Предпоследняя станция

Нажимаю кнопку «стоп», но сигнал «помощь» не горит.

Все оглохли, вагон пуст, солнце заменит габарит.

Поезд начал тормозить, я неожиданно упал.

Отошёл только под утро. Сколько лет? Сколько я спал?

***

      Уинстон Смит никогда не мог понять, почему люди курят, постоянно пьют или почему провозят с собой столько наркотиков в баночках без этикеток, которые он периодически находил во время того, как пассажир в очередной раз отходил в туалет. Это ведь вредно? Особенно наркотики. Или почему Барт — проводник из вип-вагона — только и делает, что спит? Так ведь можно проспать даже собственную смерть, не успев оставить даже записки.       Но теперь-то он окончательно понял. Когда «Поставщик решимости» обстреляли с воздуха, оставив в живых всего несколько человек, Уинстону пришлось кое-что осознать. Все эти люди пытались забыться — просто каждый делал это наиболее доступным способом. Во сне можно увидеть солнце и яркие краски, цветы и даже на мгновение почувствовать свежий воздух, услышать пение птиц. Такого нынче не встретишь в этих местах — кругом развалины, серость и смерть. А от антидепрессантов становится легко-легко, и всё уже безразлично. По крайней мере, не впадёшь в тихую слезливую жалость к себе, когда будешь лежать едва живой, зная, что впрочем-то в масштабах жизни ничерта и не добился, а мог столько всего ещё сделать.       А те люди, что из первого класса, — их не спасли даже деньги, которыми они привыкли прикрываться. Дама, что так восторгалась песнями Фрэнсиса Кентаро, встретила свою кончину лицом в тарелке. Можно ли назвать ироничным то, что это получилось так не аристократично, хотя за некоторое время до этого она говорила ему, Уинстону: «Правильно говорить не «Вы что-то хотите?», а «Как вам угодно?»» Смит не обиделся. Он вообще привык не обижаться и не брать на свой счёт чужую злость — может быть, таким и должен был быть идеальный проводник? Он знал, что из-за войны многие были озлоблены не на шутку: кто посмелее — специально шли на фронт, чтобы на законных основаниях убивать себе подобных, а кто поробее — просто чесали кулаки о своих же. Только вип-вагон остался нетронут из-за бронированных стен. Это был уже уровень недоступный для него, и притронуться к такой роскоши Смит смог только став проводником. Будучи помладше, он грезил о таком же богатстве — дорогие машины, особняк у моря, красивые женщины, личный повар и многое другое. Наверное, поэтому он и связался с криминалом, который напоминал о себе даже сейчас, но двери в красивую жизнь всё равно оставались закрытыми. Хотя, возможно, счастье для него теперь было в другом…       Уинстон постарался отключить мысли и тогда, когда тащил трупы в чёрных мешках в последний вагон один за одним. Это всё, что осталось от пассажиров, которые несколько минут назад болтали о бизнесе, политике, детях и ужасной сентябрьской погоде. Людей осталось совсем немного. Это напоминало какой-то детектив про убийства в поезде, но в том детективе не было обстрелов извне. Конечности болели от нагрузки и долгой ходьбы — Смит не вышел ростом, но труп в мешке не спрашивал, не тяжело ли его тащить. Стражи порядка глядели исподлобья, под ритмичный стук колёс накрапывал дождь, а за окном было мрачно и холодно — конец сентября. Хотелось просто помыться, укутаться в одеяло, вдохнуть запах свежепостиранного белья и уснуть, ни о чём не думая и не подскакивая от каждого шороха, а с утра вкусно поесть и прогуляться. Как раньше. Если уж не в его силах было завершить весь этот огромный кошмар, разве не мог этот маленький человек мечтать хотя бы о таких простых вещах?       Проводник размял побелевшие пальцы. Вдруг за спиной послышались шаги. Тяжелые и не предвещающие ничего хорошего. Волоски на шее тут же встали дыбом, ноги стали слегка ватными. Это был не страх, но что-то близкое к нему. Что-то, что появлялось с приближением майора Саргаса, и оставалось в теле ещё на десять минут после его ухода. Смит так и не развернулся, хоть это и было невежливо — он знал, кто стоит за спиной. Шаги, в свою очередь, замерли, и тяжёлое, ощутимое и тягучее присутствие наполнило вагон. Молчание, которое длилось около минуты, когда майор осматривал трупы в мешках, казалось бесконечным, а стук сердца в ушах проводника, по ощущениям, был громче стука самих колёс. — Это все? — наконец спросил Саргас, хотя, его вопрос, как и всегда, скорее прозвучал как утверждение. Как этому человеку удавалось в одну фразу вложить и немую угрозу, и приказ, и вопрос? Если он ответит: «Нет, герр майор, ещё не все», то Саргас непременно скажет: «Тогда какого чёрта вы стоите?! По-вашему, оставшиеся пассажиры должны созерцать весь этот бардак?» И наверняка оштрафует. По крайней мере, так воспринимал это Уинстон. — Да, герр майор, — с трудом сглотнув, ответил последний, и развернулся, чтобы встретиться со взглядом начальника. — Уборка завершена.       И снова молчание. Смит чувствовал железный запах крови. Её сегодня было много, и он чувствовал лёгкую тошноту — хотя, скорее всего, это было ещё и от нервов. Ему пришлось поднять голову, чтобы посмотреть в глаза Саргасу — настолько тот был высок по сравнению с ним. Как обычно в своей чистой, выглаженной форме, со светлыми, аккуратно уложенными волосами начальник поезда придирчиво осматривал подчинённого наравне с безжизненными чёрными мешками, сваленными в кучу. Ему не нужно было подхалимничать перед богатыми пассажирами и он не желал роскоши — майор запросто мог выбрать себе номер в вип-вагоне, получить любую красивую женщину и повлиять на завершение войны, если бы ему это было выгодно. И говорил он никогда не заикаясь, не боялся, у него не подкашивались ноги перед кем-то выше по званию — этот человек чётко гнул свою линию, приказывал и мог лишь одним взглядом напомнить другому, чтобы знал своё место. Знай своё место, Уинстон Смит. В маленькой комнатке проводника, а если не повезёт — в куче с этими мешками. Ты заменим и мелок, и ничего в мире не изменится, если тебя не станет. — Хорошо, — наконец ответ. Сердце Уинстона, замеревшее в ожидании, наконец подпрыгнуло и забилось с новой силой. — Возвращайтесь в вип-вагон, считайте это внеочередным повышением. Но не вздумайте проколоться, сами знаете, кто там едет. Мы бы оба не желали разочаровать пассажиров такого уровня, не так ли? — Конечно, герр майор. Я вас не подведу, спасибо.       Проводник не узнал свой голос. Он показался ему каким-то безжизненным и чужим. Этот короткий разговор высосал из него последние остатки сил. Смит смог лишь кивнуть напоследок и обойти майора, чтобы почти выбежать из вагона, чувствуя на себе тяжелый, пристальный взгляд ещё пять минут пути до нужного места. Лишь добравшись до тамбура между вип-вагоном и вагоном первого класса, он смог выдохнуть, сползая по стене вниз. Встреча с майором только обострила его смешанные чувства от последних событий, выжав все смелость и надежду без остатка, и Уинстон обнаружил, что у него дрожат руки. — Что, нервяк, да? — проводник вздрогнул, фуражка чуть не слетела от резкого поднятия головы. Рядом, в двух шагах, стояла официантка — красивая светловолосая девушка в блестящем коротком облегающем костюме, созданном, чтобы ублажать взгляды мужчин из вип-вагона. Она присела напротив на корточки — ткань натянулась, ещё больше подчёркивая все её достоинства. Тонкие каблуки предательски подкосились, но она ввиду своих многократных дефиле перед богатеями устояла. — Да у меня тоже. Сказали именно в этот раз выйти, ну а я, дура, согласилась, платят же нормально! Еще и обстрел этот… Как хорошо, что я не в том нищем вагоне! Кстати, будешь?       Она протягивала сигарету. Тонкую, в розовой бумаге, наверняка с ароматом какой-нибудь клубники — такие обычно курили только девушки и подростки, чтобы потом оправдать запах перед родителями. Смит поколебался, но желание просто бросить всё и забыться пересилило всякий здравый смысл. И он сдался. — Да, большое спасибо.

