На краю

      – Подождешь здесь? Ща, я быстро, – парень резво вставляет ключ в замочную скважину, пытается провернуть, но металл не поддается. Он пыхтит, чувствует, как горят щеки от усердия, вытаскивает ключ, переворачивает и засовывает обратно, но результата никакого. Дергает дверь на себя, попытка провернуть ключ – неудача, толкает дверь обратно, подпирая плечом, еще попытка – неудача. Уже дышит тяжело, достает ключ, затем опускается ниже, упирается руками в колени и заглядывает в замок, прищурив один глаз, пока другой прикрыт. Не понять, что пытался увидеть, но явно никакой роли это не сыграло. Он поднимает ключ на уровень глаз и рассматривает пристально, крутя в руках и пытаясь понять, в чем проблема. – Черт!       Не то чтобы дверь решила не отпираться только сейчас, как будто до этого, можно подумать, она распахивалась перед ним лишь от силы мысли, но раньше она не требовала столько усилий. Ключ в его руках погнут в сторону, все лезвие в царапинах, зубцы подтерлись, да и весь он чутка поржавел, отчего пальцы после него пахнут окислившимся металлом.       Руки опускаются с этим ключом несчастным, мыс кроссовка от злости и отчаяния врезается в железную дверь, разнося по подъезду громкий резонирующий звук, сопровождающийся металлическим лязгом. Вибрация, исходящая от двери, поднимается по этажам с неутихающим плотным шумом, словно кто-то беснуется опять, но, несмотря на это, во всем подъезде тишина. Хоть бей, хоть режь, хоть ори на всю лестничную клетку, на помощь не выйдет никто, как бы любопытно не было – свидетелями никто проходить не хочет. Себе дороже.       Парень, стоящий позади со сложенными на груди руками, цокает, подходит ближе, выхватывает ключ из холодных, плохо слушающихся пальцев. Со всей силы врезается в дверь, подпирает плечом и бедром, вставляет ключ, силой заталкивая его до конца и, наконец, проворачивает. Шум опять поднимается на весь подъезд, из долбежки по металлу перетекая в последовательные резкие щелчки, заполняющие пространство.       Мальчишка круглыми глазами смотрит на своего героя, тот хмычет довольно, мол, да, я такой, и опускает ключ в подставленные лодочкой ладони, под смущенное:       – Спасибо, хен!       Кидает связку в карман спортивок, отворяет железную дверь, плечом пихает вторую, мягкую, и вваливается в коридор, прикрыв ее за собой. Железную не трогает от греха подальше, не выйдет еще потом, и что? Прыгать? Приценивается в голове. Со второго этажа, кажется, лететь не далеко, да и поймают наверняка руки, в подъезде поджидающие. От этих мыслей внезапно в жар бросает. Кусает нижнюю губу, выводя забредший куда не надо разум из транса и проходит вперед, не разуваясь. Его потертые кроссовки наверняка почище будут дырявого перештопанного линолеума, так что он не хочет даже голову этим забивать.       В коридоре, на удивление, тишина. Нет мельтешащих соседей, дети не носятся туда-сюда и не орут под ухом. Он проходит под натянутой веревкой, уклоняясь от свисающих чьих-то вещей, заходит на кухню. Трещины на окнах от нескончаемых драк, разборок, летящих в них тел и бутылок, заклеены скотчем, деревяная рама с едва держащимся подоконником, выкрашенная в белый, давно облупилась под стать батарее под ней, покрытой ржавчиной. Меж замызганных стекол окон валялись дохлые тараканы, ползающие, где только захотят, и мухи с пауками.       Все также темно, воняет затхлым воздухом и тухлятиной не только из холодильника, но и из раковины, где слив забит остатками еды, на которые сгружена грязная посуда. Рядом гниет несчастная тряпка, которой стирают со стола. От нее за метры несет стухшим молоком, а крошки с нее падают на пол. Клеенка на общем столе, порезанная в нескольких местах ножом, вся оборвана и в несмывающихся пятнах, воняет точно так же, как и тряпка, переняв на себя ее запах, и так же не обделена грязной посудой. Помойное ведро под раковиной, облепленное мошкарой, прохудилось, из дыры на дне виднеется темное пятно на мусорном пакете, из которого нескончаемо капает в звук с таким же капающим краном. Ведро забито доверху, на вершине восседает смятая пластиковая бутыль, а вокруг валяются стеклянные.       Он пытался поддерживать хоть какой-то порядок, понимая, что с непривередливыми, мягко говоря, взрослыми, тут же жили и дети, которым, очевидно, ничего в этой жизни не светит. Дай Бог, они доживут хотя бы до четырнадцати – в лучшем случае – и их не пырнут от горячки мужики или не задушат ненароком собственные матери, валяющиеся после попойки в отключке, не почувствовавшие ребенка на кровати и завалившиеся спать прямо на него.       Другое дело, что это ничего не дало и после его потной уборки, на следующее утро, все приходило в исходное, уже стабильное состояние.       Плита покрыта слоем жира с валяющимися тухнущими остатками еды, когда-то вывалившимся из кастрюль, среди которых также носились тараканы. Что удивительно, вообще-то. Он никогда не видел, чтобы кто-то готовил, максимум – поставить чайник, облепленный грязными разводами и каплями жира.       Собирается идти дальше, но останавливается возле холодильника, руку к лицу подносит, предплечьем закрывая нос, и открывает быстро дверцу, хватает банку забытого энергетика, который жителям коммуналки нахуй не сдался, пока процент алкоголя в напитке не будет как минимум восемьдесят восемь процентов, и также быстро захлопывает. Секундное открытие дверцы, но отвратный запах быстро разлетается по помещению, и парень закашливается, морщась. Выходит в коридор, проходит дальше, в задымленном, ни разу не проветривавшемся помещении. Вокруг витает кромешная темнота – лампочки либо разбивают, либо выкручивают, а заменять, понятное дело, никто не собирается. Всех все устраивает. Он идет на единственный свет, исходящий от окна, под которым стоит жестяная банка, опухшая от количества окурков, и сворачивает в комнату, отворяя ее без замка.       Комнатка небольшая. Шкаф, в котором моль наверняка подохла с голоду, стол, на котором стоит неработающий старый телевизор с пузом, покрытый пылью, две табуретки с шатающимися ножками, что вот-вот разъедутся в разные стороны, уронив сидящего. Скрипучий расправленный диван и кресло со скинутыми на него вещами. Стены покрыты обоями, собранными из кусков разных рулонов, а вставшие давным-давно часы, висят на криво вбитом гвозде. Настенный покосившийся карниз, в котором шатались саморезы при ходьбе по стонущей древесине возле окон. Про пожелтевшие со временем и ни разу не стиранные шторы и говорить нечего. Чувствуется уютная обстановочка, чтоб ее.       Подходит к креслу, разгребает свободной рукой вещи, натыкаясь на определенно чужие, но уже не придавая этому значения. Вытаскивает зипку, облегченно выдыхая, пихает подмышку и идет на выход.       – Ну надо же, а я думаю, кто крадется, как мышка, – выходит невнятно, заплетающимся языком с прерыванием на икание и рыгание, но суть он улавливает. Мужик перед ним чуть выше него самого, но определенно шире, особенно в области живота, чему мальчишка ухмыляется, закатывая глаза. Он то думал, когда откидываются, на смерть больше похожи. В тюряжке, значит, неплохо кормят. На его усмешку чужой отравленный алкоголем мозг реагирует, на удивление, резко, и хищный взгляд напротив сменяется на озлобленный. Качнувшись, мужик движется к нему, и обойти его не получится – комнатка маловата. Пока остается лишь к окну отступать, а потом он додумает.       – Чего смеешься, а? Клоуна увидел? Он сюда за кофтой пришел, а не для того, чтобы ругаться с кем-то. Но пьяный в сопли мужик и пиздюк, в котором гормоны вперемешку с подростковым максимализмом бушуют – не лучшие собеседники. Он не может сдерживать свои неприязненные взгляды, не контролирует в полной мере свою мимику и действия, выражающие явное недовольство, а глаза напротив считывают его, и под действием дай Бог, если только алкоголя, а ничего пожестче, переворачивают и интерпретируют как хотят.       На него натурально рычат, надвигаются, пусть запинаясь и собирая углы мебели, коих тут по пальцам пересчитать можно, но уверено. И вот тут уже паника подбирается, проникает в горло, заставляя губы от сухости облизнуть и сглотнуть слюней побольше, поднимается в мозг, так не вовремя отключая его. Он не собирался драться, да и не выстоит он в борьбе с откинувшимся, может быть, неделю назад уголовником, который чуть ли не каждый день с сокамерниками пиздился. Он, блять, даже на корячках не выползет отсюда.       К нему подбираются практически вплотную, тянут руки, не зная за что ухватиться, выбирая в итоге темные волосы. Руки вцепляются силой, поднимают голову, заставляя в глаза смотреть. Долго не может, изо рта напротив смердит, парень жмурится не то от запаха, не то от боли, что от волос до кончиков конечностей тянется. Глаза слезятся, взгляд расплывается, он сделать не может ничего, рукой за держащую его цепляется, впивается ногтями, но пропитому мозгу по барабану. Нервные окончания давно атрофированы, сигналы о боли в мозг не поступают, мужик лишь волосы на макушке крепче сжимает.       