Директива правительства.

Первое впечатление – как фундамент для будущего здания. Оно задает тон взаимоотношениям, определяет ожидания и влияет на дальнейшую динамику. Особенно это справедливо в контексте работы, где знакомство с начальством – это не просто формальность, а ключевой момент, определяющий траекторию карьерного пути. Стоило ли сказать, что знакомство Смита с начальством началось совершенно не так, как у большинства нормальных людей? Будем честны – взойдя на поезд, он, Уинстон Смит, понятия не имел, кто был его прямым начальником. В документах этого сказать не удосужились, а спросить у Петера во время объяснения рабочих задач просто вылетело из головы. Впрочем, вскоре это стало неважно, ведь новый проводник смог сам найти ответ на этот щекотливый вопрос, застав не самую лицеприятную сцену прямо в коридоре вагона, что теперь официально был под его полной и безукоризненной ответственностью. Высокий, статный, а главное, судя по всему, военный человек, что в два раза превышал самого Уинстона, сокрушал гневные речи прямиком на макушку его нового приятеля и по совместительству коллеги. Подходить к ним казалось попросту опасным, причем как для морального, так и для физического здоровья, а потому новоприбывший работник возжелал остаться в стороне от всего того акта отчитывания и, дождавшись, когда неизвестный развернется и направится прочь, все же поравнялся с Петером. Со спины этот человек смотрелся ещё более внушительней, а задравшийся сзади парадный китель и вовсе открывал для Уинстона поистине роскошный вид на плотно затянутые тканью ягодицы. Такое встретишь не у каждой девушки, а здесь весьма харизматичный мужчина ещё и с таким... достоинством. — Шикарная задница... — Сказано это было негромко и скорей для самого себя, а не для прочих ушей. Констатация факта, не более. Да что уж говорить, этого никто и не должен был услышать, вот только уходящий явно был не «никто», а его острый слух отлично уловил эти неосторожно брошенные слова, заставляя остановиться и с неприкрытым удивлением обернуться на новенького. — Что вы сказали? — Голос его прибывал то ли на грани изумления, то ли подступающего гнева. — Ничего, сэр. — Поспешно ответил Смит, на подсознании распрямляя плечи и стойко встречая чужой изучающий взор. — Уинстон, верно? — Прищурившись, сам для себя уточнил неизвестный, а после, приобретя во всем своем виде холод, подобный стали, произнес: — Через двадцать минут жду вас у себя в кабинете. Это стало последним, что слетело с его уст, прежде чем мужчина поспешил удалиться прочь из вагона третьего класса, оставляя проводников наедине со своими мыслями и друг другом. Мыслями, что теперь пожирали изнутри, подобно туберкулёзу или раку, обнаруженному на поздней стадии. Левого уха Уинстона, не прошло и двух минут, коснулся протяжный и не слишком ободрительный свист, что издал никто иной, как сам Петер, все ещё стоявший рядом. Вид его, удивленный и весёлый, будто издевался над новым коллегой, что попал в столь патовую и по своей сути безвыходную ситуацию. — Слушай, поделись эликсиром бессмертия. — Весело и с ноткой сарказма произнес парень. — Что? — Смит, словно прибывая до сих пор не то в шоке, не то в прострации от произошедшего, непонимающе обернулся к проводнику первого класса. — Чтобы сказануть такое в присутствии Саргаса нужно быть либо бессмертным, либо отбитым психом. — Глаза любителя дешёвого табака пробежались вдоль чужой персоны, будто тот был диковинной зверюшкой или изысканным экспонатом на закрытой выставке, а после возвращаясь обратно к лицу. — На психа ты не похож, вот и говорю – поделись эликсиром. — Кто этот Саргас? — Будто пропустив всё сказанное мимо ушей, поинтересовался мужчина. — Майор Саргас, начальник поезда «Поставщик решимости» и наше с тобой прямое руководство. — С некой напускной торжественностью