, преподносилось в таком негативном ключе, что брать грех на душу не было никакого желания.       Может, только совсем немного.       — Ты как-то оставил здесь свой пиджак...       Ин Хо в очередной раз перестал дышать. Стоило ему представить, как Ки Хун боязливо трогал себя в его одежде, наслаждаясь запретным ароматом его — другого мужчины — как перед глазами тут же пронеслась шальная молния. Однако торопиться было никак нельзя — он должен был утопить юношу в заботе, чтобы ни в коем случае не спугнуть.       Поэтому свои собственные эмоции он предпочёл выплеснуть на худощавые ноги, которые всё ещё были так гостеприимно открыты для него. Поцелуи сменились лёгкими укусами по внутренней стороне бёдер, что так лихо распаляли неискушённое ласками тело. Наконец, Ин Хо позволил себе сфокусировать взгляд на члене своего господина. Небольшой, аккуратный, напряжённый. Белое кружево было мягким, но создавалось стойкое впечатление, что ткань раздражала столь нежное местечко. Крупное тёмное пятно рядом с бордовой головкой явно свидетельствовало о том, что они движутся в правильном направлении. Такое восхитительное непотребство.       Раздразнить его горячим дыханием, губами и языком было чем-то само собой разумеющимся. Наградой за инициативу стал первый слышный стон сверху и тонкие пальцы в волосах, ощутимо прижимавшие его ещё ближе. Чуть ниже Ин Хо почувствовал языком маленькую кнопочку — где только малец раздобыл такую вещь? — и, подцепив край, небольшим усилием расстегнул единственное препятствие, отделявшее его от горячей кожи.       — Ложитесь, мой господин, — он положил ладонь ему на живот, мягко толкая на кровать. — Позвольте мне взглянуть на вас со всех сторон.       Ки Хун послушно откинулся назад и запрокинул руки вверх. Белые ладони тут же сжались в кулаки, когда камердинер принялся выцеловывать оголённую кожу вокруг его деликатных мест. Волна новых ощущений накрыла юнца с головой — никто и никогда ещё так к нему не прикасался. В животе гуляло ощущение тянущей пустоты, которое одновременно распаляло и сулило нечто куда большее. Он положил ноги на широкие плечи, слегка надавливая пятками на спину и нетерпеливо вздыхая.       Тем временем Ин Хо полностью высвободил твёрдый член Ки Хуна из тесного кружева. В мыслях он умилился тому, что такую реакцию вызвала столь незамысловатая ласка. Мужчина нежно поглаживал его ствол, едва касаясь, пока его язык кружил у непроизвольно сжимающегося колечка мышц. Стоило лишь размашисто провести по нему, как сбившееся дыхание юноши прервалось глубоким, удивлённым вздохом.       — Ин Х-хо... — позвал юный господин, когда тот, осмелев, принялся мокро вылизывать его, слегка проникая внутрь самым кончиком. — Пожалуйста...       Он понятия не имел, о чём именно просил. Нечестную игру с его сознанием вела одна рука Ин Хо, которая более настойчиво двигалась по его возбуждению вверх-вниз; вторая рука Ин Хо мягко сжимала его бедро; его язык и губы впечатывались в никем не тронутый вход жаркими поцелуями. Было похоже на то, что Ин Хо бесконечно боготворил это тело — с таким благоговением он дарил ему удовольствие. Он напоследок сжал прелестную головку Ки Хуна посильнее, чтобы собрать побольше смазки, и со вздохом отстранился.       — Я буду предельно осторожен, обещаю вам, но нужно будет немного потерпеть ради вашего же комфорта.       Сон кивнул, не мешкаясь ни секунды. Он безукоризненно доверял своему камердинеру.       — Хорошо, — Ин Хо приставил к нему скользкие от смазки средний и безымянный пальцы и принялся с нажимом поглаживать напряжённые мышцы.       Как только один из них толкнулся внутрь, аккуратно раздвигая нежные стенки, Ки Хун зажмурился и рвано выдохнул. Чем глубже фаланга за фалангой проникал в него Ин Хо, тем сильнее обострялись новые, непривычные ощущения. Поначалу они были не из приятных, но камердинер терпеливо ждал, пока всхлипы его господина затихнут, прежде чем двигаться в нём уже двумя пальцами. Каждым толчком он пытался найти «то самое место», подбирая новый угол.       