Парень про руку вторую вспоминает, сжимает жестяную банку до побелевших подушечек пальцев и наотмашь бьет.       Не видит, куда попал, да и попал ли, но его отпускают. Он валится на колени, затылком встречаясь с батареей. Голова болит, хочется свалиться прямо здесь, отлежатся, но адреналин бьет в мозг, разлетаясь по венам. Конечности током прошибает, а сердце трепещет, стрелкой тахометра взмывая к красной зоне. Предками посаженный, инстинкт выживания разгорается пламенем. Перед глазами еще мутно, пятна от зажмурившихся век не хотят пропадать, он стирает слезы, хватает кофту, поднимается неуверенно, запинается о свои же ноги – еще слабые, но продолжает продвигаться на выход по памяти, опираясь на стену.       Его хватают за шкирку в тот момент, когда рука уже касается ручки двери. По комнате проносится треск ткани у ворота, он оказывается отброшенным на расстеленный диван. Бьется виском о подлокотник, ловит звездочки перед глазами, слышит звук падающих бутылок, стоящих все это время возле дивана, поднимается шум. До него доносится внезапно начавшийся плачь ребенка, и матерщинная речь его матери за дверью, эти взвизгивания по ушам режут. Парень порывается встать, но его тут же прижимают обратно. Чужой локоть оказывается поперек шеи, перекрывая кислород. Он все еще плохо видит, а теперь еще и дышать не может. Заебись.       – Не много ли позволяешь себе, щенок? Папашка твой съебался рано, некому было пиздить тебя, как погляжу, – вокруг все размывается, он руками царапает держащее его предплечье, но бесполезно. Пытается до чужой шеи добраться, ведет по плечам, подбираясь к кадыку, но ручонки тонкие и слабые, от них толку ноль. Конечности перед чужим лицом мельтешат, выводя еще больше из себя, и его заламывают. Хватают тонкие запястья одной рукой, подбирают под себя, садясь сверху. Ноги дергаются как в припадке, он хочет выкрутиться, выбраться, но выглядит как рыба на суше, чья судьба уже давно всем известна. – Не переживай, я займусь тобой. Мамашка твоя тобой не занималась никогда, и пахан болт клал. Ну ничего, я исправлю, как шелковый будешь, сученок.       Он не реагирует на слова, адресованные ему, пытается сфокусироваться на своем сознании, понимая, что сейчас просто-напросто потеряет его. Время словно замедляется, и мир вокруг начинает расплываться и выцветать, будто краски под пристальным взглядом яркого солнца. Легкие в стальных тисках, в ушах бьется сердце, его волнами омывает, поднимая непроходимый пустой шум, словно старый пузатый телевизор рябит и не может поймать волну.       Глаза закатываются в тот момент, когда локоть с его шеи уходит, и он делает глубокий вдох, хрипло откашливаясь. Глоток воздуха придает сил, ноги, до этого мешком свисающие, вновь приходят в действие. Он упирается пятками в диван, крутит бедрами, пытаясь скинуть с себя пьяную тушу, но, очевидно, ничего не выходит. Дрыгает ногами, попадает по спине, плечам, пару раз угодил по голове, но желаемого освобождения не получил. Зато получил отрезвляющий удар в скулу, вместе со злобным шипением прямо в ухо:       – Лежи смирно, ублюдок.       Дышит тяжело, мужик занимает много места на его теле, не дает вдохнуть. Рука, державшая его за шею, спускается ниже, к резинке спортивок, пока ее обладатель хищно облизывается. Парень уже чувствует подступающие слезы, но держится упрямо, не прекращая попыток. Внезапно прорезывается голос, о котором он, почему-то, позабыл.       Он орет.       Истошно орет. Не знает, чего боится больше: быть избитым, изнасилованным, убитым или же все сразу. Прокуренные руки бьют по щекам, в попытке подавить, подчинить, заставить замолкнуть, но эффекта никакого, тогда пальцы вновь сжимаются в кулак, заезжая по лицу.       Наверное, реветь в такие моменты не стыдно. Пусть не девчонка, но тоже слабый и сделать не может ничего. Слезы в уголках глаз собираются уже больше от осознания своей беспомощности и никчемности, чем от сложившейся ситуации или боли. Сломанное однажды – дважды не сломать, но он ясно осознает, что его опять ломают. Он не много прожил на этом свете, жалких лет шестнадцать, но повидать и перенести пришлось достаточно, и он бы рад сдохнуть уже наконец, ну, просто потому что не вывозит.       А с другой стороны? Разве не заслуживает он за все это дерьмо хоть немного счастья? Хотя бы, блять, дожить до возраста, когда сможет покупать сам себе алкашку, и снабжать ею каких-нибудь школяров, как он сейчас, жмущихся возле пивнушек, выискивая, кого бы попросить вынести. Из высшего общества над ним бы явно дорого-богато посмеялись, ну что за мечты? А когда живешь в последнем помойном ведре, где на тебя похуй даже тараканам, смотрящим сверху, а от бомжей ты отличаешься разве что наличием квадратного метра, щедро подаренного государством на самом отшибе от цивилизации, просто потому что горе-родители решили, что ребенок – херня на блюде, и проще его отдать в покосившийся от старости детский дом, где воспитатели гиен не лучше, чем взяться за воспитание и вкладывать деньги, на которые вообще-то можно купить пару шприцов, ведь все равно ничего путного не вырастет с такими-то генами – мечты только такие и остаются.       Его штаны все ниже, он чувствует грубые шершавые руки с порезами на подушечках пальцев вместо папиллярных узоров, гуляющие по его телу, и блядская слеза все же скатывается по щеке, попадая в ухо.       Да ну не может он вот… так! Набирает воздуха побольше в легкие и вновь орать начинает, пусть весь дом слышит! Он головой мотает из стороны в сторону, пытаясь уйти от руки, затыкающей его, ногами начинает работать, крутится туда-сюда, но ублюдку на нем хоть бы хны. Блядский последний рывок перед смертью.       Глаза прикрывает, чтобы хоть не смотреть на этот кошмар. В момент, когда низ его футболки задирают, накидывают на лицо, скрывая, чувствует моментальное облегчение. Попытка была – он не смог. Ну может судьба у него такая – умереть под толстым, потным, вонючим, откинувшимся уголовником с партаками на пальцах, грубо сжимающих его бока, пока тот будет разъебывать его тело, менталку, да и жизнь в целом.       Да он с крыши сиганет.       После того, как пырнет этого мудака.       Внезапно дышать становится легче. Не понимает, что происходит, в ушах гул, а футболку с лица снять – не слушаются руки. Словно за эти жалкие минуты словил все психические побочки. Че там? ПТСР? Стокгольмский? Он лежит и не двигается, пока отрезвляющий, резко бьющий по барабанным перепонкам, голос не приводит в себя:       – Чонгук, блять!       Глаза распахиваются, занемевшие руки, пробывшие в выпрямленном состоянии, нещадно болят в попытке хотя бы двинуть, но он челюсть сжимает и через ощущения ломающихся костей, поднимает все же одну руку, стягивая, наконец, футболку с лица. Глаза болят, он моргает часто, все еще видя узоры перед собой, но на подумать времени себе не дает. Он слышит стоны, хрипы, непрекращающийся мат и глухие звуки ударов. Натягивает спортивки как можно быстрее, хватает кофту за капюшон и вскакивает с дивана, на ослабевших ногах едва не впечатавшись в стену.       – Он ребенок, говна ты кусок! Я тебя ментам сдам, ты понял?! – орет нещадно, весь от злости трясется, держит пьяную тушу за плечо, к полу припечатывая, второй рукой нанося удары. – Понял?!       Мужик на полу стонет, руками пытается отцепить от себя парня, но ничего не выходит. Кажется, в нижней позиции ему не нравится. Чонгук посмеялся бы, но сейчас просто стоит и смотрит с пустым лицом. Блять. Он дрожит, понимает, что наверняка надолго перед глазами мелькать будет пьяная смердящая рожа, а на коже останутся фантомные царапающие ощущения щетины на щеках, что терлись об него.       – Тэ… – он шепчет, едва двигая губами, на грани слез, пересекаясь с обезумевшим взглядом.       Его, ничего не соображающего, хватают за руку и тащат к двери. Ноги еще немного путаются, он запинается за тушу, развалившуюся на полу и занявшую все пространство, едва не пропахивает лицом пол, уже предчувствуя какой-нибудь спидозный гвоздь в щеке вместе с занозами, но держащая рука тянет вверх, второй выравнивая за плечи, придерживая поперек груди.       Они выходят из комнаты, где все еще разносятся болезненные стоны. Ребенок, как оказалось, ему не почудился. Стоит в коридоре, орет, надрываясь. «Наверное голодный» пробегает у Чонгука в голове. Тэхен, ведущий его за руку, зыркает на мать ребенка, стоящую в стороне с сигаретой, раздраженным голосом кидая что-то вроде: «Угомони пиздюка, идиотка» и движется дальше. Подходя к входной двери, Чонгук голову вскидывает вверх, встречаясь взглядом с покосившейся, покрытой пылью иконой. Он мотает головой, едва сдерживая слезы и переступает порог.       Бог покинул это место.