и всё тем же сарказмом в голосе отчеканил Петер. — Вот черт... — Сердце в груди сжалось, пока осознание всей ситуации стремительно заполняло разум. Он что, высказал «комплимент» своему непосредственному начальству? Отличное знакомство, что сказать. — Да, он ещё тот черт. — С усмешкой произнес парень, обходя тележку со стороны и берясь за ручку. — Ладно, иди, смельчак, у тебя ещё пассажир. А мне нужно убрать эту рухлядь, пока тыловая крыса ещё чего на меня не повесила. И впрямь, Уинстона в купе ждал пассажир с непроверенным билетом, однако... Как теперь было всерьез думать о работе, когда через меньше чем полчаса тебя ждал к себе на ковер начальник? Эта должность и так досталась Смиту не то чтобы просто, и потерять ее в первый день из-за подобного рода глупости казалось верхом идиотизма. И ведь никто не тянул его за язык, не принуждал произносить эти абсурдные слова. Ему не пятнадцать и даже не двадцать пять, чтобы вести себя, как несдержанный подросток с гуляющими во всю гормонами. Однако сказанного не вернуть, а время не отмотать назад. Он уже сделал этот опрометчивый шаг, оступился и упал ниже плинтуса в глазах Майора. Какая теперь уж разница, что делать? Нет, конечно, уволить его вряд ли уволят, но вот выговор с заносом в личное дело сделать вполне себе могли, а это в их государстве было равносильно судимости, что, в свою очередь, закрывала доступ к большинству неплохих вакансий. Ровно через двадцать минут в кабинет Майора раздался осторожный и даже в какой-то мере нерешительный стук. Стоило ли говорить, что если бы Петер в последний момент не сказал Смиту, как именно попасть в кабинет Майора, тот явно бы опоздал, уткнувшись в совершенно не ту дверь или бессмысленно стучась в первую. Кто бы мог вообще подумать, что кабинет Саргаса находится не просто на втором ярусе локомотива, так ещё и за двумя дверьми. Впрочем, размышлять об этом и дальше не имело никакого смысла, ровно, как и надеяться, что начальник поезда попросту спустит все это дело на тормозах, оставляя только словесный выговор своему подчинённому, посмевшему подобным образом отнестись к вышестоящему по должности. Получив позволение войти, Уинстон, не медля ни секунды, дёрнул поблёскивающую золотым цветом ручку, проходя в свою, как казалось, личную пыточную на следующие десять, а то и двадцать минут. Представшее пред мужчиной помещение, в коем, как оказалось, и работал его начальник, по меньшей мере удивляло своей, в каком-то смысле, изысканностью. Все в этой комнате смотрелось более чем уместно, начиная от пульта управления и заканчивая небольшой тумбочкой с бюстом вождя, что держала на себе и папки с документами, и некую стопку бумаг, больше напоминающую первый шаг к нескончаемой бюрократии. Но больше всего цепляло взор кожаное кресло, профессионально перетянутое и не имеющее на своей поверхности ни единой трещинки или потёртости. Было ли оно новым, или Саргас просто был с тем осторожен – вопрос и впрямь хороший, пусть и откровенно неуместный. Неуместный потому, что хозяин кабинета, сидящий как раз-таки на этом самом кресле, смерил вошедшего не самым добрым взором, что окончательно разбил в пух и прах все, даже самые крохотные надежды на лучшее. Встретившись глазами с Майором, где-то под рубашкой нового проводника пробежало несколько сотен мурашек, пока сам он старательно пытался выдержать тот, не выказывая и самого малого намека на дискомфорт или страх. — Смит. — Твердо произнес военный, откидываясь в кресле с самым серьезным и безотказным видом, будто ему вот-вот придется идти на войну и руководить там самым настоящим войском. — Ну, давайте, рассказывайте, что это было. — Я не понимаю, о чем вы, сэр. — Приняв позицию защиты, ответил без доли сомнения в голосе пришедший. — А мне кажется, понимаете. И очень хорошо понимаете. — Брови угрожающе