На всё воля Твоя

***

У Шона страдальческий излом бровей и добрые глаза. В полузабытьи он шепчет слова утешения существу, которое ещё совсем недавно было его другом, очередной заблудшей душой, которую всенепременно нужно спасти. Или, по крайней мере, попытаться это сделать. Это не может не заслуживать уважения, но сейчас ему не до уважения — Джонатан опускается поспешно на колени и осматривает Хэмптона. Ему страшно потерять очередную жизнь, ведь он потерял уже и без того слишком много… и ещё ему страшно от того, что воздух пропитан старой и новой кровью. Джонатану страшно, когда он, неудачно сморгнув, видит сетку сосудов, вены, по которым бежит кровь, и пульсацию в груди Шона Хэмптона. Словно дрожит пичужка, неловко попавшая в цепкие сети терновника. Кажется, что стоит протянуть руку и коснуться этой птахи пальцами, успокаивая, как она запоёт сладко… но это обман. Это голод обманывает некогда блестящего доктора Джонатана Эммета Рида, и нет спасения от этого голода. — Сэр, слушайте мой голос. Я… — он спотыкается об это самое «я», потому что не знает, что должно теперь следовать после. Я мёртв? Я чудовище? Я — Джонатан Рид? Все три определения как будто взаимозаменяемы, но не отражают состояние вещей. Джонатан не мёртв, это вполне очевидно, ведь мёртвые не испытывают угрызений совести. Не чувствует он себя и чудовищем сейчас, вопреки тому, что может озвучить. Но и Джонатаном Ридом, совсем ещё недавно спасавшем жизни на полях сражений, он себя тоже не чувствует. И все эти размышления, в которые можно провалиться, словно в трясину, проносятся в голове за пару ударов сердца Шона Хэмптона, и Джонатан выбирает нейтральное и неизменное. — Я доктор.

***

Вторая их встреча происходит уже в больнице. Пембрук переполнен, люди спят в коридорах, и снующие туда-сюда медсёстры выглядят не сёстрами милосердия, а обычными женщинами — уставшими, раздражёнными и огрубевшими к чужим страданиям. Их нельзя винить, иначе просто невозможно существовать, и Джонатан знает это на собственном опыте. Служители Асклепия должны быть закованы в броню, выкованную неудачами, слезами и смертями. Иначе — невозможно. Шон благодарит его за спасение и, что поражает Джонатана больше всего, не ставит под сомнение то, что видел. Будто оголодавший упырь — скаль — не просто не шокировал его, но и вполне укладывается в картину его реальности. Он простой человек, Шон Хэмптон, он верит своим глазам и в Бога. «Собачий воротник» нежно обхватывает его горло, и Джонатану приходится сделать усилие над собой, чтобы отвести взгляд от его шеи. С покоящегося на груди Шона распятия Спаситель укоризненно взирает на доктора Рида, будто Джонатан сам спланировал эту ужасную судьбу для себя. — Вы всегда желанный гость у меня, доктор Рид, — говорит Шон, пожимая руку Джонатана. На мгновение он накрывает её второй ладонью, почти ласково и совершенно безлико, и Джонатан понимает, что это движение Шон проделывает так часто, что отточил до автоматизма. Сжимая чужую руку в своих ладонях, Шон Хэмптон без слов даёт понять, что человек нужен, важен и часть чего-то большего. Паства. Стадо божьих овец. Губы доктора Рида кривит редкая улыбка, но Шон не улыбается в ответ. Потому что в этой улыбке слишком много горечи. Потому что внимательный взгляд в этой улыбке замечает клыки. «Опасно пускать в отару волка,» — думает Джонатан. — «Только глупый пастух совершит такую ошибку.» Глупый Пастух не то прозвище, под которым знают Шона Хэмптона. Его зовут Печальным Святым Ист-Энда.