***

      Спал Уинстон Смит обрывками, да и то не спал — дремал. Он слышал, казалось, всё — даже то, как хихикает, а затем стонет жена Вождя за стеной его комнатушки. Невероятная слабость накатила на него, но на кровать проводник лечь не решился, поэтому так и уронил голову на стол, согнувшись в три погибели среди каких-то бумаг и грязных кружек, оставленных предыдущим коллегой.       Ему ничего не снилось, но в забытьи думал он о том же, о чём и всегда — о жене и повзрослевшем сыне. Как они там? Может, если когда-то и произойдёт эта встреча, они даже не узнают его. Как этот потрёпанный, уставший и осунувшийся человек может быть их некогда весёлым мужем, отцом? Даст ли судьба их семье благословение начать всё сначала? Да и то, тогда уже не здесь, а где-нибудь, где не летают самолёты вместо птиц, и не слышны выстрелы вместо радостных визгов детей на детской площадке. А из страны разве так просто выберешься? Как бы ещё не сослали куда подальше, на фронт, если всё обернётся плохо…       Думал он также и о Джеке — пушистом кошачьем создании, которое согревало его душу те несколько дней до того, как пришлось его отдать. А ведь первые проблемы с майором начались уже тогда — видите ли, кот каким-то образом ему помешал. В тот день Саргас вызвал его по телефону. Каждый звонок этого красного аппарата и так заставлял понервничать, знаменуя какие-то бесповоротные приказы, и никто не ожидал, что начальник может так просто позвонить и велеть ему прийти в его купе, где потом Смита отчитают как школьника у директора и прикажут избавиться от животного.       Купе, где жил майор, располагалось в самой дальней части поезда, и изначально его даже не было заметно. А внутри даже взгляду не было за что зацепиться — всё по-военному, жестокий минимализм и никаких личных пристрастий, только гора документов на столе и фуражка на крюке над кроватью. Уинстон стоял там, маленький и жалкий, и глядел в окно, где проносились бескрайние равнины, надеясь, что скоро всё это закончится, оказавшись очередным дурным сном…       Но было ещё кое-что. В тот день Саргас после этого обыденного выговора повёл себя как-то странно. В конце речи он даже как-то смягчился и положил руку Уинстону на плечо, добавив нечто вроде: «Я верю в ваше благоразумие, Смит. Не позволяйте какому-то животному разрушить вашу репутацию. Вы понимаете?» Но Смит не слышал этих слов, он уставился на руку майора в белой перчатке, что покоилась теперь на его худощавом плече. Саргас ведь сам когда-то при нём упоминал фамильярность, говоря, что это недопустимо, и что проводники не должны в свободное время болтать в тамбуре, словно лучшие друзья, а заниматься делом, раз уж они не спят, не едят и не удовлетворяют другие базовые потребности. Но ведь именно такой жест формально мог считаться фамильярностью? Чтобы сам майор Саргас дотронулся до какого-то проводника…       Рука майора была тяжёлой, но плечо Уинстона не сжимала, не причиняла того сокрушительного вреда, что могла причинить, схватившись за оружие или ударив. И Уинстон хорошо это запомнил. Она задержалась там ещё на пару мгновений после финальной фразы начальника, а затем, немного проскользив по предплечью, оказалась в положении «руки по швам», как ни в чём не бывало. Смит что-то промямлил в ответ, видимо, подтверждая, что репутация ему дороже всего, и, после разрешения идти, пулей вылетел из купе. Это было странно, очень странно…       И когда проводник узнал о покушении на посла, когда понял, что готовится ядерная атака, когда, наконец, к своему неожиданному счастью связался с повзрослевшим сыном, Саргас, ненароком заметив возбуждённое состояние подчинённого, предупредительно рыкнул тому очередное: «Не проколитесь, Смит», «Не вздумайте». Словно он знал. Словно слышал жужжание того роя мыслей в голове человека, который уже всё понял и пытается что-то сделать, но, как ни крути, не может повлиять на что-то более масштабное, чем он сам, но всё-таки может быть проблемой для остальных.       Уинстон даже вышел из полудрёмы. Голова тут же загудела от усталости, навязчивых дум и отвратительной атмосферы. Пассажиров осталось мало, в связи с чем и работы стало меньше, но это не приносило никакой тунеядской радости, скорее наоборот — чувство чего-то тёмного, неизбежного и огромного, как небо в эти две недели, липло к спине, покрывая кожу холодным потом. Как будто бы всех ненужных зрителей убрали, оставив лишь игроков… Но почему тогда не убрали его? Что он может, крошечный винтик в махине войны и власти, которого так легко раздавить, подобно назойливой мухе?       Поправив фуражку, проводник взглянул на открытый пакетик снеков, заботливо подпёртый кружкой во избежание рассыпания от тряски. Но есть не хотелось, от мыслей о еде желудок только неприятно закрутило. Хотелось снова закурить, но повторную просьбу сигареты у официантки Смит счёл бестактной и решил порыться в ящике. Найдя пачку, он выудил дрожащими пальцами одну сигарету и вывалился в коридор. В тамбуре было безлюдно, и вот уже Уинстон поджигает конец табачной палочки и кашляет с непривычки. Эти будут посильнее.       Как так вышло, что в это время ему даже не с кем поговорить по душам? Почему некому искренне выслушать его и, даже если собеседник сам до смерти напуган, невозможно хотя бы понять, что он не один, что ему не всё равно? Разве эти богачи и военные не испытывают того же, что испытал он, столкнувшись с жестокостью, безразличием, насилием? Что заставило их души ожесточиться настолько, чтобы убивать своих же без задней мысли? Почему в такое время, когда любой может оказаться лицом в тарелке в луже собственной крови, они слушают музыку, вкусно едят и радуются жизни как ни в чём не бывало? К чему все эти маски, подставы, лицемерие и вздохи облегчения: «Мы хотя бы не в третьем классе»? А директивы? Где это видано, чтобы музыка, рыба, соль, лампочки и яблоки приравнивались к убийству и так же были запрещены?       Одной сигареты не хватило, и Уинстон взял вторую из ящика, вернувшись в тот же тамбур. Отвернувшись к стене, словно боясь быть пойманным, он снова вдохнул, дым обжёг горло, но на этот раз проводник не кашлял. И вдруг… снова. Шаги. Те же, что и в прошлый раз. Что и всегда.       Сталкиваться с Саргасом в этот раз не хотелось совсем. Из-за него Смит уже заработал паранойю и нервный срыв как минимум, поэтому попытался быстро уйти, пока начальник не зашёл в тамбур. Однако ровный, низкий и не оставляющий возражений голос военного прозвучал как раз в тот момент, когда Уинстон хотел уже открыть двери: — Стоять.       Ноги остановились сами, почти рефлекторно. Проводник застыл с подпаленной сигаретой во рту, уже забыв, что курить в самом вагоне — неуважение к другим. Значит, готов был даже на неуважение, лишь бы не встречаться с тем, кто может одним лишь словом выбить его из колеи ещё на день. Смит перенервничал и выпалил, быстро разворачиваясь: — Что вам угодно, герр майор?       Саргас усмехнулся, на секунду обнажив белые зубы. Это был, пожалуй, единственный раз, когда Уинстон видел его улыбающимся. Но то была не тёплая, искренняя улыбка, а оскал — гримаса мрачного веселья, насмешки над ним, прислугой. — Ах, что мне угодно? То же, что и вам, Смит. Вы ведь вышли сюда покурить? — Да… — Так курите, пожалуйста. Я ведь вам не мешаю?       