***

      – Нет, ну ты мне скажи, нахер ты туда вообще поперся?       Голова опущена, Чонгук сидит смирно на чужом диване, подпирает спиной сложенное в углу одеяло с подушкой наверху и поглядывает исподлобья на сосредоточенное хмурое лицо. Пачка овощной смеси, найденная в нижнем ящике морозилки и обмотанная полотенцем, холодит пострадавшую щеку. Та немного немеет, но это определенно лучше, чем чувствовать горящую скулу, к которой от боли невозможно прикоснуться. Пальцы, державшие давно просроченные овощи, краснеют от холода, хочется отбросить подальше от себя, но стоит сдвинуть ее хоть на миллиметр, Чонгук тут же ловит недовольный взгляд. Чужие руки тянутся к лицу, поправляют своеобразный компресс и возвращаются к прервавшемуся занятию. Чон слышит с пола раздраженное:       – Не суетись, сиди ровно.       Приходится сидеть. Он мог бы упаковку в другую руку переложить, конечно, не дурак же, но та находилась в полной власти самопровозглашенного лекаря, обрабатывающего вспухшие запястья. На кожу наносят прохладную мазь, ее запах разлетается по квартире. Чонгук руку дергает на себя, шипя, когда запястье перехватывают поудобнее, но ему не поддаются, тянут обратно, прося потерпеть. А тот только и может, что морщиться от неприятных ощущений. Дрыгает ногой рефлекторно, раз уж руки заняты, попадает по аптечке, и та прокатывается по полу. Аптечка – обувная старая коробка, погрызенная, триста раз скотчем перемотанная, но, тем не менее, не рассыпающаяся, хоть и похожа больше на бочонок со своими раздутыми боковинами.       На него порыкивают устало, откладывают тюбик и буквально укладываются на пол, чтобы дотянутся и притянуть коробку обратно.       – Это был не риторический вопрос, Чонгук. Я жду ответа, – на него кидают быстрый взгляд и продолжают возиться с рукой, заматывая ту бинтом. Оставляют в конце узел, а длинные концы убирают под повязку. Приподнимают за пальцы на уровень глаз, оценивая выполненную работу, после тянутся к щеке. Встав на колени, забирают полотенце с овощами, откладывая в сторону, и придирчиво осматривают покрасневшую кожу. Длинные пальцы, при всей внешней агрессивности и раздражительности хозяина, мягко берут за подбородок, поворачивая голову и открывая обзор на щеку. – Хватит пока. Давай вторую руку.       Чонгук безвольной куклой тянет другую руку, закусывая губу. Тело еще немного ломит, завтра наверняка не сможет встать. Внезапно во рту чувствует горечь, от которой плеваться тянет. Он совсем позабыл об обработанной ране на губе, и теперь мазь осела на язык. Чонгук им проводит выше обработанного запястья свободной руки, оставляя на коже горькую мазь.       Повисает тишина. Чонгук чувствует себя неуютно, будто провинился в чем-то, хотя, по сути, ничего не сделал. И вот ему снова лет десять (кажется, тогда он последний раз хоть как-то более-менее коммуницировал со своей еще не скатившейся ниже плинтуса матерью), а его мать, за неимением образа воспитания для подражания, стоило ему сделать что-то не так – морила молчанием.       Сделал что-то не так.       А что, блять, он сделал не так?       Ему никто не скажет.       – А ты сам не знаешь?       – А ты думаешь, что не сделал ничего?       Он знает, понимает, что человек перед ним – не его мать. Он не будет наказывать молчанием, не будет делать вид, что Чонгука тут нет. Он не будет игнорировать тихое шипение, дабы никого не беспокоить, от случайного соприкосновения кожи к раскаленному чайнику, не будет, не глядя, выкидывать вещи в подъезд, приговаривая, что не понимает, откуда такие вообще взялись. Здесь его не считают пустым местом. Здесь с ним считаются. И пусть его рука в чужих тисках с исключительно положительной целью (о нем, черт возьми, заботятся), но молчание напротив убивает. Лучше бы рвал и метал, орал, материл, на чем свет стоит.       Пусть ударит, но только не молчит.       Чон понимает, что не виноват он ни в чем, кричит сам себе, пытаясь вразумить, мол, аллооо, чел, жертва здесь – ты, и мозг сидит с кучей ярких, по-блядски светящихся, указательных табличек, устремленных в его сторону. Но где-то в глубине души осела мерзкая пыль, не позволяющая шестеренкам исправно работать, выдавая ошибку за ошибкой. Его нитками противоречий завязывает в клубок собственное сознание, перекрывая воздух и заставляя кислородные маски искать в окружающих. Ему не нужны люди. Он их не понимает, он им не доверяет, он их боится. Но тянется вынуждено, ища одобрения, как наркоман – очередную дозу.       Ныкается, как котёнок, от людей к людям в ожидании похвалы: в классе – от учителей за написанные тесты и сделанные задания, на физкультуре – за заброшенные в кольцо мячи. Ищет одобрения в глазах одноклассников, с которыми в приятелей играет, но дружбу не ведёт, потому что боится, что будет вновь предан и брошен. Ищет одобрения даже в насквозь пропащих людях – чувствует себя жутко виноватым и извиняется, оправдываясь, когда поясняет, что не может он метнуться быстренько за алкашкой или сигами. Ну не продадут ему!       Насколько он хочет быть нужным, чтобы в нем искренне нуждались, настолько же не хочет привязываться и подпускать к себе кого-либо.       Чонгук дышит прерывисто, собирая все свое мужество, которое улетучивается с каждой потерянной молекулой углекислого газа. Смотрит побитым щенком на чужую макушку. Хочется реветь белухой. Если не ответит, его бросят тут же, выставят за дверь, и будет он ночевать в коробке под лестницей. Его такая перспектива совсем не радует, потому он слезы наворачивающиеся стирает, пытаясь действовать малозаметно, чтобы не схватить грозных осуждающих взглядов. «Мальчики не плачут» напоминает себе фразу, что играла в ушах все детство, и дрожащим голосом произносит тихо:       – Кофта. – На него наконец голову поднимают, хмуря брови в непонимании. – Тебе нужна кофта? Ты замерз? Почему не сказал?       Мальчики не плачут. А он плачет, и винит себя за это. Пугает до усрачки Тэхена, сидящего напротив, и за это винит себя тоже. Он не хочет неудобств доставлять никому. Он должен быть удобным, послушным и полезным. Кима, сорвавшегося с дивана в сторону раскрытого на распашку окна, останавливает, хватая за руку, не обращая внимание на тянущую боль в запястье. Под недоумевающим взглядом кивает на табурет возле межкомнатной двери, где брошена небрежно та самая зипка, вырытая из вещей в коммуналке. – Я хотел ее забрать.       – Боже, Чонгук… Я бы тебе что, кофту не дал? Нахер из-за какой-то…       – Ты мне ее подарил… – его голос все такой же тихий, глаза слезятся, он голову упрямо не поднимает, дышит ртом еле-еле, не дай Бог из него вырвется хоть один всхлип. Засмеют.       Засмеют же?       Глаза распахиваются, когда на спортивки падает слеза. Чон благодарит Бога за темный цвет ткани, на которой ничего не видно, но понимает, что на него смотрят уж через чур пристально. Жмурится, весь скукоживается, в ожидании смешков, тычков пальцев под ребра, рук, грубо треплющих волосы, пинков или хвата за шкирку, чтобы на пол скинуть, а затем продолжить издевательства. Пытается с диваном слиться, но чужую руку упрямо не выпускает. Может пальцы от страха окоченели, а может в голове прокручивает вариант самому на колени упасть и просить прощение.       