***

«Вы всегда желанный гость у меня, доктор Рид». Если верить старым преданиям, то эта фраза открыла бы для него двери в обитель Шона Хэмптона. Но учёный не может всё принимать на веру. Истина — не то, что написано в пыльных книгах, и не то, что вещает с парапета очередной мессия, которых и без того много на улицах объятого эпидемией Лондона. Истина даётся лишь тем, кто всё готов подвергать сомнению, тем, кто способен к критическому мышлению. Вера это хорошо, вера это удобно, и иногда вера может отбросить тьму, воплотившуюся в человека, в сторону. Особенно если эта вера обретает форму распятия, как услужливо продемонстрировал ему в первую встречу Эдгар. Но вера — это роскошь, которую не может себе позволить учёный. — Знаешь, почему мне не нужно приглашение, Эдгар? — Просвяти меня, Джонатан. — Все двери одинаково открыты для священника… и для врача. Джонатан смеётся в голос, когда понимает, что и тут он обыграл судьбу, и не замечает, каким цепким и внимательным становится взгляд Суонси. Тем не менее, Джонатан ещё и джентльмен. По крайней мере, растили его именно так, потому он деликатно стучит, прежде чем войти к Шону, и получает в награду мягкую улыбку и вполне искреннее: — Здравствуйте, доктор Рид! Я рад вас видеть, друг мой. — Джонатан для друзей. — Джонатан. Не всякий румянец поднимается до лица, потому не всякий может его заметить. Джонатан может.

***

Одна ночь сменяет другую. Доктор Рид не скучает по возможности прохаживаться по улицам Лондона днём. День не несёт ничего хорошего, он обнажает грязные улицы, заваленные листовками с громкими прокламациями, крыс, копошащихся деловито в кучах мусора. Лица людей становятся серыми, землистыми, потому что дневной свет не только никому не льстит, но и делает ситуацию лишь хуже. Напоминает, что инфлюэнца теперь правил бал в Лондоне, как когда-то Чёрная Смерть. Редкие лучи солнца пробиваются сквозь смог, такой плотный, что его сравнивают с гороховым супом. Люди выплывают из этой вязкой и отвратительной дымки, и не сразу понятно люди ли это на самом деле или скали. Те, кто кричат истерично о том, что Лондон умирает, преувеличивают. Лондон болеет, болеет тяжело, но не смертельно. Он болеет зданиями, улицами и кладбищами, зелень которых в свете дня выглядит выцветшей и блёклой. Джонатан заставляет себя смотреть на Лондон днём из окна, надёжно скрытый от солнечного света каменными стенами. Бодрствовать днём тяжело, мозг отказывается функционировать, и доктор Рид диктует доктору Суонси свои ощущения: слабость, вялость, апатия. Голод отступил, но ему на смену приходит тошнота и головокружение. Он чувствует озноб, он чувствует себя пьяным. Эдгар старательно фиксирует всё это, внутренне ликуя — коллега описывает своё состояние подробно, как и пристало учёному, и это важная информация, получить которую из первых рук большая удача. Джонатан записал бы всё и сам, но в пальцах такая слабость! И строчки прыгают перед глазами. В конечном итоге, он жалеет, что обратился к Эдгару. Тот засыпает его бесконечными вопросами, и в какой-то момент даже воспитание и сила воли не помогают. Доктор Рид просто ложится на постель, скрещивает руки на груди и закрывает глаза. Последняя мысль, которая приходит в голову, это мысль о том, что стоило попросить о помощи Шона Хэмптона. Тот не учёный, он не стал бы истязать своего друга дотошными вопросами… Джонатан падает в беспамятство так же, как люди падают в обморок.