изогнулись, съезжая к переносице. — Я спрошу ещё раз: что вы сказали мне? — Я... Я не хотел... — Попытался было возразить, или вернее уклониться от чужого натиска проводник, но был грубо прерван. — Я последний раз спрашиваю: что вы мне сказали? — Казалось, военный был готов вскочить с места и вжать потерявшего всякий страх подчинённого в стену, но вместо этого лишь угрожающе сжал одной рукой подлокотник. Сжал демонстративно, так, чтобы Смит увидел это, увидел и сглотнул. — Я сказал... — Сопротивление, сквозь какое приходилось продираться всеми силами, сковывало изнутри, заставляя язык каменеть, словно от взора Медузы Горгоны, а мысли путаться. — ...Что у вас шикарная задница. В кабинете, что было весьма неожиданно, повисла мучительная в моральном плане тишина, сжимающая каждый орган изнутри и скребущаяся где-то на подкорке сознания. Одно дело — говорить это для себя, зная, что объект, к коему относилось подобного рода высказывание, никогда не услышит его, но другое — повторять это для самого объекта. Повторять прямо в лицо, под напором и откровенно недоброжелательным взором. — И вы считаете нормальным говорить подобное начальству? — Вдруг поубавив гнева в тоне, поинтересовался будто бы всерьез Майор. — Нет, прошу прощения, сэр. — Не убавляя вины в голосе, ответил Уинстон, слегка склоняя голову вниз, словно он был собакой, какую отчитывали за испорченные тапки. — Смит, не прошло и нескольких часов пребывания вами на «Поставщике Решимости», как вы оказались в моем кабинете. Такого я даже за Петером не припомню. — Озвучил совершенно неутешительный факт Саргас, не прерывая зрительного контакта. — И, позвольте уточнить, выходит, вы нетрадиционной сексуальной ориентации? Я правильно понял? — Нет, что вы. У меня были жена и ребенок, я... — Договорить ему вновь не дали, ведь на этот раз военный все же сам встал с кресла, делая всего-навсего один шаг и теперь недвусмысленно нависая над своим новым подчинённым. Было бы глупо отрицать, что в такой позиции Майор давал проводнику ощутить все свое превосходство над ним, как в физическом, так и в психологическом смысле. Он был куда сильнее, закален, пусть и не в боях, и, казалось, видел Уинстона насквозь, читая мысли и ощущая все переживания. — И все же вы осмелились сказать это в мой адрес. — Вновь надавил начальник поезда, окончательно добивая своего подчинённого, что заметно поёжился под чужим натиском. — Я понимаю, сэр. Разрешите идти? — Спасение бегством представало для мужчины лучшим выходом из сложившейся ситуации, оставался открытым лишь вопрос — а дадут ли ему бежать? Однако ответа на этот вопрос не последовало, пока серые глаза Майора лениво пробежались по всему пространству, избегая самого главного — Уинстона. Он словно о чем-то размышлял, взвешивая все за и против, что только приходило на ум. Но что же задумал начальник поезда? — Скажите, Смит... Говоря подобное, вы подразумевали, что хотели поиметь меня? — От такого откровенного вопроса в лоб на лице проводника отразились, кажется, почти вся палитра цветов. Кровь то приливала к лицу, наполняя его сочным красным румянцем, то после отхлынула, оставив после себя пепельно-серый оттенок, свойственное разве что покойникам. — Отвечайте честно, я вас за это не посажу. — Я... Я... Нет... То есть, скорее нет... — Язык заплетался, откровенно отказываясь слушаться, пока мозг бил тревогу. Что будет, если он скажет правду? А что будет, если соврет? Может, его могли бы наконец отпустить, а может... Впрочем, раз уж Майор жаждал правды, то пусть получит ее в полном размере. — В каком-то роде да. Больших мужчин вроде вас приятно нагибать. Брови военного сами собой полезли на лоб от услышанного, пока сам он, то ли не веря, то ли обрабатывая информацию, замер, потупив взор в чужое лицо, а вместе с тем и разжав наконец ладони, сомкнутые до этого