Тэхен, что стоит перед ним, так ничего и не говорит, смотрит ошарашено и вторую руку тянет, чтобы отцепить Чона, усугубляя состояние. Тот головой мотает, уже обеими руками цепляется, а слезы больше не поддаются контролю, льются по щекам, прожигая красные стрелки у глаз резким жжением. Он полностью разрушен, единственный человек в мире, кому он может доверить свою никчемную жизнь, хочет уйти. Хочет оставить его, наверняка посмеяться с другими, рассказать, какой он слабый и никчемный, что плачет как девчонка и драться не умеет, что глупый до чертиков, раз подумал, что нужен кому-то и с ним хотят дружить. Мальчик маленький, поломанный и физически, и морально, стонет сквозь сжатые зубы от боли, но руку чужую не выпускает, спускается на пол, вставая на колени, и шепчет, словно в бреду:       – П-прости… П… П-прости, я… Я не б-буду… – не знает за что извиняется и какие дает обещания. Чувствует, как в груди нарастает ком, а руки трясутся. Он метает взгляд по полу, пытаясь с мыслями собраться, понять, решить, что ему нужно сказать. Сказать что? Для чего?       Он ничего не понимает, тупые эмоции из детского мультика, проживающие в его голове, совсем никакие. Они тоже слабые и безвольные, не умеют драться и побеждать, не умеют отстаивать свое. Только ноютноютноют… Они ноют и скулят, жмутся друг к другу, связанные в углу, пока паника у штурвала носится, развлекая себя созданием новой серии сериала «убогий Чонгук». Эмоции жалкие. Как и их хозяин, в общем-то.       Ладонь на его плече обжигающе горячая, а Чонгук в истерике. В голове бьет набатом уйдетуйдетуйдет. Вот руку сейчас от него освободит и убежит, сверкая пятками.       Он навязывается.       Он – обуза.       И Чонгук не понимает, как еще не сошел с ума от противоречий, сжимающих его голову. Они пережимают все нервные окончания, из-за чего он куклой с заводным механизмом становится, у которой закончилось время работы, и она упирается взглядом в одну точку, пока не заваливается на бок от чьего-нибудь пинка, в ожидании, когда его вновь заведут. Они его действительно душат, и он не знает к кому обратиться за помощью. А она ему нужна. Ему хочется признания, до смерти необходим взгляд, на нем одном зацикленный, но подпускать к себе кого-то – только дороже выйдет, и любое приближение человека, в независимости от его статуса, в окружении Чона, заставляет того удирать, не глядя. Ему как будто в идеале на цепи ходить с кем-то. Но на расстоянии метров двадцати. И, желательно, молча.       Он не хочет делиться своей жизнью, и не потому, что рассказывать-то нечего (потому что пиздеж и провокация, по его приключениям психологам-студентам лекции читают), а просто…       Просто не хочет посвящать кого-либо. Не хочет, чтобы копались в нем и в его грязном поношенном белье, заныканном в угол, от его же глаз подальше. Он итак уязвим физически на своем районе, просто потому что по какой-то, блять, случайности не вырос в последнего ублюдка, что собирает компанию из таких же упырей, бьет лица всем подряд, за «не такой» взгляд, пиздит чужие велосипеды, бьет окна, вымогает деньги и вещи, обворовывает пенсионеров, скорее всего занимается прочей нелегальной хуйней посерьезнее, а в последствие попадает на зону и, если повезет и он там не откинет коньки, то выйдет еще более злым и угашенным, начиная все заново и замыкая круг ебучей жизни.       Но ему все же немного повезло в этой жизни. Пусть не умеет драться своими хиленькими от недоедания ручонками, но посчастливилось связаться с не последним человеком на районе. Не бандит, торгующий наркотой, людьми и прочей хуйней, конечно, но пиздатый автомеханик, молча выполняющий свою работу на отлично и не задающий вопросов, почему в подогнанной машине выбито стекло или выгнуты дверные замки. Зная преобладающий контингент и материальное положение, он цены не загибает, а за молчание и вовсе не берет, устно обговаривая в обмен на починку, кого трогать точно нельзя. Ублюдки – они и в Африке ублюдки, но что-что, а исполняемые договоры и надежных людей ценят, потому все равно сверху кидают пару сотен. На всякий случай.       Физически проблем у Чона, можно сказать, нет (триста раз благодарен за то, что его включили в своеобразную семейную подписку), но душевных…       Знает, что один не может, ему человек обязательно нужен, потому что одному нихера не легче. Но открываться, опять доверять, а потом с бесконечной вероятностью разочаровываться – не хочется совершено. Но человек в этой комнате тянет к себе нитями невидимыми, заставляет ближе жаться. В глубине души Чон знает, что может положиться, может доверить все свое небольшое сокровенное, напоминает себе, что парень перед ним как-то прочно вплелся в его жизнь, не рылся в его белье настырно, но, каким-то образом, всю его подноготную знает и в каких только местах и состояниях его не видел. Но не отказался. Его приютили, делятся с ним теплом, вещами и едой, не прося ничего взамен, за что тоже безумно стыдно, потому смен в пивнушке на его плечах становится больше, чтобы тоже свою долю вложить. И, когда он заглядывает в мастерскую, где густой и тягучий запах масла, словно черная смола, проникает в каждую щель и оседает налетом в легких, сообщая, что уходит на смену, а его спрашивают во сколько его ждать дома… и, черт. Одна его часть лыбится как малолетка валентинке от старшеклассника, принимает, что вот он, твой, блять, человек, а другая… другая головой мотает в полном отрицалове, спиной отступая к отвесной скале.       Чонгук самостоятельно на эти качели сел и раскачивается до солнышка. Водит за нос себя, прекрасно видя глаза напротив, и, казалось бы, уже тянется во всю, чтобы убрать эту ебучую грань между ними, но сам же себя одергивает, как от огня. Видит в глазах напротив раздражение и усталость, но со смирением и принятием. Видит нежность, ощущает желание быть ближе, быть рядом. А Гук боится на это отвечать, хотя и очень хочет, в чем признается сам себе однажды ночью шепотом, пока Ким на всю ночь оставил его в квартире одного, смотавшись в мастерскую. Он ревел навзрыд, порываясь вылететь пулей из квартиры и догнать. Просить не уходить. Но разве есть у него это право? Тэхен как-то сказал, что – да.       За свое поведение стыдно. За неопределенность, за несказанные слова, за чужие расстроенные глаза, когда он вновь неосознанно отстраняется – стыдно. И, может быть, именно сейчас его прорвало извиниться за все.       Перед ним опускаются на колени. А слезы льются с новой силой. Наверное, на коленях больно стоять, а штаны придется стирать, а может на них появится дырка, которую не получится зашить. И все из-за него. Из-за негонегонегонегоне…       Кожа сухая, а ладонь шершавая в непроходящих мозолях из-за постоянной работы. Чона отбрасывает в комнату коммуналки, где бухущего в хлам мужика на полу оставили. Его руки были практически такими же, шрамы от срезанных папиллярных узоров остро чувствовались на впалом животе, а огрубленная кожа царапала бедра. Он вздрагивает от воспоминаний, но ладонь, что так мягко прижимается к щеке, принадлежит не какому-то мудаку. Перед ним сидит Тэхен, его Тэхен (он может так говорить?), чьи руки загрубели исключительно от работы, а не из-за неконтролируемой злобы и какой-то противозаконной хуйни.       Большим пальцем проводят под глазами, стирая слезы. Сухая кожа мажет по щеке, заусенцы невесомо царапают, пока пальцы опускаются к подбородку. Давят, чтобы Гук поднял голову, но он лишь отрицательно мотает. Ему бы времени побольше, чтобы в себя прийти и выстроить систему защиты, но Тэхен не бросает попыток, не отстраняется. Не оставляет одного. Ким старше, он больше и сильнее какого-то школьника, но не заставляет слушаться себя и уважать, насильно исполнять его волю или быть его мальчиком для биться. И это осознание, кажется, было нужнее всего. Конкретно этот человек ему ничего плохого не делал, лишь каждый день объяснял и доказывал, что, в общем-то, и не сделает. С глаз и мыслей спадает пелена, голова наконец начинает понемногу работать. Чонгук все же подается вперед, поднимает глаза, встречаясь с испуганным и беспокойным взглядом, но это лишь побуждает вновь спрятать голову, словно страус в песок. Ему не поддаются, на этот раз действуя настойчивее, и чонгук подчиняется.       