И у него получилось. Ки Хун почувствовал, как его дискомфорт начал смешиваться с едва уловимым удовольствием. Словно тёплый сироп, влитый тонкой струйкой во взбитые сливки, сладкая эйфория проникала в молочное девственное тело, делая его текстуру нежнее и насыщеннее.       — Ин Хо, здесь... М-можешь ещё раз вот так?..       Просить дважды не пришлось. Хван ускорил движения в верном направлении, наслаждаясь довольными вздохами юноши. Когда они переросли в полные нужды стоны, он был вынужден на мгновение накрыть маленький рот ладонью.       — Тш-ш. Вы же не хотите, чтобы нас сейчас прервали?       Когда мужчина дождался отрицательного мычания, он отстранил свою ладонь от лица Ки Хуна и аккуратно вытащил пальцы. В этот момент внезапная пустота оказалась куда непривычнее заполненности, которую отчаянно хотелось вернуть назад. Сон открыл глаза, чтобы посмотреть, чем был занят Ин Хо, и тихо охнул: тот уже избавился от брюк, и теперь его до боли возбуждённый орган ничто не сковывало. Так хотелось рассмотреть его поближе, и, как оказалось, эта мысль не осталась незамеченной.       — Прикоснитесь ко мне, мой господин, — медленно вернул Ки Хуна в сидячее положение Ин Хо. — Вы ведь этого хотите?       — Хочу, — сглотнул юнец, обхватывая его кончиками пальцев, словно боялся уронить. — Очень хочу...       Камердинер и не думал, что чья-то наивная неопытность может так сильно возбуждать. Ки Хун с предельной осторожностью обводил пальцами венки и размазывал предэякулят по налитой кровью головке, забывая при этом моргать. Это было зрелище, за которое, казалось, Ин Хо был готов заплатить не деньгами — чем-то гораздо бóльшим.       — А он точно влезет?.. — на секунду Ки Хуну стало не по себе, ведь он так долго привыкал к пальцам, что уж говорить об этом.       У Ин Хо внутри всё сладко сжалось от такой безобидной, но такой искренней тревоги.       — Я очень постараюсь. Если захотите остановиться — просто скажите. Будьте уверены, я не сделаю ничего против вашей воли.       Ничего больше для душевного спокойствия ему не требовалось.       Ки Хун вновь оказался на спине, окружённый мягкими подушками, когда Хван легко приподнял его за колени и развёл тонкие, прекрасные ноги широко в стороны. Он мог любоваться этим видом бесконечно: чуть выбившиеся из привычной причёски чёрные локоны, целомудренный румянец на щеках и столь невинное по сути одеяние — но именно эта поза раскрывала всю суть того, что должно было случиться этой ночью.       — Вы очаровательны, мой господин. Такая прелестная фарфоровая куколка, — горячо прошептал Ин Хо, размазывая собственную влагу по своей плоти. — Пожалуйста, подержите их для меня.       Камердинер дождался, пока Ки Хун сам взял себя под колени, и с чувством осторожности потёрся о сжимающийся от холода и возбуждения вход всей длиной, оставив на нём пару влажных шлепков. Мужчина не смел больше тянуть и мучить своё сокровище, поэтому приставил головку вплотную и, затаив дыхание, произнёс:       — Я вхожу...       Ин Хо медленно и аккуратно протолкнул головку внутрь под беспомощные всхлипы Ки Хуна. В уголках глаз юноши скапливались слёзы, внутри жгло и саднило. Чтобы заглушить плач, он закусил губу почти до крови. Когда зажмурился особенно сильно, хрустальные капельки покатились вниз по вискам и скрылись в тёмной смоли его волос.       Камердинер наклонился к своему господину, касаясь лбом его лба, и начал сбивчиво шептать, какой он сильный, какой молодец, что скоро станет легче, нужно лишь немного потерпеть. Ин Хо нежно и терпеливо гладил бока Ки Хуна, целовал его влажное от слёз лицо, пытаясь успокоить, игнорируя собственную боль от девственной узости.       