властелин калек

гию носит только чёрное, потому что это практично — не нужно сортировать бельё при стирке, все элементы гардероба гармонируют друг с другом и это помогает слиться с толпой, не привлекая лишнего — любого — внимания к своей персоне. так он говорит, так все знают. или думают, что знают. знакомые шутят, что у гию пожизненный траур, а гию улыбается — вежливо и отстранённо, и эта улыбка защищает его, укореняет стену между миром вовне и миром внутри. он думает: «никто никогда не узнает», и улыбается этой мысли уже по-настоящему. «никто никогда не узнает, какое ты уёбище», — и улыбка падает с его лица. это практично — это правда, но по ряду совершенно других причин. на чёрной одежде не видно въедливых пятен крови, даже твёрдость, шершавость ткани — её грязные следы — можно списать на любовь к готовке, но безобразную неаккуратность. безобразно неаккуратно выглядят червиво розовые разводы, впитавшиеся в стенки стирального таза. «то, какое ты уёбище, знают все». гию помнит всё. столовая ложка бьётся в треморе руки цвета раскисшего трупа, вторая держит исдохшую зажигалку под нагретой сталью. запах уксуса бьёт в ноздри, но гию не чувствует нихера, кроме абстинентного зуда. жидкость мутнеет и оттеняется блевотно-жёлтым, словно он нассал и зачерпнул, а теперь намеревается всадить это в вену. все думают, что он конченый долбоёб, но гию так не считает. он это знает. он помнит всё. наркотический омут больше не спасает, он когтями разрывает скважину разума и воспоминания фонтанируют нефтяными выбросами. они пахнут тухлой кровью, глазной солью, наждачной сухостью в горле, едкой кислятиной на языке. гию блюёт от боли, он надрезает запястья с такой силой, словно пытается отрубить себе кисти. нихуя не помогает, агония рвёт в мясо его аорту. он помнит всё. гию не чувствует ничего, кроме стыда. стыда за то, что он выжил. за то, что живёт хуй пойми как и даже не знает, нахуя. вроде он что-то обещал. вроде ему что-то говорили. он врёт, что не помнит. он не хочет помнить. но он помнит. «они до сих пор с тобой, гию», — заткнись нахуй. заткнись. заткнись. заткнись. холод кафельной стены отдаёт в лопатки, эхом шуршит бумага, трупно-синеватый блик отражается на стали и пляшет в руках. гию смотрит, как тошнотный, личиночно-белый надрез в плоти наполняется кровью, пока даже брюки под ним не промокают в ней.  «простите», — думает он. его больше некому прощать. — я буду жить с тобой, — санеми говорит буднично, сидя у больничной постели, педантично срезая кожуру с яблока, деля его на идеально ровные дольки. не знаешь, куда деть свою злость — займись делом. а санеми не просто злится, он вне себя от ярости — она потрошит его брюшную полость, скручивает кишки в гелиевого пуделя, взрывается внутри петардами, салютами, фейерверками. но он злится не на гию. он злится на себя. он единственный ничего не спрашивает, ни за что не извиняется, не плачет. он просто есть, и гию молча благодарит его за это. вид у санеми уставший, откровенно потасканный. но он всё равно приходит каждый день, садится рядом и занимается своими делами — читает, режет фрукты, спит. это молчание не нервирует, оно успокаивает. гию понимает — он не один. и ценит это понимание. поэтому он теряется, когда санеми что-то произносит. и теряется ещё больше, когда вникает, что он говорит. — почему? — не задавай тупых вопросов. гию смотрит растерянно, но выразительно, и санеми смотрит тоже, пока не осознаёт, что не вынесет больше ни секунды этого пустого, бездушного взгляда. он сдаётся и раздражённо трёт переносицу. — потому что мы, блять, друзья, гию. друг не бросает другого, когда тот пытался себя угандошить. гию озадачен. он не знал, что они друзья. санеми никогда не был ни близко, ни далеко. он просто всегда был рядом — незримо, но ощущаемо. гию хочет что-то возразить, но санеми его обрубает: — это не предложение. я ставлю тебя перед фактом. уходя, он позволяет себе смягчиться: — береги себя. и слушайся, блять, врачей. они сидят на полу и санеми хмурится, протирая ватным диском, смоченным в перекиси, запястье гию. молчание оглушает, действует на нервы, как методичное тиканье механических настенных часов. конечно же, гию наплевал на рекомендации врачей и бритвой случайно соскаблил часть образовавшейся корочки, пытаясь сделать новый порез. пошла кровь, которая не останавливалась, пришлось пожертвовать банным полотенцем и сном санеми. гию ненавидит себя, но сейчас — сильнее всего. с тех