После
7 июня 2025 г., 01:27
В хижине при заброшенном посреди леса костеле горела одна лучина, закрепленная на самом полу: в свете ее длинные тени надвигались на страждущего на низком ложе, которое и постелью-то было трудно назвать. Сшитая с двух концов простыня, набитая сеном и брошенная прямо на пол, даже не пыталась изображать из себя удобный матрас: узловатые комки, пробивающиеся ростками меж редких нитей, видны были невооруженным взглядом даже с того места, где сидел Индро — поодаль, в противоположном углу.
Склонившись над Яном, отец Никодим обрабатывал рану: в руках — тряпки с примочками, на полу рядом — батарея флаконов и склянок: знакомая Индро до боли картина. В прошлый раз обстановка была богаче и чище, а лоб Яна протирали тонкие женские руки — но ведь в сути все то же: снова Ян сражается за свою жизнь, снова Индро никак не в силах помочь.
— Переживет еще ночь — значит, выживет, — отодвинувшись, произнес мужчина; отложил тряпку на стол и поднялся с колен, — Отче наш, исцели же болезнь тела и души раба твоего и даруй ему жизнь…
— Ибо ты один источник всякого исцеления, — подхватил Индржих, — Kyrie eleison. Отец Никодим, может, потребно чего? Травок собрать, отвар приготовить? Вы не смотрите, что простолюдин — обучался немного, чего-то умею.
Священник взглянул на него с недоверием.
— Поди шалфея нарви, коли силы имеются, — отвечал он, — будем твоему другу варить Артемизию: ему много понадобится, как очнется.
Ни слова более не потребовалось: Индро вышел на задний двор. Уж шалфей он найдет с легкостью — трава не такая уж редкая, да и глаз наметан: сиреневые соцветия вечно будто сами выпрыгивали на него из травы — правда, тогда, когда в них потребности не было. Хотелось бы верить, что в этот раз закон подлости не сработает и нужные цветы найдутся тотчас же.
Как бы не так. На заднем дворе целебных трав не оказалось в принципе: одни сорняки да не нужные никому одуванчики — из них только венки и плести. Обогнув холм, что укрывал в низкой долине старый костел и пристроенную к нему ветхую хижину, Индро направился к лугу: на нем ведь наверняка должно что-то найтись?
Календула нагло подмигивала яркими лепестками из высокой травы: вот когда не нужна, так пожалуйста, целое поле. А как потребуется, три версты в поисках ее обойдешь. "С другой стороны," — подумалось Индро, — "всегда пригодится, а Яну сейчас так тем более: уж наверняка одной Артемизией отец Никодим не обойдется."
Пригнувшись, стал собирать и календулу: впрок, сколько в суму наберется. Травы можно всегда засушить, коли прямо сейчас не понадобятся. Хотя, если подумать, то со свежими отвары выходят сильнее — это Индро обнаружил случайно, когда однажды в запасах закончилась сушеная крапива и пришлось выйти во двор, чтобы нарвать свежих стеблей.
Руки потом жгло нещадно, но спасительный шнапс вышел у него всем на зависть: аптекарь, которому он его позже продал, величал Индро мастером, назвал отвар в его честь и всем покупателям хвастался: мол, ему удалось на такой талант наложить свои загребущие лапы, что теперь в его лавке зелья мертвого из могилы способны поднять.
По счастью, Индро уехал из селения прежде, чем скряга — а как иначе назвать, если платил от цены продажи лишь треть? — додумался взять незадачливого мастера в оборот: останься он, так и до близкого знакомства с инквизиторами недалеко — назовут колдуном, и вся недолга.
Да, хорошо, что уехал: тогда звали дела, долг, любовь — Яна нужно было вызволять из плена фон Бергова, да вместе с другом обдумывать, как дальше быть. Сейчас же Ян не в плену, а в заботливых руках у священника, что разбирается во врачевании, но так мало чем лучше: плен у пана хоть гарантировал Яну жизнь — да, невеселую и, покуда идет торг, в заточении — но тот не был вынужден сражаться за каждый свой вдох.
Набрав достаточно оранжевых лепестков и поднявшись, Индро продолжил свой путь через луг: цвета под ногами были какие угодно — только не тот, за которым пришел — нет фиолетовых мелких соцветий, да и все тут.
Свернул ближе к лесу: быть может, у опушки найдется? Мысли, тем временем, текли своим чередом: как они с Яном дальше поступят — если, нет, когда! — тот оправится? Что стало с отрядом, кто смог спастись? Как сволочь Петр — хорошо ли по ночам ему спится?
Как там дети, Тереза? Наверняка ждут вестей — отряд должен на подходе быть к Ратае — и без них. Картина предстала перед мысленным взором, не спросив разрешения: потрепанная дружина, в крови да в измятом доспехе, входит в город; отрываются от своих дел торговцы, всплескивают руками крестьяне; женщины прижимают к лицам платки.