***

Шон отмечает момент, когда его друг перестаёт стучать. В любой другой ситуации, пожалуй, он и не обратил бы на это внимания, но Джонатан Рид приходит по ночам, когда каждый звук кажется громче и значимее, чем днём. В Ист-Энде по ночам тихо не бывает, и особенно тихо не бывает в приюте. Хотя здесь люди стараются вести себя лучше, чем они есть на самом деле, словно отдавая Печальному Святому Ист-Энда таким образом дань почтения. Но Шон вообще уверен в том, что люди лучше, чем они сами думают. К сожалению, в тяжёлые времена даже самым хорошим людям нужен повод, чтобы это показывать. Джонатан входит без стука, и Шон чувствует себя так, будто его застали за чем-то неприличным, хотя нет ничего неприличного в том, чтобы стоять перед самодельным алтарём, созерцая икону Габриэля. — Добрый вечер, Шон. — Здравствуйте, Джонатан. — Я напугал вас. — Нет, что вы, — Шон встречается взглядом с доктором Ридом и понимает, что тот не верит. — Я не ожидал, что не один. Но вы не напугали меня. Джонатан кивает и подходит ближе, рассматривая алтарь. Шон, на самом деле, удивлён, что доктор Рид может это сделать. Ему всегда казалось, что на икону или на распятие создания ночи смотреть не могут, но, судя по всему, это неправда. — Чем я обязан вашему визиту, Джонатан? Не подумайте только, что я вам не рад, но… — Но сейчас середина ночи, и любой гость для вас неожиданный, — заканчивает за него Рид. Глаза у него светлые, тревожные — синеватый лёд в глубокой части озера и зеленоватая трава в золотых лучах послеполуденного солнца. «Вересковый мёд,» — вдруг приходит на ум Шону, но вслух он произносит. — Я рад, если вы решили навестить меня без причины. — Увы. Причина есть, — Джонатан поворачивается спиной к алтарю, чтобы видеть Шона лучше. Золото образов и пламя свечей обрамляют силуэт доброго доктора. — Меня беспокоит ваше состояние. — И совершенно зря. Я пришёл в себя после… после Уильяма. И все мои раны затянулись… стараниями персонала Пембрука. — Вот как, — Джонатан мастерски владеет искусством не соглашаться с собеседником, не озвучивая этого. — Я рад это слышать. Но хочу убедиться сам. Шон молчит, вопросительно глядя на собеседника. Убедиться — как? Если его слов недостаточно… — Позвольте мне взять образец вашей крови, Шон, — прямо говорит Джонатан и, заметив, как изменяется в лице мужчина, улыбается. — Больно не будет, я обещаю… небольшой укол — и всё. — Если для вас это важно… — Очень. Шон Хэмптон не любит вида крови, потому когда доктор Рид вводит иглу шприца, он смотрит на его лицо, а не на то, как наполняется кровью цилиндр. И всё его существо кричит о том, что нужно бежать, когда Джонатан машинально проводит кончиком языка по пересохшим губам. — Спасибо, Шон, — говорит доктор Рид потом. — Спасибо вам за заботу, друг мой. Я могу угостить вас чаем? — Благодарю, но я вынужден отказаться… мне нужно вернуться в Пембрук до восхода солнца… правда, солнца с этим смогом особо и не увидишь. Доктор Рид уходит, оставляя Шона Хэмптона у алтаря просить высшие силы даровать ему смелость встречать удары судьбы, силы их выдерживать и спокойный сон, который не будут тревожить кошмары.

