Волкошарики

Скотт с видом победителя прибил последнюю кривую доску к своему творению, оглушая лес Бикон Хиллс звоном молотка и треском дерева. Рассвет только занимался, а Скотт уже вовсю светился, чувствуя себя величайшим архитектором. Он с гордостью погладил шершавую поверхность своего детища пальцами, испещрёнными занозами и синяками (в процессе он ронял молоток на разные части себя не менее семи раз). По лесу разнёсся радостный вой волка, пережившего полнолуние без потерь среди местного населения. Да и что уж там «без потерь»! С обретением! — Я сделал скамейку! Сам! Он замер, вспомнив, что позвонил ночью Дереку, чтобы тот принёс гвозди. На удивление Скотта, Дерек даже не спросил, зачем они ему. Лишь повздыхал в трубку с минуту, перерываясь на явно осуждающую задержку дыхания, и отключился, прибыв в назначенное место ещё через минуту. Он даже остался ненадолго! Чтобы, скрестив руки на груди, глядеть на строительные подвиги Скотта с выражением лица человека, теряющего веру в человечество. — Ладно, Дерек помог. Но в основном я! Сам! — Скотт станцевал победный танец, судя по нервным движениям конечностей, взятый из репертуара Стайлза. А скамейка получилась... особенной. Из-за спинки торчала доска неизвестного назначения, а одна ножка была короче других, отчего вся конструкция напоминала единорога, поклоняющегося своему создателю. Было ли это задумано Скоттом — загадка, но главное, что он был счастлив. — Теперь тут можно сидеть, смотреть на луну, думать о стае... — прошептал он, мечтательно глядя в небо, где волчьему зрению едва-едва, но ещё виднелись звёзды. В груди Скотта что-то ёкнуло: может, гордость, может, предчувствие беды. За его спиной, в кустах, что-то грохнулось, зашуршало, и оттуда вылетел Стайлз. Его широко раскрытые глаза таращились на Скотта, волосы торчали в разные стороны, а рука сжимала телефон так, будто от того зависела жизнь всей вселенной. — Скотт! Что? Это?! — Он не произносил, а выплёвывал слова Скотту в лицо, тыкая пальцем в скамейку. Рука его дрожала, как у кофеинового наркомана. Впрочем, такое сравнение было недалеко от истины. Скотт вытер лицо от плевков ладонью, улыбнулся во весь рот и гордо, с расстановкой произнёс: — Скамейка! А после нежно добавил: — Я её сам постро… — Нет! — Стайлз взвизгнул так, что где-то вдали стая ворон сорвалась с дерева. — Это не скамейка! Это либо: а) ловушка Кейт — она ведь знает, что мы любим сидеть! Б) проклятый артефакт — В щелях между досок я отчётливо вижу чью-то кровь! И в) галлюцинация, потому что я не спал семьдесят два часа! Он опустил взгляд (перед этим не преминув злобно зыркнуть на обсуждаемый предмет) и судорожно затыкал телефон, гугля что-то вроде «Как отличить обычную скамейку от портала в ад». — Так… интернет говорит, надо понюхать! Скотт нехотя, но послушно наклонился и втянул носом воздух. — Пахнет… деревом. И… Он сморщил нос, вылупил глаза и весь напрягся, как пружина. — Крисом Арджентом?! Он отпрыгнул назад, будто скамейка только что направила на него пистолет, испускающий из дула аконитовую струйку дыма. В этот момент из других кустов вышел Айзек, шурша опавшими листьями (а на минуточку, день стоял летний). Он не шёл — он возникал, как грустное воспоминание. Его глаза смотрели на скамейку с таким унынием, будто она была зеркалом его души. — Вы делите скамейку?.. — Его голос прозвучал так тихо, что даже ветер затих, чтобы не спугнуть этот жалкий звук. — Я просто постою. В стороне. Как всегда. Айзек исполнил обещанное, слившись с молодым тонким деревом. — Всё равно мы не поместимся… — Он шмыгнул. — Как