в напряжённые кулаки. — А вы смельчак, Уинстон. — Обронил Майор, отходя от услышанного и неожиданно принимая куда более заинтересованный вид, имеющий странную тайну, что таилась в глубине офицерских глаз. — В таком случае, я предлагаю вам два варианта: вы либо остаётесь здесь, либо уходите назад к своим ненаглядным пассажирам. Такого поворота событий, стоит сказать без прикрас, ожидать не мог никто. По крайней мере, сам Смит уж точно не думал о такой вариации, что сулила сейчас нечто выходящее далеко за рамки приличия. Саргас что, всерьез предлагал ему... Нет, но это бред! Однако... «Остаетесь здесь» — звучало как приглашение, а не приказ. Приглашение провести время иначе, чем за работой и характеристиками. Вопрос оставался лишь в том, а не чудилось ли это всё проводнику? Ведь не может быть взаправду то, что он слышал. Не может являться истиной то, что априори невозможно. Или... возможно? — То есть вы предлагаете мне вернуться к работе или... — Раз уж ситуация дошла до твоего абсурда, то почему бы не спросить напрямую? Никто ведь явно уже не будет на него гневаться за подобное. — Провести куда более интересно время с вами? Безразличие, царившее на искусно выточенном лице Майора, внезапно разбавилось довольной, сквозящей ехидством ухмылкой триумфатора. Похоже, он был более чем удовлетворен тем простым, но оттого не менее важным фактом, что Уинстон все-таки смог сложить два плюсы два и получить четыре, а не пять. Тугодумы и глупцы были далеко не во вкусе военного. С ними много мороки, мало удовольствия и практически нет отдачи. Что ж... Смит уже смог пройти по двум пунктам, но вот что касалось удовольствия — то его только предстояло проверить. — Именно так. — Соглашаясь, произнес мужчина, неожиданно обходя Уинстона и уверенной поступью направляясь прочь со своего рабочего места. Прочь из кабинета, что совершенно не подходил для того или иного рода утех, на какие проводник, чего уж таить, откровенно клюнул. Уход Саргаса стал для его же подчинённого последней уловкой, на какую тот вновь повелся. Старый добрый трюк заманивания, что обычно решал всё и сразу. Либо человек шел за своим спутником, либо оставался на месте и таким образом отказывался от дальнейшего участия. Остался ли на месте Уинстон? Ни в коем разе. Он, стоило только Майору шагнуть прочь из рабочего пространства, мигом направился следом, ведомый не только интересом, но и внутренними потребностями. Найти партнёра мужского пола в Великом Государстве удручающе сложно, не говоря уже о том, чтобы этот партнёр был настолько шикарен, насколько шикарным являлся начальник поезда. Милейшие девушки, конечно, тоже вполне себе устраивали, но сейчас Смиту выпал самый настоящий джек-пот, соединивший в себе, без преувеличения, все потаенные пристрастия нового проводника. Они миновали первую комнату, лестницу и после поворота ключа, вынутого аккурат из кармана пиджака, оказались в личной спальне самого Майора. На первый взгляд небольшая, она являла собой воплощение весьма недурного решения, совмещающего в себе уют и комфорт для постоянного проживания. Что было ещё не менее важным — кровать здесь стояла куда больше, чем в тех же кабинетах проводников. Застеленная белоснежным постельным бельем, с относительно мягкой подушкой и упругим матрацем — спать на такой было одно удовольствие. Однако о сне ни шло и речи, ведь в следующие, как минимум, полчаса она будет использоваться для совершенно иного рода занятий. Саргас, и не думавший останавливаться при входе, двинулся прямиком к аккурат стоящей рядом с кроватью тумбочке, ловко открывая ту и начиная что-то искать. Что конкретно — Уинстону, конечно же, никто не сказал. Впрочем, это не помешало мужчине спокойно закрыть дверь на замок, дабы их уединению уж точно никто не посмел помешать, застав в какой-нибудь весьма пикантной позе. Обычно, когда