Уинстон помотал головой и прижался к стене, сохраняя почтительную дистанцию. Широкоплечий майор занимал немало места, затмив своей внушительной фигурой тусклый свет единственной лампочки. Под ногами покачивался пол, или же это покачивался сам Смит, снова от нервов… Он заставил себя сделать затяжку и… снова закашлялся из-за кома в горле. — Что-то не припомню, чтобы вы увлекались сигаретами. По крайней мере, раньше не видел вас с тем вашим… ушедшим коллегой, — снова растянув губы в усмешке от неловкости подчинённого, заметил Саргас. Сам он держал дорогую, позолоченную сигарету, которая даже пахла чем-то приятным. Воспоминания о повешенном Петере пронеслись перед глазами. «Я тоже вас раньше не видел», — хотел сказать проводник, теребя конец рукава, но промолчал, чтобы не подливать масла в огонь. Вместо этого он честно ответил: — Я недавно начал, герр майор. — Вот как. И не жалеете? Потом бросить будет трудно. — Это меньшее, о чём я могу жалеть в такое время. — Да и наступит ли когда-нибудь это «потом»?       Начальник поезда выпустил кольцо дыма, которое окутало прижавшегося к стене Уинстона. Очередная насмешка, напоминание знать своё место. Интересно только, почему он ещё не выгнал его, бедного проводника, выполнять свою работу, даже если все оставшиеся пассажиры попрятались по своим купе? И почему он все ещё обращается к нему на «вы»? — Вот оно что. Ну, как знаете. По вам и не скажешь, что у вас есть подобный изъян.       Уинстон моргнул, пялясь из-под фуражки на светлую чёлку и прищуренные глаза Саргаса, которые смотрели куда-то вдаль. По нему и не скажешь? То есть, майор составил о нём какое-то мнение, а не просто считает его за пыль на столе? — Не смотрите на меня так, Смит. Вы прекрасно поняли, что я сказал, — продолжил майор. — Вы ведь такой обходительный со всеми, даже с самыми придирчивыми пассажирами, которые плевать хотели на вас и ваши чувства. Всегда вежливы, хоть и дрожите от несправедливости. Я слышал, как вам хамили, как вас называли, но вы просто извинились и пообещали исправить ситуацию, хотя любой другой на вашем месте уже бы вышел из себя. Но вы не подхалимничаете, не пытаетесь понравиться, просто учтивы. Я верно говорю?       Это было уже что-то новое. Смит никогда особо не гордился своим неконфликтным характером, считая его за препятствие и невозможность идти по головам и добиваться своего, как это делали другие. И сейчас он не знал, снова ли майор над ним насмехается или же наоборот хвалит — это невозможно было понять. Однако он обнаружил, что в груди будто что-то… странно щёлкнуло от одной мысли, что Саргас заметил в нём это качество. — Не мне судить, герр майор. Я просто выполняю свою работу. Пассажиры… — скромно начал Уинстон, но был перебит. — Плевать на пассажиров! Скажите мне простую вещь… почему вы такой? Единственное нарушение, что за вами было замечено, — это то животное, от которого совсем скоро вы так же успешно избавились!       Проводник снова сглотнул, перепуганный тем, как начальник быстро вспылил. Ему показалось, что Саргас пытается похвалить его, но, видимо, слишком быстро… И слишком зря он так подумал. Начальник поезда не делал ничего просто так. Он только прощупывал почву, делая всё, чтобы этот маленький негодяй перед ним расслабился и ничего не заподозрил. — А может… может, не единственное, хм? Может быть, вы просто не тот, за кого себя выдаёте, Смит? — немного понизив голос, почти перейдя на шёпот, майор сделал шаг к нему, угрожающе нависая над низким подчинённым во весь свой рост. — Может быть, у вас такая тактика — не привлекать к себе лишнего внимания и делать всё, что вам вздумается, пока никто не видит? Не шпион ли вы часом, а, Смит?       Уинстон ощутил, будто из груди выбили весь воздух. А еще он почувствовал слабый, едва ощутимый запах парфюма, принадлежавшего майору. Что-то тоже неприлично дорогое, что смешалось с сигаретным дымом и мешало мыслить здраво. Проводник вжался в стену, рефлекторно пытаясь сбежать. Он не был конкретно шпионом с номером и каким-то секретным именем, но делал что-то сродни этому, связываясь с сыном по красному телефону и роясь в вещах посла. — Я-я… нет, герр майор! Я не…       Вместо ответа тяжёлый кулак Саргаса в белой перчатке впечатался в стену рядом с головой Смита, напоминая о той силе, благодаря которой он мог сломать бедолагу напополам. Тот, жутко перенервничав, ахнул и осел на пол, потому что ноги перестали его держать. Недокуренная сигарета упала на пол, а майор одним рывком поднял подчинённого за рукав, снова поставив того на ноги, и зашипел почти ему в ухо: — Я знаю, что вы связывались с сыном по телефону для коммуникации с начальством. Вы пытались это скрыть, но вот беда, откуда же вам будет известно, что я имею возможность прослушивать каждое устройство в этом поезде? Я знаю, что вы обсуждали с послом и с женой Вождя то, что вам совсем не следовало обсуждать. Знаю, что вы что-то постоянно вынюхиваете и пытаетесь, как вам кажется, предотвратить то, что неизбежно. Пассажиры с самой первой станции жалуются мне, что в их вещах кто-то наводил свои порядки. Я знаю даже то, что вы имели связь… с той пассажиркой, Мишель, кажется. Красивая женщина, но не ваш уровень, и вы должны были понять, что вас нагло использовали! — С каждым словом Саргас понемногу повышал тон, а сердце Уинстона уходило всё глубже и глубже в пятки. Кажется, это был конец… Если этот человек мог сделать что угодно с обычным проводником, который просто вместо работы спал или бегал на станцию купить алкоголя вместо того, чтобы подготавливать купе, то с ним… О, с ним этот военный с манией величия и вспышками ярости сделает нечто гораздо худшее, чем «что угодно». Теперь его было мало даже расстрелять. Смит думал, что сейчас упадёт в обморок — усталость, отсутствие нормального питания и жуткий, постоянный стресс сделали своё дело, но майор крепко держал его за рукав, вцепившись в предплечье с такой силой, что, наверное, останутся синяки. — Это мой состав, Смит, и я знаю всё, что здесь происходит — мне докладывают о каждом шаге, о каждом перемещении и подозрительных манипуляциях — ваших в том числе! Вы уже давно подписали себе смертный приговор — с самого чёртового начала, когда решились войти сюда… Но я решил сделать вам одолжение и протянуть момент вашего счастливого неведения, когда вы, верно, думали, что всё это останется незамеченным. Вы либо очень сильно ошиблись и запутались, либо настолько… наглый и уверенный в себе туповатый предатель, что мнит себя спасителем и лезет туда, куда ему доступ закрыт!       Саргас был в едва сдерживаемой ярости. Это было бы ощутимо даже если бы Уинстон внезапно оглох и не слышал слов начальника. Тяжёлое, давящее ощущение сжало сердце тисками. Его сердце — всё ещё любящее и живое, сердце, которое бьётся и живёт ради кого-то… Тесный задымленный тамбур с тусклым освещением словно перевернулся в один момент. Майор вот так внезапно и просто, под видом обычного разговора за сигаретой выложил все карты на стол, а ему было нечем крыть. И Смит знал — он проиграл. Он больше никогда не увидит свою семью. Все эти глупые мечты никогда не сбудутся, он никогда больше не вернётся домой, никогда не поест любимую яичницу, не поругается в очереди, не прочитает свежую газету с провокационным заголовком, который гласит не ужасное «Началась война», а что-то вроде «Кот залез на дерево и был спасён». И самое главное — тот конец, которого он боялся больше всего, был уже в ощутимой близи, только руку протяни… Раз уж Саргас решил выложить ему всё прямо сейчас, значит, ему уже нечего скрывать, а значит — уже ничего не изменить.       