и в моей жизни. Он вздохнул — долго, глубоко, — как человек, который должен бы вот-вот заплакать, и опустился на землю, поджав ноги под себя и поджавшись в целом. Скотт почувствовал то ли жалость к потерявшемуся щенку, то ли ответственность перед полусвоей бетой. — Эй, мы же можем… — Нет, не можем! — с яростью перебил его Стайлз. — Нас трое, а скамейка одноместная! Это математика, Скотт! — Он сделал фейспалм, но о лоб Скотта, потому что свой дороже, а его заживёт. Скотт задумчиво потёр быстро исчезающее красное пятно. Его брови сдвинулись, образуя складку концентрации, которая обычно предвещала либо гениальную идею, либо нечто ужасно глупое. Хотя… Скотт в девяноста девяти случаях из ста выдавал второй вариант. Но ведь один процент всё ещё существовал. — Может, по очереди? — предложил он, засияв, но тут же вновь нахмурился. — Если мимо пробежит враг, а я буду сидеть, он подумает, что я слабый! Стайлз тем временем уже рисовал что-то на салфетке, которую достал из кармана. От неё разило картошкой фри, а витиеватая дрожащая схема напоминала то ли план сражения, то ли инструкцию по сборке мебели из ИКЕА. — Вот! — Он ткнул пальцем в рисунок, проделав дырку прямо в жирном пятне посередине. Отбросив салфетку куда подальше, он выдал план на память: — Скотт превращается в волка и ложится под скамейку, я сажусь сверху, а ты… Айзек поднял на него взгляд, полный такого бездонного отчаяния, что даже Стайлз на секунду замолчал. — …а я просто исчезаю. Как моя воля к жизни, — прошептал он и словно действительно начал становиться прозрачным, колыхаясь силуэтом на лёгком ветерке. Скотт, не в силах больше терпеть эту несправедливость, решительно шагнул вперёд. — Всё, я докажу, что она всех нас выдержит! Он разбежался (хотя зачем? Ведь скамейка была в шаговой доступности) и с прыжка плюхнулся на своё творение. Раздался громкий хруст. Казалось, даже срубленный Неметон в своё время падал тише. Последовала тишина. Казалось, даже безмолвный наёмный убийца в своё время издавал больше звуков. — Я же говорил! — Стайлз завопил так, что его наверняка услышали даже в соседнем штате. Ну тамошние оборотни так точно. — Это была ловушка! Айзек медленно поднял ладонь с впившейся в неё щепкой, разглядывая ранение с видом философа, созерцающего бренность бытия. Вытащив и дунув на исчезнувшую царапину, он бросил щепку в кучу её собратьев. — Теперь скамейки стало больше… как и моей грусти. Скотт виновато смотрел на окружающие его обломки. Его щенячьи глаза выражали такое раскаяние, что Стайлз смягчился. Пока Скотт не решил открыть рот: — Ладно. Завтра построю две! Или три! Или… — Или мы сначала проверим, не прокляты ли доски?! — заорал Стайлз, тряся перед его носом телефоном с открытым изображением всех демонов преисподней. Айзек тихо поднялся, отряхнул штаны и спросил, не ожидая ответа: — Можно я просто пойду? Его остановили настойчивые руки Стайлза, наконец, убравшего телефон в карман. Пнув Скотта под бок, чтобы тот двигался, Стайлз опустил Айзека на возвышающуюся горой середину «скамейки» и сам устроился рядом. Они сидели на руинах: Скотт с виноватым видом, а Стайлз всё ещё бормоча под нос что-то про «артефакты» и «заговоры». Айзек между ними едва заметно улыбался, чувствуя как два друга грели его тело, озябшее за ночь в кустах, и охраняли его слабую волю к жизни. Где-то недалеко завыл Дерек — то ли от смеха, то ли от отчаяния. А может, просто от того, во что превратились его гвозди. Прошло очередное полнолуние. Скотт проводил его всё же не без потерь. Скамейка его не пережила. Айзек — пережил. Но какой ценой?..