дело доходило до самого горячего, Уинстон брал инициативу в свои руки, овладевая партнёром и наслаждаясь чужим телом. Но сейчас... Он никогда ранее не спал со своим начальством и тем более не имел дел с такого рода мужчинами. Да, у него был приятный опыт со спортсменами, и все же Саргас был другой породы. Характерный, знающий себе цену и способный голыми руками задушить проводника. Да только это не особо пугало. Скорей наоборот — желание заиметь в копилку такой привлекательный объект росло от каждой мелкой мысли, незначительной фантазии. Так чего он ждал? Сделав первый решительный шаг, Смит, уподобившись пантере, крадущейся к своей добыче, в считанные секунды оказался за спиной Майора, решая более не медлить и резковато обернуть того за плечо. Приложив силу, не дав осознать, что вообще происходит, и всё затем, чтобы наклонить к себе за идеально выправленный воротник парадного кителя и впиться в эти желанные губы. Губы, с коих слетали одни лишь угрозы да причитания. Но теперь вместо них, вместо всего этого напускного недовольства, было лишь неприкрытое удивление и сдавленное мычание. Саргас ни то протестовал, ни то выказывал очередное негодование. Какая разница? Верно – никакой. А потому Майор, осознав, что их маленькая шалость вошла в оборот, без всякого упорства поддался чужому натиску, отвечая на поцелуй и позволяя юркому языку коснуться ровного ряда зубов, чтобы затем неторопливо пройти вглубь и столкнуть их обоих в водоворот пошлости. Да, они переступили невидимую границу, что отделяла обычный поцелуй от животного. От того, какому уподоблялись жадные до страсти люди, желавшие насытиться друг другом как в последний раз. Но какое кому дело? Им ведь было хорошо, а значит, и ничего плохого в этом не было. Сколько они могли так простоять – вопрос и впрямь хороший, да только Майор, явно желавший закончить то, чем был занят, все же отстранился, через силу отстраняя своего подчинённого прочь и встречая вместе с этим небольшое сопротивление. Уинстон попросту не желал прерываться, не желал терять эти неожиданно мягкие губы, что так приятно было прикусывать и оттягивать. — Дай же мне взять смазку, ради вождя! — Еле сдерживая лукавую улыбку, произнес военный, стараясь придать своему виду хоть толику возмущения. — Даже интересно, откуда она у вас... — С притворной задумчивостью произнес Уинстон и сразу же сделал шаг назад, словно Майор мог по-настоящему разгневаться на такой неприкрытый вопрос. — Меньше знаешь — крепче спишь. — Фыркнул мужчина и отвернулся обратно к предмету мебели, пока рука наконец не нащупала заветный тюбик и вытащила тот наружу. Небольшой, без всякой маркировки, он прекрасно хранил тайну своего наполнения, и лишь его хозяин знал, что скрывается в упаковке. Оказавшись вновь лицом к лицу с проводником, начальник поезда чуть помедлил, мысленно решая, как лучше поступить в данной ситуации, в то время как сам Уинстон даже понятия не имел, что в следующий момент его резко опрокинут на постель, чудом позволяя избежать удара головой о стену и давая возможность на практике оценить мягкость матраца. Этот по-настоящему стремительный выпад на мгновение, всего лишь на крохотную секунду заставил мужчину потеряться в пространстве и почти сразу прийти в себя, стоило его бёдрам ощутить на себе чужой вес. Сфокусировав взор, Уинстон мгновенно замер, с самым настоящим восхищением взирая снизу вверх на своего начальника, что без всякого стыда оседлал его бедра, садясь аккурат в то место, где уже собирался приличный ком возбуждения. Тюбик был оставлен в стороне, и свободные руки, все еще облачённые в перчатки, скользнули к прямоугольным пуговицам парадного кителя, дабы высвободить те из петлиц и дать одежде соскользнуть вниз по рельефному телу, открывая вид на затянутые в ткань мышцы. Медали протестующе забренчали, стоило