Смит судорожно вдохнул, сжав вспотевшие руки в кулаки, повиснув в хватке Саргаса. Всё кончено… Он не смел пошевелиться или отстраниться, только смотрел на начальника с отчанием, на которое был способен только умирающий. Тот же, свою очередь, прожигал взглядом несчастного проводника, а затем разжал кулак, отчего тот рухнул на пол. — Но не волнуйтесь, Смит, — наконец выплюнул он, отряхивая руки и отступая на шаг назад. — Я вас не убью. Более того, я поступлю с вами совершенно иначе. Быть может, меня за это осудят свыше, но мне любопытно, как всё обернётся, если я не прикажу тотчас вас расстрелять…       Смит молчал. Он не верил этим словам. Скорее всего, это снова подстава. Он давно понял, что одним лишь словам верить нельзя. Сейчас тот говорит, что не будет убивать, а через секунду пистолет у лба, выстрел и темнота. Так что, не смея обнадёживать себя, проводник сгорбился на полу и только тяжело дышал, закрыв глаза и склонив голову. — Встаньте, — приказал майор почти с отвращением, но уже смягчившись, видя, что Уинстон слаб и до смерти напуган. — Смотрите в глаза, когда с вами говорят. Вы слышите? Я не собираюсь вас убивать. Вместо этого… да, пожалуй, я предоставлю вам выбор. Ваша судьба будет в ваших руках, Смит. Такая возможность очень редко выпадает на долю простого люда, и вы должны быть очень разумны, чтобы поступить верно…       Видя, что Уинстон пытается встать, но лишь шевелится и ёрзает на полу как беспомощный котёнок, Саргас вздохнул и одним рывком снова поднял его и поставил на ноги. Одёргивая и отряхивая форму трясущегося подчинённого, он продолжил уже спокойно: — Успокойтесь. Ваш страх здесь ни к чему. Вы ведь знали, что рано или поздно всё вскроется? Но, как я уже сказал, у вас будет выбор вместо пресловутого расстрела. Вы мне нравились, Смит, так что считайте это последним знаком признательности. Готовы услышать условия? — Г-гот-тов… — заикаясь, прошептал проводник, покачиваясь и вздрагивая от каждого не очень-то аккуратного прикосновения к своей форме. — Отлично, — Саргас одобрительно ухмыльнулся, окончательно отпуская тельце едва живого Уинстона. — Итак, ваш выбор будет до невозможности простым: сойти на ближайшей станции, вернувшись к своей семье и нормальной жизни — у вас ведь жена и сын, кажется? Либо же… Остаться до конца и пробовать пытаться что-то изменить. Думаю, про ядерное оружие вам разъяснять не нужно, и вы уже сами всё узнали. Но тогда никто не гарантирует вам светлого будущего. Что уж таить: вас тогда и застрелят при первой же возможности. Это война, Смит, и в ней нет места таким, как… вы. Прошу меня простить, но вы чересчур… мягки для этого.       Уинстон снова растерянно моргал и глядел снизу вверх на то, как покачивалась при движении поезда уложенная чёлка начальника. Он только что пережил сильнейший стресс и не мог мыслить здраво, но, конечно же, из двух вариантов он быстро выбрал первый. Здесь даже думать не нужно было, разве что если был какой-то очередной подвох… — И… и что мне нужно сделать, чтобы уйти, герр майор? — спросил он севшим голосом. — Это ведь… не просто так? — Ах, какой умный мальчик. Даже сейчас соображаете быстро, — насмешливо ответил Саргас, достав из портсигара новую золотистую сигарету, так как предыдущая благополучно упала во время их перепалки и теперь затоптанная валялась на полу. — Конечно же, не просто так. Вам нужно будет сдать смену как положено, под роспись сдать все ключи, отчёты… ну, вы и сами знаете. Ах, ну и ещё…       Уинстон заметно напрягся. Как же ему не понравилось это слово «ещё». Он ожидал, что его снова ударит неизвестность похуже этого разговора, однако майор продолжил уже более дружелюбно: — Зайдите ко мне, скажем… через час. До Эглоу как раз ещё три часа, а я хотел бы выпить с вами напоследок. Окажите честь, а то в такое время, сами знаете, даже поговорить не с кем. Охрана слишком… соблюдает субординацию, а оставшиеся пассажиры не способны вникнуть в суть нашего с вами дела. Согласны? — Согласен, герр майор… Могу идти?       Уинстон был безумно рад своему счастью. Кажется, это не подвох, и майор действительно отпускает его, позволяя сойти на следующей станции! Конечно, из-за произошедшего ранее, он не мог основательно порадоваться, да и нельзя было потерять лицо перед начальником даже в такой момент, но в душе он был неописуемо рад, хотя ещё и насторожен. Надежда, милая надежда появилась в его маленьком, избитом сердце, и он готов был теперь держать её и лелеять так нежно, как только мог. — Идите, Смит. И приведите себя в надлежащий вид… Вам ведь ещё с женой встречаться.       Саргас окинул его придирчивым взглядом в последний раз и отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Ему было привычно так поступать, Уинстону — нет. Но ощущал себя окрылённым радостью всё равно последний. Ему просто оставалось надеяться, что это не очередная ловушка и не проверка на предателя.       Выйдя на негнущихся ногах из тамбура, Смит тут же направился к телефону, позвонив и предупредив сына, что выйдет на станции Эглоу, а не на Арньео. А затем всё-таки нашёл в себе силы съесть какие-то остатки обеда, что были в вип-вагоне у метрдотеля, и принять душ. У него даже оставалось ещё полчаса, чтобы вздремнуть, чем проводник и собирался воспользоваться. Кто знает, какой обещает быть встреча с семьёй и дорога в убежище?       Устраиваясь на кровати прямо в одежде, он думал только об одном: какая же непредсказуемая всё-таки штука — жизнь, и как всего одна фраза может изменить чью-то судьбу. Как, например, нищий человек, получив всего лишь несколько долларов от неравнодушного прохожего, может наконец купить себе еды, набраться сил и найти работу? Или ребёнок в детском приюте, которого никто не выбирал из-за инвалидности, может обрести семью, лишь встретив тех родителей, которые не выбирают детей, как товар, по качеству? Но ведь судьбу страны тоже могут изменить всего одна фраза, одно рукопожатие и две подписи? Смиту лишь оставалось догадываться, почему так сложно остановить все конфликты и жить в мире, но он и не должен был знать — маленький винтик в огромной системе. Сейчас у него была своя такая же маленькая, как и он сам, радость. И жизнь была тоже его — такая же драгоценная, как и жизнь Вождя — его жизнь со всеми трудностями и невзгодами, пусть местами и серая, но такая прекрасная и поправимая, пока она продолжается. Уинстон повернулся на бок, закрыл глаза… Полтора часа осталось до его освобождения, если, конечно, сказанное майором, не было очередной жестокой шуткой. Ничто теперь не должно было ему помешать — он выпрыгнет на скорости в окно и проберётся через лес, если будет нужно. Главное, чтобы только надежда, маленькая и хрупкая, всё ещё оставалась в его сердце так долго, как только возможно.