Сантиметр за сантиметром его член наконец полностью скрылся в дрожащем теле. Оба глубоко дышали и крепко держались за руки, стараясь привыкнуть друг к другу. Мужчина не смел шевельнуться ни на милиметр без сигнала своего господина, ведь только с помощью чуда и щепотки своей предусмотрительности он умудрился не порвать его. Спустя некоторое время хватка Ки Хуна ослабла, и он истощённо кивнул. Ин Хо ответил таким же кивком и начал постепенно двигаться в нём.       Он хорошо запомнил угол, который нравился его господину больше всего, и быстро нашёл его снова. Среди болезненных всхлипов постепенно затерялся стон, и Ин Хо продолжил ласково проезжаться по этому месту, слегка сжимая в руках мягкие бёдра Ки Хуна. Он понимал, что делает всё правильно — вскоре комната наполнилась томными, сладкими вздохами.       — Ин Хо... Ин Хо... — словно в горячке повторял юноша. — Х-хорошо... Быстрее...       Хван и раньше считал своего господина настоящим произведением искусства, но тот вид, который раскрылся перед ним в тот день, полностью затмевал сам факт его собственного появления на свет. В глазах Ки Хуна рассыпались мириады падающих звёзд, которые при столкновении друг с другом взрывались тысячами ярких осколков. Его освещаемое лунным светом тело мерно покачивалось от мягких толчков, согнутые в локтях руки сжимали белые накрахмаленные наволочки по обеим сторонам. Грудь, всё ещё скрытая под рубашкой с рюшами, неспеша вздымалась и опускалась. Ритм горячего дыхания гармонично переплетался с едва слышным скрипом господского ложа. Лёгкие наполнял свежий вечерний воздух у окна, совсем рядом с кроватью, напару с запахом тела того, с кем он её делил. Никаких резкостей, никакой спешки и погони за быстрой развязкой — лишь медленные, размеренные и аккуратные движения. Их взгляды не отрывались друг от друга ни на секунду, делая и без того особый момент ещё более интимным. То, чем занимались эти двое, нельзя было назвать просто сексом — это была любовь. Самая чистая и неподдельная.       Когда Ки Хун обнял талию Ин Хо ногами, нетерпеливо прижимая ближе, мужчина навис над ним и тут же ускорился. Эти горячие стенки чувствовались невероятно приятно, отдавая всё то удовольствие, от которого плотно сжимались сами. Хван думал, что умер и попал в рай — хотя и эта метафора не могла в полной мере описать то, что он ощущал на самом деле.       — Не могу больше... Не могу... — прошептал Ки Хун.       Камердинер сразу же обхватил член своего господина и начал ласкать его в такт фрикциям. Долго ждать развязки не пришлось: спустя пару толчков ладонью Ки Хун изящно выгнул спинку и сжался вокруг Ин Хо особенно крепко в долгожданном оргазме. Он закатил прикрытые глаза и вновь прикусил нижнюю губу, чтобы заглушить крик, но в этот раз от сводящего с ума удовольствия. Жемчужные нити, что так красиво лились из уретры юноши, мягко ложились на его живот и сливались в одно целое.       Ин Хо не мог игнорировать ни вид этого содрогающегося в сладостных муках прекрасного тела, ни то, с какой силой оно сдавливало его, словно тиски. Он изливался внутрь чресел своего господина с немым рыком, не прекращая движений. Рваные вздохи вырывались из груди мужчины, пока он с нажимом гладил тонкую талию Ки Хуна в попытках успокоить то ли его, то ли самого себя. Хван полностью остановился, чтобы вновь рассмотреть своего господина. Это был всё тот же юноша, но что-то в его взгляде определённо поменялось: он наконец осознал, что именно сейчас произошло.       — Останься ненадолго, — тонкие пальцы бессильно коснулись руки Ин Хо. — Там внутри ещё так хорошо...       Камердинер не смел ослушаться приказа и задержался в этой пульсирующей тесноте. Он нежно взял бледную ладонь в свою и поднёс её к губам, оставляя на ней полный восхищения поцелуй.       — Я буду с вами столько, сколько пожелаете, мой господин. Никогда об этом не беспокойтесь.       Ин Хо чуть наклонился, чтобы прикоснуться к ней лбом в жесте, полном преданности, будто клялся Ки Хуну в вечной любви.       Прохладный ветер за окном тем временем чувственно нёс на себе сорванные им же розовые лепестки запоздалой вишни.