пор, как они начали жить вместе, гию постоянно чувствовал вину за всё. за то, что санеми заботится о нём, за то, что тот терпит его даже не глупые, а откровенно тупорылые выходки. гию не хочет признавать, что нуждался в этом. в понимании, что он не один, что кому-то не всё равно. неосознанно, но он знает, что всё, чего он хочет — это быть кому-то нужным. сложно этого ожидать, когда он не нужен даже самому себе. — я виноват. прости. — ты долбоёб, гию. — я знаю. санеми шипит, когда перекись пузырится, смешивается с кровью и пачкает ковёр. ему плевать хотелось на ковёр, но ему невыносимо от мысли, что это возможно — ненавидеть себя настолько, чтобы делать себе так больно. гию даже не меняется в лице. санеми тошнит. — нет, не знаешь. ты долбоёб не потому, что ты это сделал. ты долбоёб потому, что думаешь, что ты в чём-то передо мной виноват. взгляд гию не меняется, он всё такой же пустой, тяжёлый и полный сожаления — у него всегда такой взгляд. санеми в бешенстве, но по-прежнему аккуратен до крайности, не позволяя эмоциям взять вверх и навредить ему. он злится, ох, как же он злится. но не на гию, а на тех, кто убедил его в том, что он всегда во всём виноват, что он всегда кому-то что-то должен. пускай подохнут, пускай катятся в ад.  — я заставил тебя переживать. санеми обёртывает бинт, когда гию это говорит. он накладывает последний слой и мягко, насколько это возможно, берёт его за руку. злость сменяется глубокой, пропащей печалью. он видит то же, когда смотрит гию в глаза. — слушай. ты не можешь никого ни к чему принудить. то, что люди делают, они делают по своей воле. даже если я переживаю — это только моя проблема. — тогда зачем ты это делаешь? санеми задумывается. зачем он это делает? потому что они друзья? не без этого, конечно. но если покопаться глубже, пошарить среди его мозговых помойных личинок, то санеми понимает — он видит в гию себя. тогда никто не пришёл к нему на помощь, он сам выкарабкивался из этого дерьма. и санеми не хочет, чтобы гию пришлось переживать всё это в одиночку. санеми больной, но у него есть злость, его тупое, непоколебимое упрямство — только это ему помогло. всё, что есть у гию — это убеждение, что он никому нихуя не нужен. и больше всех самому себе. он смотрит гию в глаза, которые ждут ответа. его полные надежды пустые глаза. — потому что ты нужен, гию. санеми вдумчиво разглядывает руки гию, мягко, почти невесомо держа его ладони в своих, и тот ему позволяет, хотя не даёт этого делать никому. гию доверяет санеми. он знает, что его не осудят, знает, что его принимают. он всегда ждёт, что его предадут, но он чувствует, санеми — единственный человек, который не предаст его никогда. он позволяет себе эту глупую, беззащитную веру, которая держится на одной глухой надежде, что теперь, ну вот теперь его не бросят, от него не отвернутся. пожалуйста. санеми видит равнины и горы, рельсы и шпалы, кратеры и лунки. видит историю, видит всю боль, написанную на его теле. видит, как тело лечит себя, продолжает жить, сколько бы раз его не пытались уничтожить. как оно любит того, кто всей душой его ненавидит. — кто тебя этому научил? гию медлит. говорит неуверенно: — мой бывший. он прощупывает почву. сейчас, вот сейчас санеми его бросит. скажет, что он мерзкий, что он пидор, вошь, сопливый плевок на асфальте общества, скажет, что он ему противен. и гию убедится: санеми ему соврал. он убедится, что был прав. прав в том, что он грязь, чернь, падаль, мусор. то, что нужно выкинуть к чертям, то, что нужно стереть с лица земли. но санеми не меняется в лице, не удивляется. просто говорит: — ну, получается, твой бывший — конченый мудила. гию озадачивается, после — хмурится, даёт своим тревогам форму: — я сам виноват, — и повторяет слова, которые когда-то сказал ему санеми, — то, что люди делают, они делают по своей воле. санеми мрачнеет, он опять раздражён. его так заебали люди, которых он не знает, но которых хочет придушить. — это правда. но есть такая хорошая вещь, как брать ответственность. когда ты выбираешь кого-то своим партнёром, ты берёшь ответственность в том числе за то, чтобы не научить его какой-то тупорылой хуйне. потому что это и называется любовь. так что в этом нет твоей вины, что твой бывший — полный кусок дерьма. санеми тяжело вздыхает. — брось эту привычку. ты не решаешь свою боль, ты убегаешь. это помогает её заглушить, она прячется. но она множится, и однажды со всей дури ебанёт тебя по голове. гию