***

— Признаться честно, я вам даже немного завидую, Смит. — Спустя полчаса, когда Уинстон явился в то самое пустое купе и топтался у порога, не решаясь сесть, майор уже несколько минут стоял к нему спиной, разглядывая что-то на полке. Тот не мог видеть, что именно, но когда начальник поезда повернулся, в своих больших руках он держал бутылку рома. Ром в такое время считался огромной редкостью и дорогим удовольствием, и у проводника даже немного перехватило дыхание. И это они будут пить? Просто потому что он уходит? Не разумнее было бы оставить такой деликатес на день окончания войны? — Вам ведь не придётся видеть то, что произойдёт далее. Не нужно будет встречаться с этими… недоумками, которые ничего не смыслят в политике и только думают, как бы подзаработать побольше. Вы уедете со своей семьёй наверняка далеко, остепенитесь, пообещаете себе завязать со всякой опасной жизнью, может, даже заведёте второго, когда всё станет лучше. И вот вы уже вполне себе примерный отец и муж, который работает в спокойном месте и всё заработанное несёт домой, а не прожигает в барах и публичных домах. — Почему вы завидуете, герр майор? У каждого ведь своя жизнь… — скромно ответил проводник, нервничая из-за такого близкого диалога с начальником — Саргас никогда ещё ни с кем не обсуждал настолько личные темы — и тут же исправился, — то есть… я имею ввиду, что всё поправимо, и каждый может жить так, как хочет.       Майор издал низкий, грохочущий смешок, отчего у Смита по спине толпой пробежали мурашки. Он тут же понял, что ляпнул глупость. Затем начальник поезда сел на раскладную кровать, поставив на стол две рюмки, взятые из первого класса, откупорил бутылку одним мощным движением и налил по одной порции в каждую. На том же столе уже лежали закуски, вероятно, так же взятые из буфета в вип-вагоне у метрдотеля — всё, что можно было быстро съесть: хлеб, мясо, сыр и даже оливки. — И вы действительно в это верите, Смит? Прошу меня извинить, но ваши слова звучат, как сахарная мечта ребёнка, который думает, что по окончании школы у него разом появится всё, чего он только пожелает. И сядьте вы уже наконец. Да-да, прямо сюда, на кровать. Не стойте в дверях.       Уинстон подчинился и сел. Отсюда он почувствовал дорогой запах рома, что в очередной раз намекнуло ему: майор, очевидно, был лицемером, говорившим о богачах и политиках как о каких-то болванах, однако, сам не гнушался брать и тратить те самые деньги. Он хотел что-то ещё сказать, может, даже возразить, но не посмел, просто промолчав. — Берите, — подсказал Саргас, кивая в сторону рюмки. Смит взял. Он никогда не имел особого пристрастия к алкоголю и ром тоже никогда не пил. Но майор так выжидающе смотрел на него, что пришлось сделать глоток, сказав себе, что вряд ли он ещё когда-то такое попробует. Горло приятно обожгло, Уинстон поморщился. Майор услужливо пододвинул к нему тарелку, видя, насколько неопытен его коллега: — Советую брать хлеб.       Так они выпили по первой рюмке. Затем по второй. Бутылка опустела наполовину. Уинстон уже чувствовал, как его начинает покачивать, и как же на самом деле успокаивающе звучит стук колёс под полом… А с майором, казалось, вообще ничего не происходило. Он так и продолжил сидеть с задумчивым видом, гордо выпрямив спину и расправив плечи, с недопитой рюмкой в руке. И тут Уинстон понял кое-что ещё… Саргас, оказывается, всё это время был таким же человеком, как и он сам. Просто его социальный статус и положение требовали от него определённых действий и поведения. Но как же сбрасывал маски один простой разговор, одна простая бутылка рома на двоих… — Ну, вообще… я считаю, что и в вашем случае не всё потеряно, герр майор, — вдруг осмелев, решил продолжить Уинстон. — Вам бы… просто уйти в отставку. И это решило бы все проблемы. У вас… скажем так, всё есть… — Не понял, — подняв бровь, майор повернул голову, встретившись с ним взглядом. — «Всё» — это что, по-вашему, Смит? — Ну… всё. Женщины вас явно любят, да и деньги у вас водятся. Звание не делает вас тем, кто вы есть. И если бы… — проводник осёкся, понимая, что из-за рома его слегка разморило, и он снова наговорил лишнего. — Извините… я не хотел, это не моё дело… — Я вижу, Смит. Вам больше не наливать. Мне стоило учитывать ваше… телосложение, перед тем, как предлагать такой крепкий алкоголь.       Несмотря на неожиданную наглость подчинённого, Саргас не разозлился, и Уинстон выдохнул с облегчением. Теперь главное было держать себя в руках, но его всё больше и больше клонило в сон. Он даже незаметно облокотился на кровать, чтобы сидеть более устойчиво. Майор, конечно же, заметив это, закрыл бутылку и убрал её обратно в шкаф, посмеиваясь: — Ну-ну, вы посмотрите, вы уже пьяны, а, Смит? И это от пары рюмок? А ну, сейчас же вставайте с моей кровати, я не собираюсь потом выносить вас на руках. — Простите, герр майор, я сейчас… — проводник покраснел — такой шутливо-дразнящий тон от начальника он услышал впервые и предпринял спешную попытку подняться, но вышло плохо. Чёрт. Саргас напоил его и, видимо, прекрасно знал, что подобное случится, просто решил посмеяться над ним напоследок. — Не делайте тщетных попыток, Смит, вы только изводите себя. Так и быть, можете немного отдохнуть здесь. Позвольте вам помочь.       Не дожидаясь ответа, майор дёрнул Уинстона за предплечье, затаскивая того обратно на кровать. По какой-то причине он начал снимать перчатки, поглядывая на подчинённого, который уставился на него, будто бы вживую увидел самого Вождя. Что-то не так… — Герр майор… — Да, Смит? — Что вы делаете? — Ах, ровным счётом ничего особенного.       Уинстон не успел моргнуть, как Саргас оказался рядом. А точнее, над ним. Его руки упёрлись в матрас по обеим сторонам от головы проводника, предупреждая всякую возможность сбежать, если бы тот, конечно, хотел это сделать… Растрепавшаяся чёлка упала майору на глаза, но тот одним движением отбросил её в сторону, снова становясь безупречным, как и всегда. Уинстон неловко пошевелился, словно пытаясь понять, что происходит, а происходило точно что-то… Он не был настолько пьян, чтобы даже не суметь подняться, и всё прекрасно осознавал. — Герр Майор? — Да, Смит? — Вы… вы что-то задумали. Зачем вы стоите… надо мной? — Разве это не ясно? — Нет, я бы хотел объяснений… — За все годы на службе я научился точно различать людские чувства, и поверьте — то, что чувствуете вы, это не просто страх или желание выслужиться. Я же видел, как вы на меня смотрите, Смит. Я не идиот и не слепой. В коридорах пялитесь мне в спину, думая, что я не замечаю — ай-яй-яй. Я прав? — Не понимаю, о чём вы… — Не играйте в дурака. Ваши схемы с попыткой остановить мои действия были бы весьма… сложными для вас, если бы вы таковым являлись. — У меня жена… я… — Никто не спорит. Может, и у меня жена, вы ведь не знаете? — Но…       Уинстон не успел ничего ответить, как майор впился в его шею. Продолжая одной рукой опираться на кровать, а второй развязывать его галстук, Саргас прикусывал и тут же, как бы извиняясь, зализывал укушенные места. Проводник ахнул, пытаясь отползти, но уже только ради приличия. Для него это было совершенно непонятно — что происходит? Кажется, он даже протрезвел и теперь был в шоке, но страха не было. Он взглянул на дверь — их же обоих расстреляют, если кто-то зайдёт! Заперта ли? Но даже если и нет, осмелится ли вообще кто-то зайти без приглашения в купе к самому майору? — Я хочу, чтобы вы не забывали эту свою небольшую командировку, Смит, и то, как я позволил вам уйти. Поверьте, спокойная жизнь хороша, но только до того момента, пока вам не захочется чего-то менее… спокойного. Даже хорошее иногда надоедает, уж я-то знаю. — Герр майор… — хрипло выдохнул Уинстон, уже не сопротивляясь, когда Саргас прижал его руки к кровати, продолжая нападения на его шею. Теперь он беспокоился лишь о том, не увидит ли жена эти укусы… Столько лет не виделись, и тут он — появляется совсем со свежими отметинами, которые вдобавок ко всему оставила совсем не женщина. Но тот совсем не слышал его, уже отбросив галстук в сторону и постепенно расстёгивая пуговицы на рубашке. Да и впрочем… можно ведь будет просто поносить вещи с высоким воротником пару дней? — Вы что-то сказали, Смит? Говорите же, я слушаю, — передразнил майор, глядя на прижатого к кровати Смита с хитрым прищуром. В ответ тот только издал жалобный стон. — Ах, ничего? Ну, как пожелаете.       