В толпе, в первом ряду, стоит, сцепив руки в молитвенном жесте, Тереза — взгляд ее пытливо вцепляется в каждого, кто входит во двор. Не он, нет, не он, снова чужое лицо — печальная процессия завершается, и стражники закрывают за ними ворота. Она всматривается снова, внимательней — может быть, пропустила? Не узнала под слоем грязи и пыли? Сама знает, что невозможно, но проверяет: еще и еще, пока тот, кто остался за командира — кто это будет, Ктибор или Любош? — не выйдет вперед и не произнесет: «Пан Птачек погиб: мы отступали; тело забрать не смогли».
Она все поймет, моментально: спрашивать смысла не будет уже никакого, но все-таки, не веря, она прокричит: «Что Индржих? Как сотник? Где его вы оставили?». Вестник только мрачно покачает в ответ головой.
Видение перед глазами отравляло картину прекрасного луга, и Индро со злостью тряхнул головой: он должен быть там, успокоить Терезу, показать, что он жив! Уехать домой — и оставить здесь Яна? Без сознания, в агонии — и в чужих — да, вроде бы добрых — но кто знает? — руках?
Нет, невозможно; Индро должен о нем позаботиться: Ян должен выжить, и порукой тому — его честь и любовь. Чем скорее — тем лучше, и пусть от Индро совсем немного нынче зависит, он должен сделать то малое, на что еще может влиять. Вот шалфея собрать было бы очень недурно: только проклятый цветок, видно, решил насмехаться над Индро: спрятался где-то в зарослях диких кустов.
За размышлениями Индржих чуть не проглядел ароматного плута: заметив в последний момент промельк знакомых соцветий, присел — и действительно, под кустом оказались целые заросли. "Вот и чудесно," — подумал он, собирая в охапку цветок за цветком, — "здесь хватит на то, чтобы в отваре Яна целиком искупать."
Довольный собой, в облаке аромата, что будто бы исцеляло — и тело, и душу — само по себе, Индро отправился к хижине: до той было семь верст пути.
***
«Я должен вернуться: мое место — в Ратае, у меня обязательства — перед народом, крестьянами.» «Я должен вернуться: быть вместе с отрядом — с тем, что от него нынче осталось» «Я должен быть рядом с сыном: Гинце со всем может справиться, но ему нужен отец. Мне тоже был нужен, но Ян Ежек воскреснуть не мог — а я — мне дали шанс — я могу, я вернусь и все будет как раньше.» «Должен быть рядом с детьми: Адам и Бланка — совсем юные, как Тереза одна с ними справится?» «Я должен жене: моя минутная слабость не стоит ее пролитых слез. Ты должен, Индро! В один день потерять двух любимых: на что мы ее обрекаем?» «В этот раз Тереза не переживет.» Этот разговор в различных вариациях повторялся по три раза на дню, и сводился всегда к одному и тому же: возвращаться было необходимо. Они кивали, соглашаясь друг с другом; ситуация с каждым днем их бездействия становилась все хуже. Из Ратае приходили новости одна за другой: пан Птачек, что вел отряд в битву при Живогоште, бесследно пропал. Пана Птачека взяли в плен — что? Индро и Ян ошарашенно переглядывались, но вслух не озвучивали сомнений в услышанном — новости, что сообщали им отец Никодим и его редкие гости, с каждым разом становились все занимательнее, но раскрыть свою личность ему Ян не решался: очень удачно, что Индро его притащил без доспеха, одежды, без каких-либо намеков на род, к которому пан принадлежит. — Писарь при ратуше, — сказал уверенно Индро на вопросительный взгляд священника, омывавшего Яновы руки да белое, лишенное загара, лицо: так было спокойнее — сейчас от служителей церкви не знаешь, чего ожидать: что если этот — с гуситами и вмиг доложит, что противника можно брать тепленьким — недалеко убежал? — А имя есть у этого писаря? — тот по-прежнему смотрел подозрительно, и на это у него были все основания: вдруг приютил на свою голову окрестных разбойников? Отвернешься на миг, а очнешься один в пустой церкви: здесь для вора не сказать, чтоб раздолье — дом его был совсем небогат: однако за меньшее в последние неспокойные месяцы убивали — и стоило быть настороже. — Карел, — твердо, спокойно: не выдать раздумий и назвать первое, что пришло в голову. Сам, как назло, чужим именем назваться не догадался: но мало ли Индржихов — навряд ли его здесь однажды узнают. Сомнения во взгляде священника поубавилось, но остатки его все еще тлели на дне — очень уж странной была история двух мужчин, набредших на церковь в ночи: один без сознания, второй еле перебирает ногами: «Напали разбойники на пути в Кутна-Гору: товарища ранили, а я еще ничего. Помогите, прошу, он потерял много крови — боюсь, до утра не дотянет». Кузнец и писарь: что за дело им вместе, да еще в Кутна-Горе? Да и для встретивших банду разбойников двое не-воинов выглядели слишком неплохо: да, потрепаны, все в следах битвы, но унесли ноги, как-то спаслись. Больше всего вопросов, наверное, вызывал Ян и его благородное лицо в сочетании с тренированными руками опытного лучника — но до поры эти вопросы отец Никодим оставлял при себе, и опережать их Индро не собирался: будет день — будет пища; там разберутся, что врать. — Так вот, пана Ратаевского взяли в плен при Живогоште, — продолжал свой рассказ только что вернувшийся из города травник, что поставлял священнику снадобья, — Отправили гонца в замок, требовать выкуп; жена его с сыном поехали в лагерь: убедиться, что благоверный жив да здоров… — Одни? Без охраны? — побелел Ян. Индро бросил на него предупреждающий взгляд. — Конечно, со стражей! — непонимающе уставился на него травник, Радим, — Кто же на подобное дело в одиночку панов отпустит? Ты вроде бы писарь: уж должен бы знать такие порядки, — усмехнулся он сам себе и продолжил, — Приехали к этим еретикам, а те им предъявляют пленного пана: в одежках, как у него, да в доспехе с гербами. Только вот вместо пана — какой-то разбойник: и даже, говорят, совсем непохож. Индро прыснул, не удержавшись: так вот оно что! Что ж, как он и предсказывал: за бесславное дело — бесславная смерть: навряд ли разбойник остался в живых после такого-то казуса. — И что потом? — Ян веселья друга не разделял. — Да, в общем-то, ничего: уехали, несолоно хлебавши, обратно — пани выспрашивала еще, говорят, про оруженосца, сотника, что при муже служил, но про того ей ничего не сказали: сейчас думают, что полег там же, на поле брани — коль доспех господина уже успели украсть. Горько-сладкое чувство разлилось в груди Индро: о нем тоже справлялась, не только о муже! Покачал головой, пряча неуместную при таких новостях улыбку, что расползлась по лицу, не спросясь, и метнул взгляд на Яна: лицо печально и скорбно — все веселье из Индро вмиг испарилось. — Жаль пани, конечно, — протянул он, смутившись своего не к месту возникшего чувства, — не говорят ли, как теперь жизнь в Ратае идет? Ведь вдова, еще молодая, да и сын у нее совсем юный: как справятся без господина? — Решения, сколь я знаю, еще не принимали: семья пока в трауре, и ходит молва, что пани на людях теперь совсем не бывает — заперлась в мужниных покоях, отсылает всех доброхотов, и отговаривается прорвой дел. Только вот вид у нее все бледнее, и поговаривают, что больна, или — продолжил он истошным шепотом, — может быть, дьявол вселился! — Ты, Радим, ври да не завирайся: еще в моем доме супостата не поминали, — оборвал его пламенную речь отец Никодим, — Снова сплетни разносишь, покайся: не твоего ума дело, что с пани творится: помолись лучше за души усопших, да за то, чтоб живые от скорби поскорее оправились. — Я лишь говорю, о чем люди судачат, — насупился травник, — сам не участвую: мне нет дела до этой шляхты! У них все по-другому: наверняка пани не о муже скорбит, а прикидывает, как к рукам земли прибрать: наследник еще слишком молод, она ему будет опекуном… Индро смотрел, как на этих словах побелели костяшки на пальцах Яна и поспешил вмешаться: — Откуда же людям знать, что пани бледна, раз та на люди вообще не выходит? — наигранно вскинул он брови, — кто ж заметил, раз ее и не видел никто? Радим открыл рот в растерянности: похоже, что эта мысль была для него в новинку. — Да уж как-нибудь… — выдал он наконец, — кто-то же в ее спальню вхож, — усмехнулся он хитро, — может быть, и замену уже мужу нашла… Не дожидаясь, пока Ян, несмотря на строгий наказ не делать резких движений, сделает то, о чем потом будет жалеть, Индро положил ладонь на плечо друга и некрепко сжал: мол, еще будет время для споров — не сейчас и не здесь, и тем более, не в разговоре с крестьянином. — Думаю, с нас достаточно твоих измышлений, Радим, — опершись руками о стол, отец Никодим поднялся со своего места: — Благодарю за товар и жду в воскресенье на исповеди: будешь отмаливать все, что тут наболтал. Рука Индро сжала плечо Яна чуть крепче.***