***

Враждующие группировки не трогают приют Печального Святого, но стражи Привена действуют без пиетета. Они сообщают об обыске заранее — за полчаса, и говорят, что в качестве знака уважения к работе и трудам Хэмптона при обыске присутствовать будет лидер Стражей. Лидер Стражей Привена, кажется, моложе самого Шона. Его взгляд касается распятия на груди Хэмптона, не смягчается, но будто теплеет. Небесная синева меняет сезон — из весенней становится летней. — Много слышал о вас. Много хорошего, — Маккаллум говорит отрывисто, будто обвиняет, но это потому, что он привык отдавать приказы. — Я рад это слышать, — кротко отвечает Шон, пытаясь не показывать, как сильно его возмущает бесцеремонность стражей. Кто дал им право проводить обыск?! Они не находят ничего подозрительного, ничего и никого, и удаляются — в своём боевом облачении похожие на детей, которые решили поиграть в рыцарей времён короля Артура, но доспехи смастерили из того, что попалось под руку. И только в этот момент Шон понимает, зачем на самом деле здесь присутствовал их лидер… чтобы избежать мародёрства. Благими намерениями вымощена дорога в Ад. И даже самое доброе дело — доброе ли дело убийство, даже если это убийство вампиров? — требует финансовой подушки. — Вы кажетесь хорошим человеком, — на прощание говорит ему лидер Стражей Привена. — Будьте осторожны с пиявками… они хитры, коварны и лживы. Каким добрым другом бы ни казался вам один из них, как ладно бы ни пел… люди для них всего лишь мясо. Мясо и кровь, и ничего больше. «Они следят за мной,» — думает Шон, и ему удивительно это знать. Неужели он настолько важная фигура, чтобы Стражи Привена тратили на него своё время? Джеффри смотрит требовательно, как учитель, добивающийся правильного ответа от нерадивого школяра, потому он отвечает. — Господь наш Пастырь, и всё подвластно воле Его. Он защитит каждого, кто… — Да-да, — прерывает его невежливо Маккаллум. — Только и дьявола со счетов сбрасывать не стоит. Помните Писание? Когда Сатана показал Спасителю царства? — Помню. Но не понимаю, что вы имеете в виду. — Спаситель не поддался искушениям. Оно и ясно, на то Он и Спаситель. Но тот же Пётр в шторм начал тонуть, когда пошёл по воде. — Он усомнился… только и всего. И Спаситель протянул ему руку, и сказал… — Апостолы, как и Святые, могут ошибаться, — снова перебивает его Джеффри. — Надеюсь, Печальный Святой Ист-Энда тоже понимает, что если идти по воде в шторм, то может статься, что рядом не окажется никого, кто вытащит его из воды. А воды, в которых обитают эти чудовища, очень глубоки. Шон Хэмптон провожает взглядом лидера Стражей Привена и думает о том, что тот удивительно красноречив для человека его рода занятий. Ещё он думает о том, что если это было дружеское предупреждение, то вряд ли у Джеффри Маккаллума много друзей.