ловит санеми взглядом, чтобы после снова увести его в пол. — ты же знаешь, что это не поможет. — знаю. но понимание — первый шаг к изменениям. — я не верю в это. — я тоже мало во что верю, — говорит санеми, кажется, улыбаясь, — но я верю в тебя, гию. санеми лениво потягивает мышцы, когда заходит в спальню, и не сразу замечает гию, который что-то тихо, но с отчаянием, говорит. — мне было лучше одному, — гию сидит, укутанный в одеяло так, что видно одни глаза, и его почти не слышно. но санеми всегда его видит и слышит. — ты попытался убить себя, — бросается фактом санеми, больно ударяющим гию по лицу. — да, но сейчас я просто балласт на твоих плечах. санеми садится рядом и кладёт руку на его колено так, что гию ощущает, как тяжелеет и согревается одеяло под ней. — гию, если бы это было так, я бы давно от тебя избавился. человеку нужен человек, понимаешь? разделить с кем-то свою боль лучше, чем сходить с ума в одиночестве. другой человек не сможет тебя вылечить, но он может тебе помочь, — санеми делает паузу, и продолжает: — я знаю, как сложно научиться принимать поддержку. кажется, что за это нужно платить, а у тебя ничего нет и ты только отбираешь. но любовь и не требует отдачи. иногда ты просто любишь человека за то, какой он есть. он есть — и этого достаточно, чтобы его любить. гию молчит, смотрит на него грустным нелепым дитёнышем. его глаза блестят. он хочет что-то сказать, но просто сбрасывает одеяло и обнимает его. и оказывается, что это именно то, что нужно было сказать. на кафельной плитке дубеют ноги, ведь никто ещё не придумал тапки, а автомобильные выхлопы скрыли звёзды — и они вдвоём решили им помочь, выйдя покурить, сбившись со счёта, в какой раз за вечер. — ты когда-нибудь задумывался, почему ты куришь? — санеми делает настолько глубокие затяжки, что пепел приходится стряхивать после каждой. — наверное, потому что это помогает. боль отпускает, тлеет вместе с сигаретой. становится легче. а ты? — у гию дрожат губы. он смотрит на лицо санеми, обволоченное густой пеленой дыма от никотина и холода. «красиво», — думает он. — я никогда не обманывался этой хуйней. у курения нет никаких оправданий, это не привычка, это — зависимость. и когда я курю, я беру ответственность. ответственность за то, что я долбоёб. — получается, мы долбоёбы, — гию тушит выкуренный до фильтра бычок. — получается, так, — и санеми повторяет его жест. — я никогда не буду нормальным, — каждое новое заявление гию поражает санеми. не степенью глупости, а степенью его ненависти к себе. и санеми злится — он всегда злится, — потому что не может позволить себе печаль. — что по-твоему «нормальность»? — быть ментально здоровым. уметь жить так, как живут все. санеми вздыхает. если бы он мог, он бы заплакал. но всё, что он может себе позволить сейчас — это раздражение. — ты, блять, видел, как живут все? тебе это упало? нет никакой «нормальности», есть система, под которую удобно подогнать большинство. и от того, что ты под неё не подходишь, мир не развалится. даже если ты ненормальный, то и что с того? сдохнуть теперь? все живут так, а ты живи по-своему. ты сам определяешь свою нормальность. гию смотрит на него, как на какое-то божество, у которого всегда есть ответы на любые его тревоги, а после виновато уводит глаза в пол. — я даже боюсь автобусов. санеми поражён настолько, что ему хочется рассмеяться.  — ты обдолбанный? господи, гию. не нравятся автобусы — ходи пешком. бери такси. летай, блять. что угодно. от того, что ты не будешь ездить на автобусе, не значит, что ты неправильный. все делают так, а ты сделай по-другому. просто уясни, беречь себя — это не слабость. это зрелость. гию задумывается, а потом смеётся. — знаешь, когда ты сказал летать, я вспомнил песню, ну, ту, которая такая «хлопай ресницами и взлетай». прикольная она. люблю её. это настолько тупо, что санеми смеётся тоже. — господи, гию. какой ужас. я съезжаю сейчас же. — я знал, что ты меня бросишь. — думал, так легко от меня отделаешься? — я кринж. — зато ты свободен. гию ненавидит ночь. это то время, когда все собаки внутри него спускаются с поводков и пытаются разорвать его на части. если он сделает себе больно — он сделает больно им, они отступят, они оставят его в покое. его тело зудит, его терпение истончается до нити, которая вот-вот лопнет, если он ещё на секунду останется один на один с самим собой. — я ужасный человек. — гию, час ночи, — санеми сонно поворачивается, — что