— Нет, ну каков же нахал! — восклицал Ян в праведном гневе, когда священник ушел по делам: правда, ярость от лежавшего ничком на постели исхудавшего тела выходила совсем неубедительной, — Сплетни — ладно, понятно, все мы грешны: но обвинять напрямую в грехе да в присвоении власти — дело пахнет изменой, такого я не спущу. Я запомнил его: как вернемся — повешу на первом же дереве! — Ян, — слегка улыбаясь, отвечал ему Индро, — я понимаю, что ты юность провел, слушая одни славословия в твою честь за столом: но не знаю, известно ли благородному пану, что когда тот изволил коротать вечер в корчме, все честные люди из нее разбегались — потому как не дай Бог что ляпнешь, потом не оберешься хлопот: всласть языком не почешешь. Если б ты слышал, что промеж собой обсуждают крестьяне, деревьев в Ратае бы не хватило — всех вешать. Болтали, болтают и будут болтать: неужели тебе есть до того хоть какое-то дело? Да и кстати, вотчина тут не твоя: этот Радим — подданный Подебрадских: неужто за неделю вдали от дома о границах владений забыл? — Значит, жене укажу, — Ян не унимался, — пусть дяде расскажет: ведь на кону ее честь! — Чего эта шляхтецкая честь стоила бы, умей ее опорочить последний крестьянин? — удивленно развел Индро руками, — Уж сколько о тебе говорили, не пересказать: не заметил я, чтоб это как-то тебе помешало. — А что говорили? — повернув голову вбок и враз изменившись в лице, заинтересованно протянул Ян. — Да так, баловство: все больше про девок да выпивку — но я давно уж не слышал: при мне теперь тоже молчат, — кривовато усмехнулся Индро в ответ. — Вот, значит, каков знак отличия: не король решает, кого назвать шляхтичем, а простой люд? Ежели перестают с тобой сплетничать, то и ты теперь пан? — поднял бровь он с усмешкой. — Вроде того: и такое признание верней других будет — король сегодня есть, завтра нет: а добрые соседи навряд ли забудут, при ком ты служил и какие секреты тебе разболтали. — Да уж, ирония, — протянул Ян и вновь завелся, — Но все же, как можно: такое сочинять и мне прямо в лицо! — Так лицо твое панское ему незнакомо: я все надеялся, что ты ему не представишься. — Я бы не стал, — вздохнул Ян, — не уверен, что нынче вдали от дома следует инкогнито раскрывать. — Инкогни… что? — Инкогнито, Индро: узнавание, маску! Ты вроде латынь за последние несколько лет изучил? — Изучил: но я как Богута — нальешь шнапса мне, тогда даже что-нибудь на ней изреку. Правильно сделал, что промолчал: ни к чему тебе быть здесь узнанным. Думаешь, как возвращаться? — Как еще, Индро? — наверное, Ян хотел, чтобы восклицание вышло возмущенным, но голос ослаб, и вышло совсем тихое, — Я ведь должен… — Знаю, знаю все, что ты должен. Я тоже. Только ты еще слаб: мы не можем вернуться сегодня же, «инкогниту» твою не можем раскрыть — и к тому времени, как окажемся в Ратае, тебя уже за глаза похоронят. И меня заодно, — обреченно произнес Индро. — Жалеешь, что остался со мной? — горько, морщась от вкуса собственных слов, выдохнул Ян. Глухое раздражение поднималось в груди: чего ради он об этом спрашивает? Ведь решение давно уже принято, и поменять его задним числом невозможно: да и если бы даже и мог Индро вернуться один — неужели бы поступил по-другому? Перед глазами предстали вдруг образы из давешнего сна: Тереза да дети — так далеко и так близко, совсем будто бы рядом — но не дотянуться рукой. Смотрят так, словно Индро им незнакомец, откликаются на призыв его двойника — даже на имя чужое! Затянувшееся молчание Ян, видно, воспринял по-своему: — Так и думал. Послушай, ведь я тебя не держу: хочешь — скачи в Ратае сей же миг. Скажешь, где я, за мной вышлют отряд… — Чтобы спустя день найти хладный труп на этом же месте? — Да уж как-нибудь отец Никодим не позволит скончаться: до сих пор он справлялся. — Я не о старых ранах, о новых — земли здесь неспокойные, напасть могут в любую минуту. Ты же даже клинок сейчас не поднимешь. — Ничего, справлюсь; Индро, иди, — откинувшись на постель, произнес без выражения Ян. — Не могу, и ты это знаешь. — Это приказ, — голос тихий, но твердый. — Я ослушаюсь; ты не в себе — позже спишу на горячечный бред. — Я же вижу, что места себе не находишь: возвращайся, пока поздно не стало! — Для кого поздно? Как по мне, так для тебя слишком рано: сейчас ты по-прежнему жив, и моя задача — чтобы таким оставался. — К черту задачи! Хватит спасать мою благородную задницу: я знаю, что о других беспокоишься — вот к ним и иди. — А как не беспокоиться, Ян? Ты о том же не думаешь? Что будет с Житкой? С Гинце, с Терезой? С Адамом и Бланкой, с Адель? Про Ратае я промолчу: о землях найдется, кому позаботиться: но дети, любимые — думаешь, они без нас проживут? — Мне бы, может, польстило думать иначе — но правда в том, что без многого можно прожить. Мы с тобой — мужья никудышные: вечно в делах да