Кончики ушей и щёки Уинстона покраснели. Он… его… Саргас его просто дразнил, но это заставило его вспыхнуть, как школьницу… Ещё он осознал, насколько же в самом деле силён майор, и что теперь он не может даже шевельнуться, обездвиженный, растрёпанный и полураздетый. Конечности стали ватными, а ладони немного вспотели. Дыхание сбилось, и в горле пересохло, из-за чего голос немного охрип. Пахло ромом, дорогим парфюмом майора и свежепостиранным постельным бельём…       Майор стянул с Уинстона рубашку, обнажив бледный худощавый торс проводника. Укусив того за ключицу, чтобы оставить больше следов, и, вызвав новый судорожный вздох, его пальцы устремились к брюкам. Смит дёрнулся, на мгновение испугавшись и попытавшись остановить начальника, но Саргас, неодобрительно рыкнув, настойчиво убрал его руки, разведя их в стороны, на этот раз не прижимая. — Вы всё ещё можете уйти, Смит. Не смею вас держать против вашей воли. Но если вы согласитесь быть моим на эти пару часов…       Это не прозвучало для Уинстона как приказ. Он и вправду мог уйти, но что-то задержало его… Проводник лишь снова взглянул на дверь и нервно сглотнул. В купе было прохладно, а он лежал почти раздетый, в то время, как Саргас оставался в кителе. Наконец Уинстон посмотрел на начальника, стесняясь выразить согласие словами, но мысленно умоляя, чтобы тот всё понял и просто продолжал. Майор заухмылялся, обнажив белые зубы. — Вы умный мальчик, Смит. Вы просто молодец…       Он водил пальцем по груди подчинённого, вызывая лишь одним таким прикосновением толпы мурашек. Начальник поезда любовался покрасневшей от укусов шеей Уинстона, прикидывая, что полностью следы сойдут только через пять дней, а то и больше. «Я не мальчик», — хотел сказать последний, но не смог. Он разомлел от выпитого рома, усталости, внезапной близости с тем, кого все так боялись, и похвалы… Смит даже не догадывался, как может быть приятно получить похвалу от кого-то вроде Саргаса. Он просто хотел услышать это снова, хотя бы ещё один раз… Теперь он уже вряд ли что-то сможет в эти два часа, ему было больновато — военный искусал его как следует, ясно давая понять, что не склонен быть нежным, но всё равно это было терпимо, и приятная дрожь пробегала по спине время от времени. Но почему майор тянет время? Заставляет его помучиться в ожидании или…       Только он успел об этом подумать, как Саргас сдёрнул с него брюки вместе с бельём и снова навис сверху, на этот раз прижавшись всем своим мощным телом к худощавому тельцу Уинстона. Последний всё ещё стеснялся — начальник ведь, это же… недопустимо? Подсудное дело! Но мысль о том, что он делает что-то настолько запретное, только подстёгивала. Страх быть пойманным, преданным суду заставлял сердце биться быстрее. Динамика сил была настолько ощутима, что проводнику даже не хотелось притворяться, будто бы он имеет какую-то власть здесь. А затем Смит чётко ощутил доказательство возбуждения майора, которое упиралось ему в бедро. Тяжело сглотнув, он поёрзал и убедился, что это точно был не пистолет…       Рвано выдохнув, проводник зажмурил глаза и отвернулся. А если будет больно? Может, всё-таки уйти? Но он ведь так далеко зашёл и всё равно не сможет ничего забыть… Саргас, видя смешанные чувства подчинённого, двумя пальцами взял того за подбородок и повернул голову Смита в свою сторону, наклонился ближе, к его уху и тихо, твёрдо сказал: — Не отворачивайтесь, Смит. И откройте глаза. Я хочу, чтобы вы смотрели на меня всё время, когда это будет возможно. Вы поняли? Отвечайте. — Д-да, герр майор… — Молодец.       Уинстон чувствовал, как горят его собственные щёки. Всего одно слово, жарко прошепченное ему в ухо, сделало с ним то, чего не могли сделать ни выговоры, ни угрозы. Да, тот снова это сказал, снова похвалил его! Он похвалил его, его одного… Он никогда больше никому не говорил такие слова — не говорил ведь? И он будет молодцом, будет хорошим и дальше. Проводник дрожал как лист, не отрывая взгляда от майора. Колёса непрерывно стучали, до станции было ещё далеко… И они почти одни в целом поезде. Почти.       Майор, наупивавшись вдоволь видом искусанного подчинённого, отстранился и потянулся к полке над кроватью. Когда он достал какой-то тюбик, Уинстон пробормотал: — Что это, герр майор… — Крем для рук, Смит. А вы что подумали? — А зачем… — Не задавайте глупых вопросов.       Проводник ахнул — в следующую секунду Саргас перевернул его одной рукой, уложив на живот. Заботливо вернув откатившуюся фуражку на голову проводника — это единственное, что сейчас было на нём, — майор нанёс немного крема на руки. Уинстон услышал характерные звуки и уткнулся лбом в простынь, фуражка снова предательски слетела. Он понял, что сейчас будет, и это жутко взбудоражило его и слегка напугало одновременно. — Потерпите, Смит. Расслабьтесь…       Смит чувствовал, как одна рука Саргаса собственнически обхватила его талию, сжав её настолько, чтобы тот понял, что лишние движения могут вызвать лишь дополнительный дискомфорт. Он морально подготовился, выдохнув и вцепившись в простынь так, что костяшки пальцев побелели, немного ёрзая и прогибаясь в спине, чтобы найти подходящий угол. Он мог только надеяться, что будет не очень больно, но… — Как думаешь, где шляется майор? Полчаса его уже нигде не сыщешь. Я стучал сюда, никто не ответил. — Да по-любому с женщиной Вождя закрылся в вип-вагоне, хе-хе. Где он ещё может быть? — Не знаю. Ну а если не с ней? — Так постучи ещё раз. Может он пришёл, а ты и не видел.       Снаружи послышались голоса, а затем лёгкий стук в дверь. Это были стражи порядка. И, кажется, они искали Саргаса! Как только Уинстон смог прислушаться к их словам, после чего его продрал мороз, — они ведь стояли совсем близко, за дверью — майор наполовину вошел в него одним пальцем. Волосы на затылке встали дыбом. Смит не удержался и издал короткий вскрик, но этот звук был слышим, и даже стук колёс не смог полностью перебить его. Это было… что-то. Опасения быть пойманным только усилились — а если они слышали и сейчас ворвутся сюда?! А он здесь… в такой позе! Ах, какой позор! Снаружи немного помолчали, а затем грубые голоса возобновились: — Что-то и впрямь никого. — Э-э… ты слышал? — Что? — Ну… какой-то звук только что был. Как будто колодки скрипнули. — И чего? — Не знаю. Майор сказал держать ухо востро, а то, может, на пути подложат что-то, так и с рельс сойдём. — Не мели, мало ли чего это могло быть.       