Глаза метают испуганные взгляды в поисках понимания, которого еще сам не нашел для себя. Тэхен перед собой видит зашуганного зайчонка, прижимающего в страхе уши и водящего носом по воздуху, чтобы определить, откуда опасность. Но для Чонгука опасность отовсюду, он так много лет жил, и винить его не в чем, потому что вины его и нет. Расти с холодными отстраненными людьми, которые каждый день подвергают тебя опасности, а после и вовсе без них и не потому, что умерли, может так и было бы лучше, а просто пропали из жизни. Его. Они вроде есть, где-то ходят их пустые тела, но бренные души давным-давно улетучились, а за ними никто идти не собирается, даже их бывшие обладатели. Глаза перед ним краснющие, полные боли и обиды, с каплей злости и ярости, и с нескончаемым потоком непонимания.       И в груди что-то сжимается, ломаются ребра, органы толкаются, подбираясь к глотке, с желанием протиснуться вперед и вывалиться наружу. Внезапно обволакивает страх за человека перед собой, Тэхену почему-то чудится, что парень перед ним на грани. В голову лезут детально прорисованные картинки на тему: «Тысяча и один способ избавления этого мира от шестнадцатилетнего школьника Чон Чонгука». Тэхену еще никогда так страшно не было за его жизнь и здоровье, даже сегодня, когда он стаскивал с худого несопротивляющегося тела ошметок человека. А сейчас так ярко ощущает, что может потерять его в любой момент. И даже не потому, что какие-то упыри на районе решили доебаться и скинуть его куда-нибудь в заросший пруд. А просто потому, что Чонгук так решил. Тэхен защищает его ото всех, выкладывается из-за всех сил, уберегая от чужих хищных взглядов, не шибко задумываясь, на чем они основаны. Подкатить или ударить – его не волнует. Он видит опасность – он нейтрализует. Но, кажется, только сейчас осознает, что Чонгук для себя тоже, в общем-то, опасность. Ким тянет руку на себя, Чонгук, не ожидавший резкого выпада, рефлекторно тянется за ней, попадая в цепкие объятия. В комнате на двух сумасшедших больше, чем должно быть.       Чонгука прижимают ближе, давят руками на лопатки, поясницу обвязывают ноги, чтобы точно не ушел. Тэхен его голову прислоняет к своей груди, зажимает руки, Чон словно эмбрион сложен, но Киму сейчас это кажется самым лучшим вариантом. Он гуляет руками, не знает, куда их приткнуть, проводит по спине, по шее поднимается к голове, водит по волосам, словно в припадке, хаотично прижимается губами к макушке, от мешающих прядей освобождает горячий лоб, осыпая поцелуями и его. Чонгук не сопротивляется, едва дышит, через рот, обжигая чужие ключицы.       Тэхен отстраняется, когда в голове опять картинки вырисовываются, что он не успел, и не Чонгука сейчас прижимает к себе, а его бездыханное тело. Но стоит встретиться с заплаканными потухшими глазами, выдыхает, и вновь прячет у себя на груди, прижимая сильнее хрупкое тело.       Когда Тэхен успокаивается сам, а паника немного сходит на нет, он заглядывает в замыленные глаза. Чонгук смотрит сквозь, видно, что даже моргать у него получается с трудом, а стоит Киму отстраниться сильнее, тут же заваливается, не в силах держать свое тело. Тэхен подхватывает его, прося пока что не отключатся, переносит к стене, освобождая пространство. Стараясь не оглядываться на притихшего парня, Ким раздвигает диван, по-быстрому застилает его простынью и кидает подушки к изголовью. Чонгук затылком упирается в стену, дышит прерывисто, когда Тэхен к нему возвращается. Подхватывает на руки обмякшее тело, интересуется, нужно ли его раздеть и, получив невнятный ответ, который расшифровывает для себя как нет, укладывает парня на подушку, накрыв покрывалом.       – Т-ты… ты ляжешь вместе с-со мной?       Голосок тихий и хриплый, но сквозь визг малолеток, играющих в мяч во дворе, Тэхен его отчетливо слышит.       Присаживается у чужой головы, Чонгук едва приоткрывает один глаз, но тут же его закрывает обратно, прерывисто вздохнув. Тэхен улавливает начинающиеся вновь слезы и отходит. Чонгук готовится вновь зареветь, когда понимает, что Ким уходит, бросает его, шумит где-то там, наверняка собирая его вещи, чтобы как можно скорее выкинуть в подъезд, пусть и сил на это нет совсем. Но диван скрипит позади, а к спине прижимается медленно вздымающаяся грудь. Чонгук разворачивается, щурит глаза, пытаясь поддерживать контакт, но в итоге смиряется и закрывает потяжелевшие веки.       – Мне так жаль, – хрипит, хмурясь от внезапной боли в горле. – Я… я доставляю тебе столько неудобств и проблем, а у тебя и без меня полно забот…       – Ты – моя забота, Чонгук, – едва шепчет. Не хочет говорить громче, чтобы не давить и не нарушать наконец умиротворенную обстановку.       – Зачем ты так говоришь… – Гук сводит брови. Зажмурившись, жмется ближе, когда вновь чувствует в уголках глаз жжение. Не хочет, чтобы Тэхен видел его слезы, чтобы переживал или расспрашивал. У него совсем нет сил даже на то, чтобы оставаться в сознании, но продолжает упрямо держаться и впитывать в себя чужой запах, голос, отдающий встревоженной хрипотой.       Он, на самом деле, так устал, что с легкостью впускает в свою голову мысль «уснуть и не проснуться». За остатки разума его держит разве что Тэхен, чьи руки невесомо гуляют по плечам, убирают волосы, прилипшие к потной после истерики коже, за уши. Движется к спине, ладонь накрывает лопатки, начиная похлопывать и поглаживать, как если бы мама укладывала спать младенца. Наверное, его мать тоже так делала, но он не может об этом ничего вспомнить.       Какие-то глупости. Разве может он быть чьей-то то заботой, разве его жизнь может кого-то волновать, если перестала волновать самого Чона? Тэхен, осыпающий лицо едва касающимися влажной кожи поцелуями, не перестает утверждать, что – да.       – Потому что это правда, Чонгук. Ты – моя забота. Но это не по твоей вине или просьбе, это по моему желанию, и я хочу, чтобы ты это понял и запомнил. Ты мне ничего не должен и ничем не обязан, не нужно забивать свою голову вопросами, как же мне отплатить, как стать полезным и удобным. Ты – моя забота, потому что я хочу заботиться о тебе. Хочу, чтобы ты всегда был сыт, тебе было тепло и уютно, чтобы ты не думал, где тебе сегодня ночевать и на какие деньги купить зимние ботинки.       Возобновившиеся всхлипы терзают сердце. Тэхен сейчас меньше всего хотел бы доводить Чонгука, что только успокоился, до истерики. Но слова вываливаются сами, а Ким совсем не хочет их прерывать, потому что в том, что он говорит, нет ничего такого. Это его чувства, его эмоции и переживания, которые он долгое время держал в себе, чтобы не спугнуть Чона.       Сейчас, ему этот момент кажется наиболее подходящим, чтобы выложить все, как есть. Мысли, что Чонгук когда-нибудь просто сдастся, опустит руки, будет думать, что за ним никто не стоит и ему некуда идти, а все это приведет к его уходу из жизни, заставляют до дрожи от напряжения в пальцах прижать этот комочек ближе. Поэтому Ким не прекращает ни на секунду свою тираду, желая убедить Чона, что он не один, что не обуза совсем. Не для него.       