в разъездах — что есть мы, что нет, — Ян поджал губы и закаменел лицом. — Неправда, — Индро покачал головой, — ты сам все слышал: Житка места себе не находит, а что с Гинце творится, я даже представлять себе не хочу. Я не поверю, что сам не желаешь вернуться: и меня не обманешь — я знаю, как семьей дорожишь. Почему тогда кажется, будто я тебя в Ратае силой тащу? Ян глухо выдохнул: словно бы собираясь с силами для удара, что вовсе не хотел нанести. Спустя пару долгих минут он промолвил, глядя Индро прямо в глаза: — Если вернемся спустя слишком долгое время, назовут дезертирами: сбежали от собственных войск, спасали себя: ты хочешь, чтобы такая тень на семью пала? Детей я люблю и думать об этом мне невыносимо: но с мертвым отцом в этом случае им будет лучше, чем с таким вот, живым! — Дезертиром — и пана? — Индро поднял в удивлении брови, — Да ты, никак, вправду бредишь, позову-ка священника. — Позови: и попроси прочитать надо мной отходную — потому как сил моих больше нет! За такое меня не повесят, не спорю — но неужто ты думаешь, будто не осудят сполна? Со мной — ладно, но и с Гинце иметь дел больше не будут; и все, что я строил годами, все, что делал для города, для семьи — все рассыпется прахом. Индро молчал, не находя ответных слов.***
Так проходили их дни: Ян медленно — слишком медленно! — шел на поправку, и возможность вернуться домой становилась все призрачнее. Друзья уже в достаточной мере злоупотребили гостеприимством священника, и, хотя Индржих и прилагал все усилия, чтобы не причинять неудобств своим в его доме присутствием, напряжение между хозяином и двумя пережившими встречу с разбойниками счастливчиками проступало все явственнее. Положение осложнялось и тем, что заработать гроши честным путем — помогая при местной кузнице, набившись в помощники к ловчему, или, на худой конец, подвизаясь простым батраком в любом богоугодном хозяйстве, было решительно невозможно: до любого мало-мальски большого селения — день пути минимум, да и высунуть нос туда, где Ратаевского сотника могут признать, совсем не казалось разумным: Ян был тридцать раз прав — вопросов возникнет существенно больше, чем готовых у Индро ответов. Посулить вознаграждение за спасение вельможного пана тоже было бы неумно: доверять отцу Никодиму после его искренней заботы о Яне стало попроще — да и взгляды его явно не были людоедскими, однако как ты теперь объяснишь ему, почему пан со своим сотником скрывается в дикой глуши и до сих пор никому не открылся? Только молча слушает вести да прячет губы в кружке с отваром, как заслышит упоминание Ратае. В последний раз такое случилось, когда священника навестил снова Радим: один-единственный нечастый гость в доме отца Никодима. — Говорят, пана Ратае все-таки схоронили: заочно, не видя тела, — рассказывал он, сцепив пальцы рук и слегка раскачиваясь на носках башмаков: проповеди священника свое дело сделали и сплетни Радим передавал теперь с осторожностью. — И никому не известно, где он теперь похоронен, — качая головой, добавил священник, — и похоронен ли вовсе. — Хотелось бы верить, что в освященной земле, — буркнул Ян, отпивая из кружки. — Упокой Господь его душу, — кивнул отец Никодим. Индржих, только вернувшийся из огорода — пропалывал сорняки: хоть чем-то быть полезным в хозяйстве — опустился на стул. — Что еще там творится? — настороженно произнес он, напоказ равнодушно поигрывая травинкой в зубах. — Сын его скоро во владения вступит: поговаривают, будто он будет даже строже отца. Хотя кто-то надеется, что налогов драть будет поменьше… — Да куда уж, — тихо, вровень с дыханием, сообщил горькому снадобью в своей кружке Ян. — Да оброк непосильный! Паны охренели вконец! — вновь завелся Радим, не обращая внимания на предупреждающие взгляды священника, — Все требуют больше и больше: а нам, промеж прочего, тоже надобно есть, — на последних словах его праведный гнев уступил место жалостливому скулежу, — Мы ведь тоже не каменные, а им в их роскошных покоях… — Ну и хватит, Радим, — увещевающим тоном прервал эту тираду отец Никодим. — А как прикажете защищать крепости, где и вы укрываетесь? — вдруг не выдержал Ян и отставил от себя пойло, — Что, по-твоему, гроши из воздуха у на… у панов берутся? Священник и друг воззрились на него с удивлением: Индржих — с наигранным, отец Никодим — с неподдельным. — Дык если б те гроши на защиту крепости шли! Паны в парчу одеваются, носят перстни роскошные — что, эти камушки нас от стрел защитят? Взгляд Яна