***

Шон Хэмптон — Печальный Святой Ист-Энда. Джонатан входит в его спальню через окно, обрамлённое чистыми, но очень дешёвыми занавесками, и думает о том, что священникам и врачам приглашение не нужно. Он двигается бесшумно, не прилагая к этому дополнительных усилий, потому что теперь каждый его выход во влажную тьму ночного Лондона это выход на охоту. Джонатан думает о Мэри, умершей от его рук снова, и не испытывает ничего из того, что должен был бы испытывать. Будто все эмоции, все страдания в нём в какой-то момент бушевали так сильно, что оставили его выжженным, неспособным на боль. Сколько нужно человеку страдать, чтобы очерстветь сердцем? А сколько нужно страдать вампиру, чтобы добиться того же результата? Шон Хэмптон спит на узкой односпальной кровати, на вид достаточно жёсткой. Джонатан подходит к нему, склоняется и рассматривает лицо спящего. Лицо это сложно назвать безмятежным, под закрытыми веками двигаются глаза, а брови сошлись на переносице. Шон похож на своего кумира, изображённого на кресте, и Джонатан усмехается, касаясь щеки мужчины холодными пальцами. Тот морщится во сне, пытается поднять тяжёлую руку, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, просыпается и, открыв глаза, вскрикивает. Тихо, беспомощно. — Я напугал тебя, Шон? — губы доктора Рида раскрываются и складываются в улыбку, в которой клыки уже даже не прячутся. Они отчётливо видны. Он чувствует, как быстро бьётся сердце Шона Хэмптона, опускает ладонь на его грудь, сдвинув в сторону распятие, с которым тот не расстаётся даже во сне, и наслаждается бешеным танго, стучащим в ладонь. — Господи боже… Джонатан… — шепчет тот, пытаясь обрести голос, и, собравшись с силами, отталкивает доктора, садясь на кровати. — Что вы… — Да? — … себе позволяете! Доктор Рид отстраняется, садясь на край кровати, и смеётся вполне искренне. Шон Хэмптон такой же человек, как и все остальные, и потому его реакция вполне предсказуема. Испугавшись, он нападает, пусть и только словами. Джонатан смотрит, как ладонь его друга находит крест на груди, сжимает его, и улыбается. Шон Хэмптон боится его. — Что вы здесь делаете посреди ночи? — Я был неподалёку и вспомнил о твоих словах. О том, что я всегда желанный гость у тебя, — улыбка доктора Рида внезапно исчезает. Он заговаривает вновь, и голос его удивительно холоден и безлик. — Это всё ещё так? — Да… да, конечно. Но в следующий раз не будите меня так, — собравшись с силами, отвечает Шон. Его ладонь отпускает крест, ложится поверх одеяла. — Позовите меня. Постучите… но не так. — Дурные воспоминания? Шон мрачнеет. Он смотрит на доктора Рида серьёзно и хмуро, и впервые Джонатан видит в тёмно-серых глазах, что ему не рады. — Да, — отрезает тот. Некоторое время они молчат. Шон думает о том, что слухами земля полнится, и совсем неважно, как сильно ты стараешься быть отзывчивым и добрым человеком. Слухи будут всегда, и хуже всего, когда слухи эти правдивы. Джонатан не думает. Он рассеянно следит за тем, как едва заметно пульсирует вена на шее Печального Святого. Есть в этом что-то интимное. Что-то волнующее. — Зачем ты пришёл… — наконец, спрашивает Шон, но, осознав, как прозвучал, добавляет почти нехотя. — … друг мой? — Боюсь, я принёс тебе дурные новости. Я изучил образец твоей крови, — Джонатан смаргивает, переводит взгляд на мужчину и пожимает плечами. — Заражения избежать не удалось. — Это… невозможно! Я не чувствую в себе перемен… да и прошло уже столько времени! — Сколько? Вежливое любопытство в голосе Джонатана Рида заставляет его замолчать. Сколько времени прошло? Разве же много? Да и что такое время для доктора Рида, которого в свои объятия приняла вечность? Шон вдруг с тихим стоном обхватывает голову ладонями, будто пытаясь избавиться от дурных мыслей, трясёт ей, словно мокрый пёс, и жмурится. Нет-нет-нет, это невозможно! Не сейчас, не после всего, что он испытал! Не тогда, когда он сумел столького достичь! Что будет с его приютом? Что станет с его паствой? — Мне очень жаль, — наконец, приводит его в чувство голос доктора Рида, и теперь он совсем другой. Мягкий, полный искреннего сожаления, и Шон не отстраняется, когда доктор Рид деликатно обнимает его, без слов предлагая своё плечо, чтобы выплакаться. Метафорически, разумеется… Шон чувствует, как к его коже прижимается дорогая ткань плаща, но не чувствует тепла. А ещё он чувствует, как сильно пахнет от доктора Рида кровью, и что-то подсказывает Печальному Святому, что это вовсе не кровь пациентов, которым спешил помочь добрый доктор. — Я голоден, Шон, — наконец, раздаётся где-то в районе уха, и Хэмптон думает о том, что именно он увидел, когда открыл глаза. Он увидел склоняющееся из темноты лицо своего кошмара — бледное, с резко очерченными скулами, старым шрамом на носу… он увидел налитые кровью глаза, яркую радужку, из которой ушла и травянистая зелень, и ледяная синева, и только белёсая метель с вкраплениями цвета осталась. Зрачки словно точки. — Что со мной будет? — спрашивает Шон Хэмптон, не надеясь получить ответа. — Я не знаю наверняка. Но присмотрю за тобой, если твои двери для меня всё так же открыты. — Мои двери всё так же открыты для моих друзей, — говорит Шон после недолгой паузы и надеется получить подтверждение. Подтверждение того, что они всё ещё друзья. — Я голоден, Шон, — вместо этого повторяет Джонатан, и он звучит уже более настойчиво. Шон отстраняется от него, смотрит в изменившиеся глаза, находя в себе силы не отводить взгляда, и, наконец, кивает. — Я готов помочь. — Я возьму немного, — говорит Джонатан и добавляет. — Это не будет больно. Джонатан позволяет себе только одну ложь. Он действительно берёт немного, но Шону всё равно больно, когда тот аккуратно вскрывает его запястье. Шону всё равно больно, когда доктор Рид припадает губами к кровоточащей ране — быстро, нетерпеливо, и больно, когда тот перестаёт слизывать капли и начинает высасывать их. «Пиявка,» — звучит в голове голос Маккаллума. — «Будьте осторожны…» — Хватит! — наконец, произносит Шон и отталкивает Джонатана, когда тот не реагирует. — Довольно! Доктор Рид поднимает на него взгляд, и в глазах этих нет больше ничего человеческого. Только злость, глухое раздражение зверя, у которого отобрали пищу… потом он моргает, и выражение лица Джонатана меняется. Он выглядит почти испуганным теперь, машинально облизывает окровавленные губы, и молча достаёт из кармана плаща бинт. — Я могу сам. — Позволь мне, Шон. Шон Хэмптон очень хочет, чтобы доктор Джонатан Эммет Рид покинул его спальню и, по возможности, его жизнь, но позволяет забинтовать себе запястье. — Я слышал, — говорит доктор Рид, не поднимая взгляда. — Что это должно быть приятно… что это доставляет удовольствие. Если повреждения не слишком сильны… у меня есть теория. Шон не хочет слушать теорий, он хочет остаться, наконец, один, но доктор Рид принимает молчание за знак согласия, и потому продолжает: — Удовольствие гарантирует, что жертва не станет сопротивляться. Ещё один способ обездвижить и подчинить себе. Во время кормёжки и на водопое все хищники уязвимы, потому удовольствие… вполне логично. Вполне естественно. «В этом нет ничего естественного,» — думает Шон и опускается на постель обратно. Джонатан уходит через окно тёмной дымкой.