им коснуться металлического пола, пока изящные ладони плавно принялись высвобождать себя из плена белоснежных перчаток, отправившихся вслед за кителем. И все это сопровождалось внимательным, неотрывным взором, полным ни то восхищения, ни то томления. Смит попросту не мог оторваться, следя за тем, как плавно изящные пальцы ласкают пуговицы рубашки, без какого-либо нажима расстёгивая те одну за одной, лишь бы почти последний элемент одежды канул в Лету, оставаясь где-то за границей поля зрения. Теперь единственным элементом, что остался сверху, был изящный, тонкий шейный платок. Его Майор развязал последним, откладывая, однако, не на пол, а на край постели. Пред Смитом предстал не просто начальник поезда, не военный офицер, а самый настоящий Атлант, достойный фресок и увековечивания на древних вазах. Рельефный пресс, не слишком плоская грудь и несколько шрамов. Один из них, прямо под левым соском, без сомнений был следствием пулевого ранения. Только пуля могла оставить такой причудливый шрам. Шрам, к какому Уинстон без всякого страха прикоснулся, вызывая еле заметное вздрагивание со стороны Майора. Люди познают этот мир через вкус, запах и прикосновения с детства, вот и он, новый проводник третьего класса, хотел познать мир своего начальника, очерчивая пальцами замысловатый кружок и скользя вниз, осторожно обводя кубики пресса и натыкаясь на новый, уже не такой заметный, и всё же рубец. Короткий, бледный, он мог быть, казалось, от чего угодно, да только, учитывая профессию Майора, шанс ножевого ранения преобладал. Ещё один шрам, уходящий аккурат под линию брюк, вынудил Смита осторожно, без всякого злого умысла, скользнуть рукой к бляшке ремня и, помогая себе второй, высвободить язычок из плена петель, сопровождая это всё металлическим лязгом. По итогу штаны отправились следом за всем гардеробом, оставляя на Саргасе одни единственные боксеры, плотно облегающие весь пах и смущающие тем, какой размер скрывался за финальным слоем ткани. Природа явно не поскупилась, даровав этому мужчине привлекательное лицо, приличного размера достоинство и несравненное ни с чем тело. Интересно, а многие ли девушки удостоились добраться до того момента, чтобы сам Саргас оказался перед ними без штанов? Впрочем, какая, к чёрту, разница, если теперь этот мужчина сидел у него на бёдрах, давая касаться себя и делать всё, что только взбредёт в голову проводника. Если по началу у Смита ещё оставались сомнения насчёт того, а сможет ли он подчинить себе этого дракона, то теперь всё стало на свои места и бразды правления окончательно легли в руки Уинстона. Последняя интрига, подобно снегу, занесённому в тепло комнаты, растаяла на глазах, стоило лишь только сдёрнуть нижнее бельё вниз и оставить военного полностью оголённым. Теперь ни одна, даже самая тонкая ткань не скрывала от нового члена экипажа поезда всё то прекрасное, что Майор смел скрывать под множеством слоёв одежд. Рука сама собой скользнула вдоль бёдер, заходя назад и совершенно хамски сжимая правую ягодицу. Упругая, приятная и такая манящая. Да, теперь Смит точно не жалел о сказанном. О том глупом комплименте, брошенном неосмотрительно и словно по наитию. Но кто же мог знать, что такое открытое нарушение субординации приведёт его, проводника третьего класса, прямо в постель к самому начальнику поезда? Отложенный в сторону тюбик наконец пригодился, позволяя изъять из себя немного тягучей субстанции, не имеющей ни запаха, ни вкуса, ни цвета и отлично подходящей для поставленной задачи. Тёплый гель коснулся двух подушечек пальцев, по каким вскоре его ещё и в дополнение размазали, дабы чего доброго не навредить Саргасу. Эти же пальцы, не медля ни секунды, потянулись вперёд и плавно, ощутив мелкое вздрагивание от прикосновения, проникли внутрь. И вот тут-то лицо Уинстона исказила самая настоящая