Саргас закрыл свободной рукой Уинстону рот, тихо цокая языком. Он понемногу двигал пальцем, растягивая подчинённого изнутри. Тот, перепуганный и оказавшийся в таком… неловком положении, кажется, даже забыл, как его зовут. Всхлипнув майору в ладонь, он пошевелился, пытаясь повернуть голову в сторону двери, всё ещё надеясь увидеть замок закрытым. Но, к его очередному ужасу, он не был повёрнут в нужную сторону, что хоть как-то отгородило бы его от вечного позора и расстрела. А майору было хоть бы что! Он ни на секунду не остановился в своих действиях, продолжая двигать пальцем и вызывать новые вздохи, которые волей-неволей вырывались у Уинстона. — Тише, Смит… тише. Вы ведь не хотите неприятностей? — низким полушёпотом, наклонившись к его уху, пробормотал Саргас, нависая сверху. — Расслабьтесь… вы и так очень узкий. — Герр м-майор… двери… замок… н-не закрыто… — жалобно всхлипнул проводник сквозь пальцы начальника, цепляясь за простыни, как за спасительную соломинку. — Они не зайдут, Смит. Эти крысы слишком боятся меня, чтобы заходить без спроса в моё купе, даже если дверь не заперта… Они знают, что бывает, когда я зол.       Он добавил второй палец, двигая внутри уже двумя. Это оказалось гораздо ощутимее, и Уинстон слышал собственные приглушённые стоны, которые он не мог сдерживать, как бы сильно не боялся быть раскрытым. Скуля в ладонь майора, он чувствовал также и своё горячее дыхание, и слышал едва различимые хлюпанья, когда Саргас двигал смазанными кремом пальцами внутри него. — А ты не знаешь вообще, что будет, когда мы… ну, приедем? — Я слышал, отпуск дадут. Распустят всех на вольные хлеба. — Кто тебе этот бред сказал? Как бы наоборот не сослали куда… — Да с чего бы вдруг? — Ну, не знаю. Спросить бы у майора, да страшно, опять разорётся, скажет, мол, идиоты, работайте лучше…       Саргас добавил крема на руки, забавляясь тем, как охрана снаружи обсуждала его, а он находился в паре метров от них за одной единственной дверью. Растянув Уинстона достаточно, чтобы тот не испытал сильной боли, но и недостаточно для того, чтобы член входил свободно, он расстегнул брюки. Смит не мог видеть того, что происходит за спиной, обернуться не смел, но слышал многозначительные шорохи ткани, и это заставляло его крупно дрожать.       Освободив руки, начальник поезда поместил одну на тонкое плечо Уинстона, а второй продолжил зажимать ему рот. Последний тут же вспомнил ситуацию, когда майор сделал подобное в первый раз, отчитав его за кота, но видение рассеялось так же быстро, как и появилось. Стражи порядка всё ещё были за дверью, всё ещё не торопились уходить… А он был зажат здесь, между Саргасом и кроватью, неловко прогнувшись в спине. Когда майор вошел в него уже не пальцами, из лёгких словно выбили весь воздух. Это было… ощутимее двух пальцев. И твёрже. Уинстон снова заскулил в широкую ладонь начальника и даже, кажется, укусил его за палец, чтобы он дал ему нормально покричать и успокоить боль. — Расслабьтесь, Смит, — в который раз предупреждающе рыкнул военный, осторожно двигаясь и не входя полностью, чтобы дать ему привыкнуть. — Не отвлекайтесь. Этих двоих для вас нет, понятно? Сосредоточьтесь. — Герр майор, я… ах!       Саргас, не слушая возражений, начал двигать бёдрами быстрее, вбиваясь уже достаточно глубоко, чтобы Смит закричал в полную силу. И если бы не огромная рука, обхватившая почти всю его голову, он был бы уже пойман и опозорен… Неприличные хлюпающие звуки шлепков наполнили купе. Проводник что-то мычал, рвано вдыхая, и пытаясь найти такой угол, чтобы не было больно… Он знал, что понемногу боль всё равно утихнет, но не хотел ждать. Он и так уже испытал слишком много. — Так что… тут его подождём или пойдём покурим? — Пойдём покурим. Хрен знает, когда он вернётся, а торчать тут неохота, вагон этот какой-то тёмный… — Тёмный? — Да, ты разве не слыхал? Тут проводник однажды умер… — Скажешь тоже, тут сегодня человек десять умерло при обстреле, и что?       Стражи порядка удалились. Выждав с минуту, когда кроме стука колёс и скрипа кровати ничего больше не стало слышно, майор убрал ладонь ото рта Уинстона и со звонким шлепком опустил её на его задницу, весело разрешив: — Теперь кричите, Смит. Вы молодец, справились.       И Смит закричал. Он снова не узнал свой голос. Кажется, сорвал… Теперь он мог только захлёбываться в собственных стонах и всхлипах, пока Саргас размеренно вдалбливал его в кровать. Смит чувствовал, как его собственный член налился кровью и прижался к животу. Пока его тельце терзал широкоплечий майор, наваливаясь чуть ли не всем весом, грозя вот-вот раздавить, ему было… ему было хорошо. Если это можно так назвать, конечно. «Хорошо» бывает разным. Есть такое «хорошо», что приходит, когда возвращаешься после долгого рабочего дня, набираешь горячую ванную, пробуешь первый кусочек еды и первый глоток холодного напитка, а затем ложишься в мягкую, нагретую постель. А есть «хорошо», когда ты можешь умереть в любой момент, но успешно избегаешь всех опасностей, и уже менее, чем через два часа, встретишься со своей семьёй, уедешь куда-то далеко-далеко… Только пока что ты, чувствуя надвигающийся оргазм, плотно прижат к кровати начальником поезда, который двигается размеренно в тебе, хвалит, сжимая то плечи, то талию — твоим начальником — и вроде бы даже не испытываешь отвращения к ситуации, краснея как девчонка… Это просто немного странно, не более того, и это ты унесёшь с собой в могилу, как маленькое командировочное приключение, о котором никому лучше не знать для их же блага.       Тягучие, тёплые ощущения внизу живота только нарастали. Это было нечто томительное, чего он не мог ощутить уже долгое время. Всё смешалось в одну кучу — последние несколько дней — и страх, и похвалы от начальства, и отчаяние, и серые сентябрьские вечера… Саргас, чувствуя, каким податливым стал Уинстон, тут же подался вперёд и укусил его за плечо. Тот ахнул и неожиданно кончил, тихо захныкав и пытаясь отдышаться, но майор не остановился. — Герр… майор… — Молчать!       Прорычав приказ, Саргас приподнял обмякшего Уинстона одной рукой, дыша ему в шею, продолжая совершать резкие, ритмичные толчки, что, в свою очередь, вызывало непрерывный поток всхлипов и стонов последнего. Сам майор запыхался, но не издавал ни единого звука, кроме тяжелого, хриплого дыхания. Прикусив в последний раз плечо Смита, он излился внутрь него, замедляя темп, и, наконец, останавливаясь.       Уинстон почувствовал облегчение — Саргас наконец отстранился и слез с него. Но он так и остался лежать, только опустив бёдра на покрывало и подобрав свою форму, прикрывая все причинные места и оправляясь после пережитого. Он снова ощущал себя напуганным и смущённым подростком. Ему сейчас было непросто... — Только не говорите мне, что на вас напало стеснение, Смит, — майор как ни в чем не бывало уже стоял напротив зеркала, надевая перчатки, поправляя форму и застёгивая брюки. Затем он пригладил чёлку, расчёской выравнивая её по бокам, чтобы вернуть растрепавшейся причёске идеальный вид. — Можете немного отдохнуть здесь, но скоро ваша станция. Мне бы не хотелось, чтобы вы уехали дальше, чем вам нужно. — А… станция, да? — растерянно пробормотал проводник, приподнимая голову. Он был абсолютно ошеломлён, ещё немного дрожал, не в силах сообразить ответ, и только непонимающе пялился на начальника, наблюдая, как тот закуривает прямо в купе свою очередную позолоченную сигарету. — Да, ваша станция, — с беззлобной ухмылкой ответил Саргас. — Меня там, кажется, уже обыскались, так что прошу меня простить, дела не ждут. Так что сегодня обойдёмся без поцелуев в губы.       