Чонгук в его руках ворочается, но сил не хватает ни на что, остается лишь дрожащим голосом, глотая слезы, глухо, куда-то в шею, произнести:       – Н-но… но я…       – Если тебя волнует, что, в таком случае, ты даешь мне, то знай, что ты — как утренний свет, проникающий сквозь занавески, наполняешь меня радостью и надеждой в этом забытом Богом районе, куда не суются даже самые низшие демоны и черти. И я этим вполне доволен. Я просто хочу, чтобы ты знал, что тебе есть куда прийти, есть к кому обратиться. Хочу, чтобы ты знал, что я готов оберегать тебя, закрывать своей спиной от всего района и мира, если однажды ты решишь покинуть это место. Я хочу быть твоим тихим пристанищем в мире, полном суеты. Забота о тебе — это не просто обязанность, это моя привилегия, мой смысл, который помогает держаться наплаву. Я хочу, чтобы ты знал: в каждом моем поступке, в каждом слове, я стремлюсь создать для тебя мир, где ты будешь чувствовать себя любимым, защищенным и нужным.       – Я так устал, хён...       Чонгук больше не борется, глаза под веками закатываются, руки, сжимавшие чужую футболку до побелевших костяшек, расслабляются. Его сердце стучит медленнее, размеренное дыхание изредка прерывается резкими вдохами, опаляющими чужую шею. Рука на спине не прекращает поглаживать, пока дрожь тела не сходит на нет.       – Потому что ты уже нужен мне…

***

      Засохшие слезы склеили ресницы и кожу, от того открыть глаза казалось непосильной задачей. Нос оказался заложен и безбожно тек, заставляя до головных болей втягивать насильно воздух и сопли. Руки, сложенные на подушке вплотную к лицу, обжигало воздухом из приоткрытого рта, пока по ним не пробегал остужающий ветерок, тянущийся из распахнутого окна, и так по кругу. Губы высохли, кожица на них натянулась, сохранив на себе оттиски зубов от постоянных покусываний. Внутри все иссохло, кажется, до самых легких, и при попытке сглотнуть, чтобы хоть слюной смазать горло, язык липнет к верхнему небу – это и побуждает быстрее подняться.       Чонгук хмурит брови, в очередной раз сглатывает и вертится, начиная недовольно хныкать: футболка скрутилась вокруг тела и задралась, обнажая тонкую полоску кожи; ворот душит, а короткие рукава обернули плечи, стягивая движения. Со штанами ситуация не лучше: они и спущены на бедрах, и скручены по длине, и задраны на лодыжках, а резинка впивается в кожу. Хочется разорвать к чертям на себе одежду (похер, что потом будет голый гонять) и реветь Кинг-Конгом. Ему пиздец как жарко, но чужое дыхание колышет его челку, а сердце размеренно, под дыхание, стучит, успокаивая, и, в целом, он бы пролежал так еще лет двести. Язык корнем давит на глотку, напоминая о важности водопоя, и глаза все же медленно раскрываются, под шипение из-за приклеившихся к коже ресниц.       Взгляд упирается в сомкнутые, блестящие от вечных облизываний, даже во сне, губы, и Чон непроизвольно облизывается сам. Ведет глазами выше, по щекам, носу, к плотно сомкнутым глазам, с изредка подрагивающими ресницами, трясется весь, пытаясь совладать с желанием пальцами невесомо провести по расслабленным бровям, в итоге прикрывая глаза. Ему нравится вот так: в крепких, даже во сне, объятиях, в которых, может наконец признаться себе, чувствует себя в безопасности. Нравится тереться о мягкую теплую шею, вдыхая чужой естественный запах, после целого дня в мастерской, с едва уловимыми нотками пропадающего одеколона, который, на удивление, не раздражает обоняние, не побуждает скорее отодвинутся, сморщившись, а напротив – забраться под одежду целиком и дышать-дышать-дышать… Чонгук пытается понять и принять свои чувства и ощущения, но они накатывают штормовой волной, а у него нет и спасательного жилета, не то что шлюпки, и он барахтается, пытаясь скорее выбраться на берег, не замечая, что плещется на мелководье.       За свои мысли и действия становится стыдно. Он распахивает глаза от страха, что его могли заметить за такими непотребствами, и начинает суетиться, на этот раз со стойким намерением – выбраться. Конечности затекли, он пытается отодвинуться от горячего тела, но чувствует давление на поясницу и лопатки – руки спящего Тэхена, на удивление, не безвольные, и стоит им ощутить хоть малейшее движение с намеком на отстранение, тут же напрягаются, не давая сделать и вдоха. Чонгук переворачивается в кольце, под чужими руками оказывается его сердце, и он кусает губы от двойственности этой мысли.       Расцепляет пальцы, аккуратно выбирается и присаживается. Поясницу и шею тянет, но для разминки нет ни сил, ни желания.       Ветер гуляет по комнате, окно все так же раскрыто нараспашку, а из него выглядывает уже зажженный уличный фонарь. Тэхен за спиной издает нечленораздельные звуки, Чон улавливает шебуршение рук по постельному белью, и от мысли, что это в поисках него, тело пробивает дрожь. Он так и не оборачивается, чтобы не было соблазна вернутся обратно и еще немного попользоваться чужим бессознательным состоянием, осматривается немного по сторонам, даже не пытаясь вглядываться в темень комнаты. Трет глаза и опускает в одно мгновение потяжелевшие руки, крепко обвязанные бинтами. Взгляд цепляется за отсутствие носка на одной ноге, пальцы на ней дергаются, словно подтверждая отсутствие элемента одежды, мол, нас видно! На другой ноге носок есть, но весь извертелся, а Чон чувствует нарастающее раздражение. Он срывает имеющийся носок, кидает куда-то за спину, даже не осматриваясь в поисках второго, и сдвигается к краю кровати, вставая на пол босыми ногами. Горячее тело пробивает дрожь от соприкосновения с заледенелой поверхностью.       Одергивает футболку, разворачивает штанины и натягивает резинку обратно, на бедра. Движется медленно, кусает губы и жмурится, шипя в голове, когда наступает на скрипучие половицы. Чонгук знает, что-где-зачем находится, знает, что может брать и делать абсолютно все, чего только пожелает душа, и знает, что его мелкие желания и заскоки без осуждения молча исполняются. Стол ломится от йогуртов и чипсов, сладостей и прочей ерунды, которую он заприметил в магазине, стоял, с интересом рассматривая, а после обнаружил в корзине. Тэхен смотрит за ним, на него, наблюдает – Чон знает, и это, с одной стороны, греет сердце, а с другой – опять хочется забиться подальше. Чонгуку тошно уже от самого себя, но он работает над этим, пусть пока и безуспешно.       Проходит мимо многообразия разноцветных завлекающих упаковок и движется к кухонному столу. Графин стеклянный, рельефный, не дающий рассмотреть, что же там внутри, а в темноте и подавно. Чон создает шум: с силой поднимает графин, тот, на удивление, легче, чем предполагалось, ударяется об верхний шкафчик, а после с увесистым стуком оказывается на поверхности. Пустой. Обычно Чон следит за его содержимым, но тут момент упустил, забыл или забил слить воду из чайника, за что внутрь пробирается игла, вонзающая укол вины. Чонгук подбирается к плите, на которой стоит чайник, с единственной мыслью – лишь бы там была вода. Пьет жадными глотками, игнорируя капли, что стекают по краям губ, а после по шее, впитываясь в ворот футболки. Руки подрагивают от тяжести после сна, чайник неаккуратно ставится обратно, покачиваясь на решетке. Чонгук поправляет его, проворачивая для более устойчивого положения, вытирает рот от щекочущих кожу капель и движется дальше, выходя в прихожую.       Рука мажет по стене, в поисках выключателя, и одинокая лампа зазывающе загорается, едва моргнув. Дверь в ванную открывается без прокрутки ручки – в этом смысла нет, замок не фурычит давным-давно, а чинить его никому не горит – одни парни же. Чон щурится от желтого света, похолодевшие ноги не чувствуют, что плитка в ванной еще холоднее, чем в комнате, лишь ведут ближе к раковине.       