гримаса ни то шока, ни то злорадства. Мышцы, по обыденности упругие и требующие тщательной подготовки, отлично приняли в себя два пальца, что могло говорить лишь об одном... — Растяжка не требуется. — Озвучил мысли своего подчинённого Майор, не теряя лица и оставаясь таким же спокойным. — Так вы, выходит, знали, что я не откажусь? — Без всякого сарказма поинтересовался Смит. Вместо ответа мужчина лишь чуть улыбнулся и без всякого стеснения взялся за брюки Уинстона. Он откровенно не спешил и не совершал резких движений, какими обычно был полон секс молодёжи, принимаясь расстёгивать незамысловатую пуговицу, а затем и вовсе высвобождая чужое достоинство, что требовало к себе не меньшего внимания. Меж тем пальцы, всё ещё находившиеся внутри Майора, то и дело расходились в стороны, проверяя то, насколько себя растянул партнёр. Правда, насколько это являлось верным суждением, говорить было откровенно сложно, но ведь никто не станет винить его в лёгкой игривости, что проснулась сама собой? Твердый и налитый кровью член отлично смотрелся меж упругих ягодиц, об какие Уинстон, словно специально, медленно потирался, одновременно с этим стараясь не сломиться под натиском чужого взора, полного негодованием и похоти. Ну не мог проводник отказать себе в удовольствии подразнить такого человека, как Майор. — Чего вы ждёте? — Процедил сквозь зубы мужчина, свободной рукой упираясь в стену, так как та была единственной доступной точкой опоры. — Даже не знаю... — Саркастично произнес Смит, дешево пародируя задумчивость в тоне. — Может, когда вы меня попросите? — Попрошу? И что же это я должен просить? — Серые очи, помимо открытой пошлости, стремительно стали приобретать нешуточный гнев, грозящийся перейти в настоящую бурю. Вот только это все было обрублено на корню, стоило одной из рук грубо сжать ягодицу, а второй, подобно молнии, дёрнуться вперёд и схватить мужчину за волосы, вынуждая наклониться вниз и сократить расстояние меж их лицами. — Попросить меня войти в вас. И попросите как следует, Майор. — Впервые Уинстон сорвался на угрожающий тон, что подействовал на Саргаса не хуже холодной воды, заставляя вмиг потерять уверенность и, что самое удивительное, подчиниться. — Пожалуйста... — Неуверенно начал Майор, все ещё сцепляя зубы и в то же время подбирая слова. — Войди в меня и трахни. — Вот она – истинная покорность. Покорность усмирённого жеребца, чей буйный нрав не устоял пред опытным всадником. Ровно так же не устоял и Саргас, исполняя веленое более чем хорошо. Повторять дважды Уинстон не просил, да и сам, будем честны, уже не мог сдерживаться, а потому без лишних промедлений заставил военного приподнять бедра и спустя всего мгновение опустить сразу до конца, принимая чужое достоинство в свое разгоряченное нутро до самого конца, а вместе с тем и вырывая с уст самый первый, негромкий стон, полный удовольствия и ликования. Наконец-то Майор смог ощутить это прелестное чувство наполненности, когда горячий член давит на стенки, а мышцы сами собой сжимаются вокруг него, позволяя всецело прочувствовать, как глубоко тот вошел. Смит и сам, стоит отметить, сдавленно промычал, испытывая просто непередаваемый человеческим спектром и мимикой коктейль из эмоций. С каждой новой секундой он готов был уверовать хоть в судьбу, хоть в вождя, хоть даже в то, что они все произошли от обезьян, ведь то удовольствие от первого проникновения, что заполонило разум, не могло быть реальным. Хотелось в голос спросить: «Какого черта так хорошо?» — и вопрос этот не покидал обе стороны. Первое движение, как нечто крайне важное и трепетное, совершил сам Смит. На пробу, ради того, чтобы насладиться этим пленительным ощущением, а заодно и увидеть, как себя поведет Майор. Как отреагирует, как себя покажет. И, надо сказать, результаты этого наблюдения его более чем