метнулся вниз, на простую льняную рубаху, что была пожалована от щедрот Никодимом; большой палец потер ладонь изнутри — будто бы проверяя следы от колец, что носил, не снимая — о тех только воспоминания остались теперь. Позеленел лицом и дрожащими губами сказал: — Мне… нехорошо снова, прилягу. В две секунды поднявшись и обойдя стол, Индро подставил свою руку под плечи друга и успел лишь дотащить того до постели, когда Ян, скрючившись на матрасе и обняв ладонями голову, выплеснул выпитое содержимое кружки в таз на полу. — Все еще так ужасно? — И не говори, — прошептал Ян в полусознании. Сухие губы его приоткрылись и он провалился в поверхностный сон. Зная, что друг его сейчас не увидит, Индро спрятал в ладонях лицо: призрачная надежда, что жила в нем все последние дни, окончательно растворилась сегодня: если Яна признали погибшим, то теперь и взаправду путь к возвращению им обоим отрезан.***
Стоя у алтаря в заброшенной церкви, Индро услышал нетвердый шаг позади. Свет и воздух, ненароком пущенные в это давно не знавшее гостей помещение, ворвались в густую, терпкую смесь затхлости, запущения — заплясали, как невинные дети, по случайности заглянувшие в склеп. Здесь курился ладан, здесь возносились молитвы. Здесь наверняка венчали влюбленных: под одобрительный шепот близких друзей и родных скромно — легчайшим касанием — соединялись их губы. Здесь произносились последние обращения к Богу — над теми, чей слух уже не мог уловить дарованного им благословения. Здесь навряд ли когда-то еще стояли двое мужчин, что сбежали от мира — в объятья друг друга. Индро не стал оборачиваться: даже в этом совсем сбитом ритме шагов он с двух первых звуков мог различить, кто находится сзади — нет нужды проверять. — Значит, сюда уже ноги доходят? — произнес он, стараясь, чтобы не вышло уж слишком натянуто и тотчас же себя мысленно выругал: молчание — золото, для чего задал этот вопрос? Ответа не было: только шаг еще больше замедлился. Индро прикусил свой язык: и действительно, чего стоило промолчать, если уж подходящих слов не нашлось. Выдохнул сквозь сцепленные зубы: рвано и зло — хотелось развернуться и закричать, но так будет неправильно, так только хуже. — Не ответишь? — подпустив в голос любезности — пожалуй, чересчур сладкой — осознал он, как только услышал себя. Невидимый за спиной собеседник не издал снова ни звука: шаги, и без того уже очень нечастые, остановились. — Да какого черта, Ян, — обернувшись, Индро вперил свой взгляд на молчаливый объект, — Решил молча мне что-то продемонстрировать? — Не поминай его в церкви, — бросил Ян раздраженно, — говорили о том. — А то что? Он выберется и сделает хуже? — Хуже? Тебе чем-то нехорошо? — вскинув голову, Ян встретил взгляд Индро. — О нет, мне потрясающе, — буркнул Индро и снова замолк: видит Бог, он ведь собирался молчать! — Ну расскажи уж теперь, не томи, — шаги снова возобновились: мягкие, как у кошки перед прыжком — будто и хромота куда-то девалась. В один быстрый шаг преодолев оставшееся расстояние, Ян оказался с Индро лицом к лицу: теперь между их лбами мог бы удержаться тонкий пергамент. — Скажи, глядя в глаза, чем я тебе нехорош, а, кузнечик? В другой день Индро мог бы остановиться, осмыслить сорвавшееся с любимых губ старое прозвище: недаром же Ян, за столько лет не задевший Индро — по крайней мере, намеренно — ни единого разу, нарывался прямо сейчас. Собрав в себе по крупице остатки всей имеющейся воли, Индро выставил руку вперед, лишь обозначив касание, и сам сделал полшага назад. — Ян, подожди, — вытолкнул он из себя, сам не зная, что дальше скажет. — Подождать — чего? Второго пришествия? Ночи на поле боя? Когда мой друг соберет яйца в кулак и попробует вытащить нас из этой задницы? Так я в первом случае не дождусь, во втором без меня решение приняли, ну а в третьем — сам знаешь… На Христа надежды поболее будет. Индро опешил: схватив друга за плечо и встряхнув, прокричал прямо в лицо, уже не подбирая слова: — На меня надежды нет, значит? Может, стоило тебя тут оставить и самому скакать в Ратае? «Извини, пани Житка, просрали мы пана, жив ли, мертв ли, не знаю, и меня не ебёт!» Пил бы пиво в корчме да целовал бы жену — что меня дождалась с поле боя! А то что там в корчмах говорят… — Ах ты дрянь! — Индро в лицо полетел сжатый кулак; правда, прогулка на своих двоих в двадцать шагов до костела Яна воодушевила слегка чересчур — и удар вышел смазанным, в ухо и в волосы, — Треплешься как последний паршивый мудак, да на