Вентиль прокручивается, ледяная вода сильным потоком обрушивается на дно, расплескивая капли по краям. Руки тянутся уменьшить воду не столько от надобности, сколько от грызущей мысли, что эта струя Тэхену в квитанциях обойдется в копеечку. Набирает в покрасневшие руки горсть воды, кидает в лицо, а после упирается на края раковины, застыв на утекающей в слив воде, как олень в свете фар. Та повсюду: капает с челки, с носа и подбородка, с дрожащих ресниц, течет по локтям, впитываетсяв бинты на запястьях, собирается на полу под ногами. От нее сыро и мокро, дико неприятно, холод колет, промокшая футболка – липнет, и почему-то хочется плакать.       Вода в лицо бьет большими непрекращающимися горстями, и все равно не хватает. Чонгук вдыхает воздуха побольше, замирает на мгновение, а затем, зажмурившись, влетает головой под струю. Хочется отмыться разом от всего: от противной дневной жары и духоты, от прохладного вечера, от запаха коммуналки и рук того ублюдка. От пота после физкультуры, от удушающе-сладких духов высокомерзких одноклассниц, от своего прошлого и настоящего, смыть свое будущее, которое ему все равно не светит, а лишь очередным грузом на плечах виснет. Хочется отмыться от похабных взглядов, разговоров и касаний из пивнушки за углом, от пробравшегося в легкие запаха прокисшего пива и паленой водки. Хочется отмыться от своих страхов и переживаний, из-за которых жизни нет. Отмыться от не озвученных чувств, от удушающей ревности, когда очередная симпатичная девчонка крутится вокруг, от всего блять, просто… дайте отмыться.       Его рывком достают, чудом не зацепив кран. Шум воды прекращается, его разворачивают за плечи, а на голову накидывают махровое огромное полотенце, начиная неистово тереть волосы, с которых течет, не прекращая.       – Сдурел, что ли? Заболеешь нахер, я тебя лечить не буду, – волосы продолжают усердно тереть, те закручиваются, путаются и сбиваются в колтуны, но Чону, в общем-то, плевать. Не понимает плакать ему или смеяться, потому стоит безвольной куклой, зная прекрасно, что это все – пиздеж. Его будут лечить. Под бесконечное ворчание и негодование «ну, Чонгук, блять, ну, как так-то» его будут поить чаем с медом и вареньем, взятым в долг у пенсионерки снизу, будут одевать потеплее, заворачивая в одеяло до макушки, будут вливать в нос капли с эвкалиптом, а в горло всыпать таблетки. Ему будут греть ноги в тазу, приволоченном к дивану, будут мерить температуру чуть ли не каждый час. Его будут лечить. О нем заботятся, не хотят, чтобы он коньки откинул, на него не все равно, он действительно кому-то не безразличен, кому-то… нужен? В это трудно поверить, когда ты и родной матери-то не сдался, но Тэхен заставляет верить, и это, пожалуй, как говорится, единственный абьюз в их прогнивающем районе, который он примет с распростертыми объятиями.       Полотенце теперь сырое тоже, облепляет голову капюшоном, пока Ким оценивает обстановку, уперев руки в бока. Рассматривает Чонгука с головы до ног, на последних недовольно цокая. Чон взгляд замечает, вжимает шею в плечи, в ожидании нравоучений, и топчется в небольшой луже, наконец чувствуя покрасневшие от холода пальцы.       – Что ты… Тэхен немного приседает, обхватывает руками бедра, чтобы под недовольное кряхтение посадить тощую задницу на стиральную машину. Чонгуку неловко, он опять чувствует стыд и вину, хотя причин для этого нет. Наверное. За эти жалкие секунды, что он был в желанных руках, в его голове происходила битва не хуже гладиаторской. Пытается не обманывать себя, признает, что чужие прикосновения приятны, а ощущение силы вводит в безумие, хочется обмякнуть и подчиниться. Ну, а теперь встречаем нашего неоднократного победителя арены – сомнение и отвращение. Он отчетливо чувствовал напрягшиеся руки, впивающиеся в кожу, в его кости. Разве такое может нравится? В голову сразу врезаются миловидные девчонки, которым только дай повод покрутиться рядом. Они красивые, что уж тут таить. С большими глазами, длинными волосами и округлыми формами, что едва не вываливаются из ничего не прикрывающей одежды. У Чонгука такого нет. Голова опускается сама, смотреть не хочется, в глазах видеть хоть что-то не хочется тоже. Хочется только убежать и зарыться куда-нибудь поглубже. Пока Тэхен оглядывается в поисках половой тряпки, Чонгук тянется одной ногой к полу, чтобы скрыться побыстрее, бурча что-то под нос, но несчастную попытку тут же пресекают, затаскивая обратно.       Чонгук ойкает, когда Тэхен срывает с головы сырущее полотенце и кидает в лужу, а после прижимает младшего за талию к поверхности. Ладони большие и теплые, обхватывают крепко, едва не сдавливая ребра. Сырую холодную футболку вжимают в тело, но Чонгук молчит, сдерживая недовольное шипение. Голова упорно смотрит вниз, туда же спускаются и чужие руки. Широкие и крепкие, они занимают чуть ли не всю поверхность бедер, сжимают с силой, впиваясь пальцами в кожу. Тэхен словно в трансе, смотрит сквозь свои же руки, которыми водит по ногам вверх-вниз, пока Чонгук едва дышит. Прикусывает нижнюю губу, чтобы не дай Бог из него не вышел ни один звук, и пристально наблюдает за чужими ладонями. Его бьет дрожь, руки с бедер движутся ниже, пальцами обводя выступающие коленки, спускаются к икрам, приподнимают слегка за щиколотки, а затем накрывают сырые заледеневшие пальцы. Чонгук не сдерживает рваного вздоха, и все заканчивается так же внезапно, как и началось. Ноги опускают, Тэхен просит подождать его, и получив неловкий кивок, выходит.       Чонгук слышит какое-то копошение, доносящееся из комнаты, и внезапно ловит себя на мысли, что не переживает о том, что Тэхен его сейчас бросил и собирает вещи, чтобы убежать вниз по лестнице. Потому что уверен, что тот точно не. Больше времени на подумать ему не дают, Тэхен возвращается уж слишком быстро, под вопросительный взгляд гордо демонстрируя кофту, которую кладет рядом с Чоном, и носки.       – Раздевайся.       Чонгук, кажется, отморозил себе последние мозги, хмурится и смотрит на Тэхена, не двигаясь. Тот, раздав указания, опускается на корточки, притягивая за пятку чужую ногу. Чонгук смотрит широкими глазами, упирается руками в поверхность машины, наклоняется ниже, чтобы рассмотреть все-все и убедиться, что ему не снится. Тэхен чужой взгляд чувствует, поднимает голову на мгновение, улыбается игриво, встречаясь с удивленными глазами, и подмигивает, возвращаясь к своему занятию. Приволоченным полотенцем, которое Чон почему-то не заметил, вытирает насухо его ноги, промакивая, а затем тщательно растирая, после чего натягивает носок. Чонгук молча наблюдает, как Ким проделывает те же махинации с его второй ногой, а после резко вырастает перед ним, кидая полотенце все в ту же кучу.       – Почему еще не переоделся? – Чонгук переводит пустой взгляд на нетронутую толстовку, словно не понимая, для чего она тут и откуда взялась. Моргает заторможенно, и вот серая кофта, очевидно кимовская, оказывается у Тэхена в руках. Тот разворачивает ее, встряхнув, и смотрит выжидающим взглядом, пока голосом, не терпящим пререканий, повторяет:       – Раздевайся.       