опять? — я сделал много плохих вещей в прошлом. — например? — например, подрался с медперсоналом за ножницы и вскрыл ими вены. — а я разбил зеркало и тоже вскрылся, после чего меня санитары повязали и отправили в изолятор. что мы теперь, не люди? — слушай, гию. твоё прошлое — оно просто есть. его не изменишь, его можно только принять. важно не то, каким ты был, а то, каким ты стал. — я стал посмешищем. — никто не смеётся, всем похуй. бери с них пример и не еби себе мозги. спи. гию молчит какое-то время и санеми думает, что он заснул. уже поворачивается, как тот спрашивает: — я тебе надоел? — если бы ты мне надоел, я бы не отвечал на твои вопросы, а давно бы свалил и оставил тебя один на один с твоей больной головой. да, всем похуй. но не мне. гию говорит безо всякого романтического смысла, просто и искренне: — я тебя люблю. и санеми его понимает: — я тебя тоже. а теперь, бога ради, заткнись и спи. гию долго ворочается, пытаясь заснуть. считает вдохи и выдохи, но это не помогает, мысли не отпускают, чудовища гонятся за ним, пытаясь поймать, пытаясь сожрать. ему так хочется, чтобы это закончилось. хочется превратиться в пух, стать невесомым, не занимающим места в пространстве. хочется стереть себя с лица земли, из памяти всех, кто когда-либо знал его, всех, кого знал он. гию молит бога, в которого давно не верит, молит, господи, помоги. пожалуйста. я умоляю. — не спится? — голос санеми хриплый, спокойный, полусонный, — иди сюда. санеми приподнимает одеяло и гию находит в себе смелость, чтобы подвинуться ближе и оказаться в его объятиях — тёплых, почти горячих, крепких, надёжных. он чувствует себя птенцом, которого мама-птица греет под крылышком в холодном жестоком мире, где везде грозит опасность, но здесь, рядом с ней, в её тепле, в её заботе, он в безопасности. он дома. — ты тоже меня обнимай. крепко. и гию делает, держится за него, как за спасительную шлюпку в океане, охваченном штормом. «крепче», — и он обнимает, обнимает так крепко, насколько это возможно, так, что у него болит всё тело, и он чувствует каждый позвонок санеми, ощущает, как его грудная клетка вжимается в его собственную, слышит, как оглушительно бьются их сердца, и ему видится, как они сливаются в одно, словно в целом мире есть только они, и они падают, падают, падают, но пока они есть друг у друга, они не разобьются, они живы, они будут жить. он обмякает, все мысли отпускают его, все чудовища, что пытались убить его, исчезают, вся опасность остаётся позади, и он спит, спит так крепко, как не спал никогда. у моря ветрено и холодно, но даже если ты не принимаешь море — море примет тебя любым. потерянным, ищущим, жаждущим. оно даст ответ на любой вопрос каждому, кто умеет слышать. каждому, кто умеет видеть. каждому, кто умеет проживать. гию не умеет ничего из этого. — люди живут. они чувствуют, они любят, они дышат. я не чувствую, что люблю. не чувствую, что дышу. я не живу, я существую. я просто хотел быть нормальным. — боже, гию. ты не обязан быть «нормальным», чтобы жить. ты можешь это делать таким, какой ты есть. дышать, даже если не чувствуешь запаха. есть, не ощущая вкуса. чувствовать, не испытывая ничего, — санеми делает паузу, — жить, даже если не хочется жить. того, что ты существуешь, уже достаточно. он продолжает: — понимаешь, ты не выбирал эту боль. но ты можешь выбрать ей не сопротивляться. ты не изменишь прошлое. ты можешь выбрать, как к нему отнестись. — смотри, — санеми прикладывает руку к его груди, — ты чувствуешь тепло. ощущаешь, как бьётся твоё сердце. слышишь стрёкот цикад. дышишь морем. в твоих глазах отражаются звёзды. а знаешь, что ты думаешь? — что? — что я болван. гию смеётся. — ты слишком умный для болвана. — спасибо. и ты. санеми улыбается. гию лениво мажет взглядом по обветренным губам, словно маслом по хлебной корке. тишина не оглушает, она обволакивает, греет — звёздное небо верблюжьим одеялом обнимает плечи. гию закрывает глаза и слушает мир так, словно оказался в нём впервые. волны лижут каменистый берег, шёлком льётся трава, стрёкот цикад волнует заросли тростника. море баюкает усталое сердце, затихающее в колыбели его вод. в ноздри бьёт морская соль и цветущая акация. гию сонно раскрывает глаза и встречается взглядом с санеми. в его радужках мягким размытым бликом пляшет лунный месяц, и он спрашивает: — как ты себя чувствуешь? — голос санеми бархатный, как гречишные медовые соты, рассасываемые между языком и нёбом. — живым.