меня поднять руку вздумал? — неудача по первости Яна совсем не смутила, и второй удар не промазал — пришелся в скулу. Все еще держа пальцы сцепленными на плече друга, Индро толкнул его перед собой: ослабевшие ноги пана не выдержали и тот рухнул наземь мешком. Опустившись поверх него, Индро занес руку снова: — А ты думаешь, я буду это терпеть? — кулак целился в нижнюю челюсть, но в последний момент произошло то, чего он точно не ожидал — от Яна, державшегося всю неделю на отварах да кашах — холеные пальцы схватили за волосы в районе затылка и резко дернули вбок. Удар все же попал — мазком по губе, но основная сила пришлась на каменный пол. Будь в нем поменьше гордости, Индро взвыл бы от боли в разбитых костяшках — но удивление все равно перевесило: с неожиданной для тяжелораненого силой Ян толкнул его в направлении, куда дернул голову; перекатился, держась за плечо и навис над Индро всем телом. — Думаю, будешь, — тяжело выдохнул Ян и упал лицом на его — будто без сил, но в укусе, который последовал в нижнюю губу, ощущалась воля не меньшая, чем в пальцах, что по-прежнему крепким хватом держали затылок, — и не только это. От удивления Индро не сразу ответил: металлический вкус на губах отдался спазмом где-то внизу, в животе. Слишком сильно, слишком болезненно — будто прошло полчаса от начала плотских утех. Не веря себе, он прислушался к ощущениям: да, ткань на брэ была ощутимо натянута, ему было тесно. Прорычав что-то невразумительное, он дернул Яна ближе и — совсем того не желая — подался бедрами вверх. Было слишком — слишком притуплена боль, слишком ярко ощущалось касание — через два слоя ткани! — пылающей кожи: к тому же, бедро уперлось в горячее, твердое. Дыхание сбилось. Больно — и хочется больше. Индро замер, не понимая себя. Над ним горел воздух, во рту стало влажно; в глазах, застывших напротив, больше не отражалась небесная высь: только голод, только желание — взять или ударить? И то, и другое. Ян опомнился первым: прижав Индро крепче к холодному полу левой рукой, протянул правую вниз: раздался двойной треск рвущейся ткани, холодный воздух лизнул разгоряченную плоть. Индро вскинулся, попытался перекатиться на Яна. — Ну нет уж, — прошипел тот сквозь зубы, — не выйдет, — колено пана с силой прижало к полу бедро. Кожи внизу коснулась скользкая влага и воздуха в легких не осталось совсем; перед глазами поплыло, от въевшегося в сами стены запаха ладана начинало подташнивать. Вцепившись ногтями Яну в плечо, Индро, наверное, надеялся сам удержаться в сознании — в следующий за этим миг он мог бы поклясться, что умер — и оказался ни в аду, ни в раю, а где-то между — в чистилище. Если до этого боль на скуле и в плече отступили под разраставшимся внутри чувством, то сейчас она пронзила все его существо. Желая вернуть ощущение сторицей, провел ногтями с плеча — по спине — под лопатку, поднял голову и вонзил зубы в шею, словно надеясь прокусить нежную плоть. Слизав языком солоноватые капли — не давая себе труда думать, был это пот или кровь, откинулся снова на спину — чуть слишком резко: затылок коснулся холодного камня с глухим стуком, и в голове загудело. Мгновением позже под волосы с усилием пробрались ловкие пальцы: подушкой легли под затылок и крепко сжали. — Не смей, — раздался голос сверху, — Сейчас я. Решаю. Когда. Тебе. Больно, — слова вбивались в разум с каждым толчком, губы приникли к его, крадя остатки дыхания. Рукой Индро двинулся вниз, коснуться себя; сразу же был отброшен, и вместо своих грубых пальцев на собственной плоти оказались другие: прохладные, влажные; задвигались в такт ощущениям снизу, сливая оба чувства в одно. Пульсация внизу, спереди, биение сердца в груди: все звучало, неслось в унисон в безумном ритме слетевшего с катушек рассудка. Не желая подчиняться ему, Индро схватился свободной рукой за бедро Яна и с усилием дернул — больше, сильнее, еще. Тело откликнулось — недостаточной теперь болью, слишком большим удовольствием. Крик, наполовину заглушенный в плече, раздался эхом под сводами каменных стен: когда-то построенных для молитвенных песнопений, а нынче служивших укрытием разделенного на двоих сумасшествия. Удивительно, что камень под ними еще не раскалился: оцарапанная кожа на спине Индро и загнанное дыхание Яна, казалось, могли бы сейчас же использовать в кузнице для закалки мечей. Мир постепенно обретал прежние свои очертания: у мутного витража на противоположной стене не хватало ячеек: верхняя треть лица святого Иакова