порадовали: Саргас не просто получил удовольствие, он ещё и двинулся навстречу сам, словно пристраиваясь к тому, чтобы самостоятельно задать темп. Вот только и в этот раз его весьма ловко лишили такой привилегии, в очередной раз показывая, кто здесь ведёт и в чьих руках доминирующая сила. А пресёк это проводник более чем гуманно, самостоятельно начиная задавать темп и вынуждая Саргаса безукоризненно подстраиваться под тот. Под медленный, размеренный темп, какой был более чем свойственен людям, что не привыкли торопиться. Не привыкли получать удовольствие урывками, в виде коротких вспышек, быстро угасающих в сознании. Нет, такой секс им был не нужен, особенно сейчас, когда они неожиданно для себя обнаружили, как приятно было им друг с другом. С каждым новым движением, каждым новым шлепком кожи о кожу, с уст Саргаса слетали все более громкие и чувственные стоны, пока во всех смыслах мощное тело принимало в себя разгоряченную плоть. Плоть, что так удачно стимулировала простату, а вместе с ней другие мелкие точки. Стоило ли говорить, что испытывал Уинстон, каждый раз задевая ту или иную зону, от чего его с особым жаром сжимали в объятиях мышцы. Майор был чертовски узким, но это в полной мере оправдано постоянными тренировками и поддерживанием мышц в тонусе. Хуже от этого явно никому из них не было, Смиту так уж точно. Однако, как это свойственно всем людям, темп движений так или иначе начинал скакать, падая из крайности в крайность. Военного то нещадно таранили, вколачиваясь так, что он захлебывался в стонах, то вынуждали двигаться самостоятельно, плавно насаживая самого себя на чужой член, а в моменты затишья перед бурей темп выравнивался, становясь самым обычным и удобным для обеих сторон. Как же все-таки хорошо, что спальня Саргаса была мало того, что на втором этаже, так ещё и далеко от прочих вагонов, оставляя их маленькие утехи и грешки приватным зрелищем. И все же подступающий оргазм был неумолим, подкрадываясь незаметной поступью и охватывая обоих мужчин с головой. Первым кончил Майор, стоило руке Смита схватить его за волосы и больно оттянуть назад, вынуждая вместе с тем прогнуться в пояснице и перенести обе руки за спину, дабы не упасть. Боль стимулировала не хуже рук, и это начальник поезда давно понял. За ним, от сжавшихся особенно сильно мышц, излился и Смит, не удосужившись даже выйти из своего руководителя перед этим. Они вдвоем, разгоряченные, переполняемые чистейшим экстазом и потерявшие голову от удовольствия, готовы были обессиленно свалиться навзничь, вот только если проводник уже находился в горизонтальном положении, то Саргасу в этом плане повезло куда меньше. Прийти в себя было по-настоящему невыполнимой задачей, с какой первым справился Смит, кое-как принимая сидячее положение и свешивая ноги на пол. Мозг, ещё до конца не отошедший от оргазма, улавливал информацию отрывками, однако трезвость сама собой нахлынула в тот момент, когда глаза скользнули в сторону и узрели картину поистине прекрасную, а главное – созданную с лёгкого мазка кисти самого Уинстона. Начальник поезда, что только недавно восседал на чужих бедрах, теперь обессиленным пластом лежал вдоль всей кровати, уткнувшись лицом в подушку и словно представляя великолепный вид на не менее прелестную спину, имеющую ещё несколько шрамов, а главное – прелестный зад, из какого по внутренней стороне бедра медленно стекало семя самого Смита. Ладонь сама собой потянулась притронуться к этому прелестному искусству, желая раздвинуть половинки в стороны и узреть картину получше, вот только за первым же прикосновением сверху раздался недовольный и угрожающий тон, какой глушила подушка: — Руки. — Одно единственное, но такое понятное слово, мгновенно пресекающее любые несанкционированные действия в отношении уставшего и все же такого разгорячённого Майора.