***

Шон отмечает момент, когда Джонатан теряет терпение. — Скажи мне правду! — говорит доктор Рид, и это не просьба. Это приказ, которому невозможно противиться. Шон Хэмптон сжимает в ладони распятие так, что ранит себя, но не может остановиться. И он рассказывает о беспросветной тьме в небе Дублина. О том, как холодно было в приюте по ночам. О том, какую невообразимую сладость принесла облатка на языке. О том, как он выплакал все свои слёзы к утру. Как сбежал. Как покинул Дублин. Как грезил мыслью о том, чтобы броситься в холодную воду, словно принимая крещение, и остаться там. Он говорит сбивчиво, непонятно, но Джонатану Риду, кажется, не столько и нужно слышать голос Шона, чтобы знать, о чём тот говорит. — Спасибо… достаточно, — наконец, останавливает его добрый доктор, и Шон закрывает глаза. Самая тяжёлая исповедь в его жизни это исповедь Джонатану Риду. Тот больше не тратит бинты на Шона Хэмптона, потому что опытным путём было установлено, что слюна Рида затягивает раны к утру. — Что со мной будет, Джонатан? — Одному Богу известно, — отвечает тот без улыбки. По крайней мере, улыбки в голосе не слышно, и Шон готов довольствоваться этим. — Но если я твой друг, то позабочусь о тебе. Шон Хэмптон думает о том, что, может быть, нужно обратиться к лидеру Стражей Привена. Попросить помощи. Защиты. Попросить чего-нибудь, что может остановить это… положить конец тому, что они оба ошибочно называют дружбой. Другом Джонатана Рида больше быть нельзя. Зелень, синева, метель — всё ушло из глаз доброго доктора. Теперь там только тьма и зарево далёких пожаров.

***

Печальный Святой Ист-Энда молится истово и страстно перед своим самодельным алтарём. Архангел Габриэль смотрит на него с иконы, и в изгибе его губ Шон узнаёт губы Джонатана Рида. — Что со мной будет? — спрашивает он, но это вопрос в никуда. Доктор Джонатан Рид — вот что с ним будет. — На вся воля Твоя, — провозглашает Шон Хэмптон, снимая с себя ответственность раз и навсегда. На всё воля Твоя, Джонатан Рид.