лежала крошевом на холодном полу. Холод каменных плит под спиной вместе с возвращавшейся в тело болью действовали на рассудок сильнее, чем отвар зверобоя да мяты — опьянение чувствами отступало быстрее, чем Индро был готов осознать. На груди влажным камнем ощущалась тяжесть горячего тела — хоть под руками гармонь реберных косточек и выступала сильнее обычного. — Ян? Ты как там, в порядке? — выдохнул не своим голосом он. Тело сверху ответило прерывистым вздохом. Индро ощутил кожей, как мышцы его напряглись, оценивая нанесенный урон. — Губу мне разбил, — капризно просипел Ян, — и меня будто били, — он повернул голову и со значением посмотрел вверх, в лицо Индро, со влагой в помутневших глазах, — ты сам как? Я слишком?.. — Нет, все нормально, — это он сейчас определенно не был готов обсуждать, — Я такого тебе наговорил… Голос, правда, подвел: сиплый тембр, не присущий Индржиху в принципе, выдал его состояние с головой. — Боже, Индро, — Ян приподнялся на локте и коснулся пальцами свободной руки горячо пульсирующего участка кожи под глазом, — Болит? — Угу, но не здесь, — Индро скривился, — ничего, до Христова воскрешения уж точно как-нибудь заживет, — он многозначительно покосился на Яна. У того достало совести потупить взгляд на этих словах. — Я не имел это в виду, просто… хотел уколоть побольнее? Не знаю. Ты и сам знаешь, ты лучший защитник, и я бесконечно благодарен тебе. — Я тоже, — выдохнул, поморщившись, Индро, — хотел уколоть. Житка ждет тебя, себя не помнит от горя, но сильней всего — дети. — Ждала, — перекатившись на спину, горько процедил Ян, — Ты слышал, меня записали в покойники. Тебя, кстати — наверняка вместе со мной. Прости меня, Индро. Индро повернул голову вбок — посмотреть в лицо друга. Глаза его были зажмурены, губы сжаты в тонкую нить. — Это был мой выбор, Ян, и я его сделал очень давно. — По долгу службы… — губы его еще горше скривились. — По зову сердца, — Индро протянул руку и коснулся разбитой губы на любимом лице, словно пытаясь стереть, залечить тот удар прикосновением пальцев, — и ни разу о том не пожалел. — Я забрал у тебя все, что было, — выдохнул Ян, по-прежнему не открывая зажмуренных глаз. — Нет, не ты, Ян. Любовь, — произнеся слова вслух, Индро и сам в них уверовал: до чего же простая в своей сути истина! — Так, выходит, и я пал ее жертвой, — усмехнувшись невесело, Ян все же поднял на Индро взгляд. — А что, книжки твои тебя не предупреждали? — ладонь Индро огладила его по щеке и тут же отдернулась: кровь на разбитых костяшках оставила длинные следы на лице. — Предупреждали. Но я ученик бестолковый, как видишь. Должен был и тебя научить, но не справился даже с собой. — А я знал, — вздохнул тихо Индро, — Не обязательно читать на латыни, чтобы слышать, что говорят по корчмам. — Выходит, ты меня грамотней, — глаза Яна смотрели светло, из усмешки сочилась липкая горечь. — Выходит, что так. Что будет дальше? Надеюсь, хоть прорицатель ты лучше, чем я. — Дальше мы поднимемся и ополоснемся в бадье, — приняв сидячее положение и окинув многозначительным взглядом себя самого и распластанное на полу тело Индро, он продолжил, — проведем здесь еще неделю от силы: надеюсь, я снова смогу сесть в седло, — он помедлил и усмехнулся, — если ты не вздумаешь мне отомстить за сегодняшнее. — А потом? — Индро шутку проигнорировал. — А потом мы уедем, — твердо, будто бы план был готов уже много лет, произнес Ян, — Я не знаю, куда: далеко. Куда-нибудь к морю: будем просыпаться с рассветом и любоваться на волны. Ведь в порту тоже нужны кузнецы? Да и дичь всем нужна: наймусь к кому-нибудь ловчим… — У моря, боюсь, рыбу едят. — Значит, ловчим для рыб! Все одно животина — уж наверное справлюсь, — Ян скрестил на груди руки и надменно вскинул подбородок. — Будешь руки марать? И работать? Как обычный крестьянин? — скрыть иронию в голосе Индро не смог, да и пытаться не стоило. — Ну а что ты прикажешь мне делать? — развел Ян руками, — при мне ни гроша, ни драгоценного камня, ни даже одежды, что можно продать: все, что было, осталось на поле боя. — Ну, положим, не все… — лукаво усмехнулся Индро, — я один перстень припрятал в кармане, когда тебя раздевал: тот, что с рубином — он сбился, повернулся камнем внутрь ладони — разбойник его и не приметил. Он лежит в сундуке. Глаза Яна расширились, в них появился загадочный блеск. — Давай подниматься: хорошо бы в порядок себя привести, пока нас отец Никодим не хватился. Поморщившись при движении, Индро ему подчинился.