Словно вернулась усталость, оставшаяся в постели за стенкой. В голове Чонгук продумывает, как бы отвертеться, а на деле молча тянет руки к краю футболки, начиная стягивать через голову, недовольно морщась, когда по влажной обнаженной коже проносится прохладный воздух. Начинает складывать футболку в руках, не зная куда деть. По коже табуном бегут мурашки, Чон ежится, прижимая мокрую ткань ближе к себе, пока Ким не забирает ее, закидывая в кучу грязного белья, валяющегося горкой у стиральной машины.       – Руки.       Чонгук также молча поднимает руки над головой, немного сгибая в локтях и сутулясь. Они оба парни, стесняться тут нечего, но Чонгук не может не. Ему стыдно за свой внешний вид: за свои ссадины и синяки, полученные из-за ветрености и неосмотрительности, за свой впалый живот и торчащие ребра, хотя Ким его уже прилично откормил. Да и вообще, сидеть с голым торсом, перед кем-либо – это не то, о чем он мечтал. Хотя, признается себе, перед Кимом он бы разделся, если бы тот попросил. Тэхен не хахаль его матери, не прошлый и не нынешний, Чонгуку с ним ничего не угрожает и, быть может, однажды он сможет раздеться самолично. Когда выглядеть будет получше.       Кофта теплая, быстро согревает заледеневшую кожу, окутывая въевшимся запахом обладателя. Приятно.       Тэхен никуда не уходит и Чонгука не отпускает. Его руки оказываются по сторонам от Гуковых бедер, а взгляд смотрит куда-то за спину. Губы раскрываются, он явно хотел что-то сказать, но отстраняется, бросив руки по швам, и направляется на выход, так и не проронив ни слова. Чонгук тянется ногой вниз, планируя спуститься с машинки, но его вновь останавливают. Горячая ладонь на бедре придавливает к поверхности, пока Ким выглядывает в прихожую и возвращается с шуршащим пакетом, который Гук видит впервые.       Он смотрит заинтересованно, пытаясь заглянуть в пакет, а Тэхен улыбается, отстраняясь, под обиженный взгляд. Делает пару шагов к раковине, открывает настенный шкафчик, достает оттуда ножницы и одним щелчком что-то разрезает в пакете, и возвращается.       – Это… это мне? Ким согласно угукает, доставая из пакета обычные черные тапочки. Вновь хватается за чужие щиколотки, по очереди надевая тапки, и облегченно выдыхает, когда понимает, что угадал с размером.       – Ты практически все время у меня, не считая школы, работы и каких-то посиделок с друзьями. Плитка в ванной холодная, да и на балконе не теплее. Плюс, не могу смотреть как ты по грязному балкону в своих носках щеголяешь. Его хоть мой, хоть не мой, все равно грязно, так что, я решил, что пора бы тебе приобрести этот незаменимый… аксессуар? – Ким посмеивается, осматривая свою покупку на чужих ногах, а Чонгук не может сдержать улыбки. Тихо благодарит, съедает свое излюбленное «не стоило», и с интересом рассматривает тапочки, крутя ступнями.       Тэхен хватает за спиной Чона полотенце с настенной батареи, накидывая на его шею. Копошится, поправляя так, чтобы капли с волос стекали на полотенце, а не за ворот кофты, и отстраняется. Чонгук почти не дышит в это время, молча принимает близость с теплым крепким телом, когда Ким хватает его, прижимая к себе, и спускает с машинки. Взгляд задерживается на запястьях, где кофта потемнела от промокших бинтов, он цокает, кидая, что надо переделать, и движется на выход, шаря рукой по стенке в прихожей, чтобы выключить свет, когда Чонгук тихо произносит его имя и врезается в широкую спину. Ким разворачивается, но не отходит. Чонгук тоже дистанцию не увеличивает.       – Постриги меня.       – М?       – Постриги меня. Я видел у тебя машинку, – смотрит бесстрашно, даже нагло, на хмурое лицо напротив. Тэхен, можно сказать, только встал, на его лице расцветают следы от подушки, заспанные глаза слегка расширяются. Он стоит так близко, что Чонгуку не приходится прилагать никакие усилия, чтобы вобрать в себя запах с его футболки. Дешевый одеколон, на удивление не воняющий спиртом, въевшийся табачный дым сигарет с фильтром и машинное масло. И мысль, что все это хочется себе, на себе, не смывая никогда – ощущается самой правильной за весь день. – Я могу и сам, просто… решил попросить тебя о помощи.       – Мне не сложно Чонгук, если речь идет о тебе. Просто объясни, что за рандомное желание кардинальных перемен? Я хочу знать, чего мне после этого ожидать. Может, ты решишь, что не хочешь больше быть тут и уйдешь? Я так не хочу. – Тэхен мотает головой, пропуская свозь пальцы темные, слегка вьющиеся, еще влажные пряди. Ему бы не хотелось с ними расставаться, пусть на это он и не имеет права.       – Я не хочу… не хочу, чтобы меня… ну, знаешь, – дается тяжелее, чем он думал. Да он и не думал, если честно. Планировал сделать по-тихому, просто огорошив утром и поставив перед фактом, что теперь Чонгук вот такой – уголовный шкет, но, почему-то, от Тэхена не хочется ничего скрывать. Не хочется делать втихаря, ныкаясь по углам. Наверное, ему будет неприятно, и он расстроится, а вводить Кима в такое состояние – меньшее, что хотел бы Чонгук.       – Не хочу, чтобы таскали за волосы. Чтобы было за что… хвататься, – он знает, что Тэхену его волосы нравятся, Чон сам чуть ли не кошкой в течку становится, стоит длинным пальцам зарыться в пряди поглубже, однако… у него много уязвимых мест, он все еще слабее, быть может, пятилетки на районе. А вдруг он станет участником какой-нибудь драки (не по своему желанию, естественно), и при попытке сбежать куда подальше, его схватят за волосы? У него много уязвимых мест, и избавление хотя бы от одного – уже должно облегчить ему жизнь. По крайней мере, морально. А волосы не зубы – отрастут.       – Твои запястья...       – Потом, – Чонгук смотрит исподлобья, крутя нервно пальцы, и добавляет тише, – пожалуйста...       Тэхен смотрит на него убито, будто это он таскал его за, как выражались бабки у подъезда, патлы, а теперь вдруг осознал, что это плохо, но его уже стыдят за это. Смотрит, но ничего не говорит, не пытается вразумить и отговорить, лишь вздыхает и надвигается на Чонгука. Тот немного теряется, отходит назад, поясницей упираясь в висящую раковину. Ким идет прямо на него с серьёзным лицом, и не будь Чон с ним знаком, решил бы, что тот собрался самолично бить ему лицо. Сердце стучит быстрее, своим шумом заглушая все мысли в голове, Тэхен зажимает вплотную между раковиной и собой, тянется выше, наклоняясь, а Чонгук застывает каменной глыбой, уперев взгляд в стык чужих шеи и плеч, смотрит, не моргая, пока в сознание не приводит стук закрывающейся дверцы шкафчика. Тэхен поглядывает на него хитро, словно знает, о чем Чонгук думает и крутит в руке… машинку. Ну, да, разумеется. У Чонгука кровь приливает к лицу, чуть ли не заикающимся голоском он щебечет, что нужно принести стул, кажется, в мгновение растеряв весь запал, но Ким цокает недовольно:       – Не в салоне. Наклоняйся.       Его разворачивают спиной к сильному телу, руки ползут по позвонкам, поднимаются выше, стаскивают полотенце с шеи, кидая на бортик ванны. Тэхен сзади встает ближе, руки продолжают гулять по дрожащему от все еще капающих холодной водой волос и добираются до затылка. Чонгук чувствует легкую тянущую боль, воспоминания врываются фейерверком, гиперболизируя в великое мучение, и он убеждается, что, да, ему нужно от этого избавиться. Его резко наклоняют над раковиной, он рефлекторно упирается на нее руками, чтобы не впечататься лицом, бедрами ощущает чужие, понимает, что выше в него вжимаются пахом, и черт бы побрал этот пубертат. Его спрашивают о готовности, мозг плывет, кажется, он все же заболел. Потерявшись, отвечает, что да, готов, забыв напрочь о своей просьбе. Вздрагивает, когда над ухом начинает жужжать машинка, а перед глазами, на дно раковины падают первые пряди его темной шевелюры. Все наладится.