The fallen angel

Простая истина, ясная и непреложная - Роберт не может умереть. Следствие из столь очевидной аксиомы отпечаталось кровью на обороте медали - умереть должен Арнольд. Он не переворачивает медаль, бесконечные мгновения смотрит на чёрную печать, пока уравнение с изящной легкостью не раскладывается на простые множители. Шаг вперед - не помнит слов, не видит лиц, отпечаталась лишь вспышка боли - Роберт ударил его. Яростно шипел в лицо, тряс за плечи. Роберта оттащили и Арнольд очнулся на сцене, под тысячей взглядов, провожающих смертника. Happy Hunger Games, and may the odds be ever in your favor Он один. В комнате для посетителей невыносимо душно - это неправда, осень и окно раскрыто настежь, но воздуха не хватает. Роберт вломился спустя мгновения. Слов нет. Что тут скажешь? У Роберта есть семья, у Арна семьи нет. Есть друг. Слов нет, вместо них долгий взгляд и крепкая хватка на плече. Тяжелое дыхание, холодные, подрагивающие пальцы в волосах. Пол холодный, но стоять невозможно. Роберт не отпускает. Глаза закрыты, рука не дает отстраниться. Он на коленях, благословляет, размазывает кровь, медленно сочащуюся из разбитых губ, удивленно растирает на кончиках пальцев. Головы соприкоснулись в лёгком поклоне - глаза в глаза - пока конвой силой не разрывает контакт, Роберт не отпускает. Его губы чуть приоткрываются, что-то шепчут, кричат, но Арнольд не слышит. Роберт уходит, теперь он один. Уравнение решено верно, здесь нет переменных, лишь известные константы - у Роберта есть семья. Поезд качнуло. Платформа медленно поплыла, все быстрее и быстрее размываясь в грязное серое пятно. Накрапывал мрачный, чахлый дождик – холодные капельки осели в волосах ещё там, на воле. Сейчас Арнольд зябко передергивает плечами, не отводя взгляда от мутных ручейков, сметаемых с окон яростными порывами ветра. Неровные влажные дорожки, проложенные первыми капельками, уступили напору – сплошной косой поток стер их след. Маленькая, слишком маленькая, хрупкая девчушка. Господи, как он ненавидит! Лишь мельком взглянув сквозь мутное стекло на темные, завитые локоны, белое потертое платье и испуганные глаза он понял, осознал с кристальной ясностью – у него нет билета назад. Вот так просто и легко. Последнее время всё слишком легко и просто. Белый солдат стоял тут же, при входе в вагон. Сквозь маску не разобрать, но Арнольд чувствовал – тот внимательно наблюдает, не сводит взгляда с малейшего изменения мимики, жестов, чувств. Забавно Он как-то не заметил, что плакал. С легким недоумением провел пальцем по щеке, стирая красновато-бурую смесь слёз и запекшейся крови. Солдат все также неподвижно стоял в углу, но подсознание охотно подсказало – тот наблюдал прощание с домом, видел слёзы, прочитал перемену, когда взгляд нашёл девочку. Солдат видел всё и молчал. В эту игру могут играть двое. Арнольд тоже видел солдата, видел плотно сжатые пальцы у оружия, напряжение плеч, неестественную неподвижность. В эту игру могут играть двое, но правил не знает никто – слепая интуиция, слишком человечная любознательность, до смешного неуместная и глупая. Он не может стоять здесь. Он сильный, смелый, взрослый. Это неправда, ему ужасно страшно, и он совсем ребенок - ребенок, не узнавший родительской любви. До ужаса напуганный маленький ребенок, прячущий слезы в рваной ткани холщовой рубашки. Но там сидит не менее напуганная девочка, и он будет рядом для неё. Ведь он может казаться взрослым, смелым и сильным. И этого достаточно. Дверь с щелчком отъезжает вбок, когда Арнольд уверенно подходит к столу, садится на корточки перед темными локонами, улыбается. Холодные ладошки в его руках, такие узкие и маленькие. Он чувствует взгляд белого солдата, когда большие, чуть покрасневшие глаза наконец устало прикрываются, и кудряшки доверительно устраиваются на его коленях, мирно засыпают, не отпуская ладонь. Он чувствует этот взгляд ночью, когда жадно глотает воздух из приоткрытого окна, слишком обессиленный, чтобы бороться с призраками темноты. Солдат неподвижно стоит рядом, ничего не говорит. Капитолий большой и сумасшедший. Несуразно, ярко, нелепо, пёстро – разноцветные пятна в громкой, бешеной пляске крутятся перед глазами – смех. Визг. Розовые взрывы. Музыка. Крики – его тошнит, воздуха нет, и он почти падает, когда столь необходимая опора прижимается к спине. Белый солдат не поворачивается. Он ведет пленника на эшафот и оба это знают. Все знают, но мимолетной передышки достаточно. - Спасибо. – тихо и невесомо, но Иуда слышит и терпеливо ждет первых петухов. Арнольд не Бог, но каждый мертвый ребенок – мученик. В таком мире нет Бога, его убивают, играясь с судьбами образов и подобий. Он сильный и смелый. Огненные плащи развеваются за плечами, но мысли Арнольда далеко. Он не видит ликующих лиц, не слышит радостных возгласов – это похороны добродетели, гибель Веры, Надежды, Любви, и он лишь крепче обхватывает холодные пальчики Кудряшки, с неприкрытой ненавистью бросая вызов дьяволу – здесь нет судий, нет ведущих, однажды президент это поймёт. Белый солдат молча наблюдает за экраном. Арнольд Бёрк – весь мир прожигают его темные, дерзкие глаза. Он непременно умрет, в этом мире нельзя жить с таким открытым взглядом, неприкрытым вызовом, гордым благородством. Публика сходит с ума, и Арнольд не понимает. Они все люди, но почему так слепы и бездушны? Его комната большая – невероятно большая и просторная. Тишина. Он слышит, как с гулким стуком разносится эхо шагов, чувствует, как дрожит воздух – здесь много места, но сердце болезненно сжимается – ему негде остановится. В лесу хорошо. Тяжелая зелень пропитана влагой, свежестью, тайной. Высоко-высоко в небе свистит сойка-пересмешница. В лесу хорошо, и он падает на колени, теперь не сдерживая рыданий, разрывающих горло. Голограмма тускло мерцает и гаснет, уродливая белая стена стыдливо признает обман. Он уходит прочь от иллюзий, бродит по этажу, чуть улыбается, прислоняясь к холодному бетону прямо напротив белого солдата. У него больше нет дома, нет будущего. Солдат молчит. Арнольд подозревает, что разговоры запрещены, но слова не нужны - нет вопросов, нет сомнений, ему просто страшно утонуть в одиночестве, захлебнуться в омуте ужаса, такого леденящего и затягивающего. Поэтому он здесь, сидит на полу, прислонив голову к холодной каменной кладке, и сонно моргает, в полудрёме наблюдая сквозь потяжелевшие веки за безмолвным белым солдатом. Горячий воздух обжигает треснутые губы. Арнольд стискивает зубы, рывком поднимаясь и уворачиваясь от тяжелого копья. В играх нужна удача – а это, как известно, такой же талант, как например математический склад ума или природная харизма. Хватит ли его удачи на двоих? Выходит из зала уставший и взмокший. Пот неприятно разъедает губы – подсохшая корочка лопнула, и алая кровь вновь засочилась, неприятно стягивая кожу. В Капитолии нельзя бродить без сопровождения – от зала до этажа его безмолвно преследует белый солдат. Хакасский бубен сбил размеренный шаманский мотив. Линия судьбы задрожала, когда небосвод, земля и загробный мир мертвых завертелись в бешенной пляске. На колени перед трибунатом опустился белый солдат. Его руки, спрятанные в плотных белых перчатках, мягко и бережно промокнули свежую кровь. Лес, щебет, хвоя, стрелы, капельки дождя, стены – всё смешалось за закрытыми глазами, сбило тяжелое дыхание. Арнольд закашлялся, вновь задыхаясь, и белые руки аккуратно поддержали его, удерживая от падения. Слишком нежно, для рук убийцы. И так чертовски больно, для приговоренного к смерти. Пузырь лопается – разорванные ошметки разлетелись, ослепили, растворились в высоком океане.  Мрачный лес, самодельные стрелы, тихое шипение влажной хвои, ночь и холодные звёзды Быстрее… Шаги. Гром. Крик. Кровь. Река. Огонь. Ещё быстрее! Быстрее! Плотоядный блеск металла, зверская боль, сухие слёзы, выжигающие глаза, хрип, хрип, хрип… - Знаешь, Робби. В этом мире есть вещи, куда важнее смерти… Белый солдат выключил телевизор. Громкое эхо долго гуляло по пустынным коридорам Капитолия. Никто не услышал выстрел – мир праздновал победу Эммы Соул, рыдающей на окровавленной груди мертвого ангела.