Смит закрыл лицо руками. Боже, как он теперь выйдет, словно ничего не случилось, и будет обнимать жену? Не то, чтобы он хотел остаться, просто… — Ах да, и ещё кое-что… — майор швырнул полотенцем в проводника, чтобы тот вытерся и привёл себя в порядок, садясь на край кровати с сигаретой в зубах. Дорогой запах табака быстро заполнил комнату. — Вы должны мне кое-что вернуть. — Я… вернуть? Что, герр майор? — стыдливо пробормотал Уинстон, подтягивая полотенце ближе к себе. Оно было очень кстати. — Да-да, Смит. У вас то, что принадлежит мне, и эту вещь передал вам тот повар, Том, из вагона третьего класса. Ключ, который я когда-то обронил. Вы понимаете, о чём речь? — Я…       Проводник поколебался. Он мог и соврать, сказать, что понятия не имеет, о чём речь, но Саргас уже знал всё. Все его тайны были шиты белыми нитями перед майором. Уинстон вздохнул: — Да, герр майор… у меня…       Он засунул руку во внутренний карман пиджака и достал ключ, передав его начальнику. Конечно, проводник уже догадался, что этот ключ открывает. Запал от ядерной бомбы. А точнее, приводит его в состояние боевой готовности. — Молодец, Смит. Вы и в самом деле очень умны, — майор шутливо потрепал Уинстона по волосам, дымя сигаретой. — Ах, прошу простить мне мои манеры. Будете тоже? — Нет, спасибо, герр майор… Я больше не курю.       Брови Саргаса вскинулись в удивлении, и он весело захохотал. Наверное, его насмешило то, что Уинстон буквально начав этим заниматься час назад, говорит, что уже бросил. А Смит в первый раз услышал, как смеётся начальник… Смеялся ли он с кем-то ещё так же весело? Проводник так и лежал в смешанных чувствах, не найдя в себе силы одеться, только и накрывшись полотенцем и помятой формой, с одной фуражкой на голове. — А вы забавный малый, Смит, — наигранно вытирая несуществующую слезу, выдохнул Саргас, стряхивая пепел с догорающей сигареты. — Жаль, что я узнал вас получше, когда вам уже почти нужно уходить. Но… кажется, я знаю, что оставить вам на память, чтобы иногда вы нет-нет, да и вспоминали обо мне. — Почту за честь, герр майор…       Уинстон думал, что сейчас Саргас даст ему какую-то очередную безделушку, которая потом благополучно сломается, либо потеряется, либо вообще кто-то ненароком выбросит её. Но тот не спешил рыться по шкафам в поисках подарка на память — майор ещё некоторое время сидел на краю кровати, словно о чём-то задумавшись, а затем принял решение. — Да. Я точно знаю, что это будет. Лягте на спину, Смит, и закройте глаза. — Ч-что? Извините, сэр, я… Вы уверены? — Просто сделайте, как я сказал. Мне нужно, чтобы это было нечто… особенное. То, что не потеряется и не сломается, и будет с вами всё время.       Уинстону это не понравилось. Совсем. Он пока не понял, что задумал начальник, но ослушаться не смел. Не тогда, когда свобода и счастье были так близко… Повиновавшись, он перевернулся на спину, после чего Саргас одобрительно кивнул. Однако в следующую секунду он снова плотно прижал Смита одной сильной рукой, надавив тому на грудь, а второй быстро припечатал зажатый между пальцами тлеющий окурок прямо чуть выше того места, где находилось сердце.       Обожжённый участок пронзила резкая жгучая боль, и проводник закричал, не ожидав такого садизма от того, кто вроде бы до этого обходился только грубыми словами. Хотя… он не знал майора полностью. А тот не знал его. Почему Саргас решил сделать это — останется загадкой. Начальник поезда уже давно выбросил остатки сигареты в форточку, а Уинстон только пришёл в себя, шумно вдыхая от боли и морщась. Когда же он рывком сел, чтобы спросить: «Какого чёрта?!», майор был уже в дверях. Ключ от запала свободно болтался у него на пальце, как дешёвая побрякушка. — До свидания, Смит. Уезжайте далеко и как можно скорее. Больше не свидимся, — бросил он и вышел, тяжёлые шаги затихли окончательно только через полминуты.       Шокированный проводник вскочил, подбегая к зеркалу. Его левую грудь украсил красный кружочек, который будет ещё очень долго заживать, и который удалишь разве что только вырезанием куска кожи. Быстро намочив полотенце в холодной воде, он прижал его к месту ожога, сжав зубы, чтобы не зашипеть от боли. — Ну и сука ты, майор.       А поезд, тем временем, уже начал оттормаживать, понемногу замедляясь. Прибыли раньше времени? Убрав полотенце от груди, Смит наспех вытерся, впрыгнул в свою одежду и, выскочив в коридор, захромал в комнату проводника, где остались его чемоданы. Всё уже было собрано, и теперь на этот чёртов «Поставщик решимости» он не взойдёт больше никогда.

***

— Уинстон! — жена влетела в него, чуть не сбив с ног. Она была такой же красивой, какой он её и запомнил. И пахла так же, как и тогда, цветами. Джек подошёл более робко — он почти не помнил отца, но теперь хотел бы удостовериться, что это точно он, и больше никогда не расставаться. — Ты так похудел! Ты в порядке? Тебя не били? Ты хорошо питался?! Скажи хоть что-то!       Смит молча сгрёб в охапку их обоих, прижав к себе так сильно, как только мог. Жена уткнулась носом в то самое место, куда был поставлен ожог, и Уинстон зажмурился в гримасе боли, пользуясь тем, что оба его родных человека ничего не видят. — Я… в порядке, правда. Просто… очень рад вас видеть, — наконец пробормотал он от едва сдерживаемых эмоций. Лишь бы только не заплакать. Для этого ещё будет время. Пока что это не конец, обманываться не стоило. Теперь им троим предстоит долгий и изматывающий путь, поиск нового дома, возможно, даже смена нескольких мест жительства, пока они не окажутся на другом конце мира подальше от этой чёртовой войны. — Идёмте, я потом вам всё расскажу. Надо очень быстро уходить, сейчас бежим до пригородного автобуса, пока он не уехал…       Краем глаза Смит видел, как широкоплечая фигура майора возвышается в окне последнего вагона, заложив руки за спину. Он наблюдал за воссоединением этой маленькой семьи, зная, что у самого никакой семьи нет и, возможно, никогда не будет. Его судьба — подписывать неравные соглашения, прогибать более слабых под свою волю, руководить и подчинять. А что до остального… Ну, он выбрал свой путь сам. — Пап, а ты теперь точно останешься с нами? Навсегда? И никуда не уедешь? — на бегу спросил Джек. В его глазах теплилась надежда, та самая милая, ребяческая надежда, которую Уинстон поклялся защищать ценой жизни. Мальчик сильно вырос, пропустив все те этапы детства, что мог бы провести с отцом, и теперь наверняка придётся всё это очень долго догонять, по крупицам собирая новую жизнь, но и стараясь не растерять и то, что есть. Будет сложно — им придётся познакомиться практически заново, но Смит был не из тех, кто робеет перед подобным. — Да, сын. Теперь я только с вами и никуда никогда больше не уеду. Обещаю.       Добежав с роднёй до остановки и отдалившись от поезда, уже перед тем, как сесть в автобус и затащить вещи наверх, Уинстон в последний раз обернулся назад. В окне последнего вагона уже никого не было. Только замызганные окна зияли своей чернотой, а над маленькой забытой Богом предпоследней станцией Эглоу рассеивались сумерки раннего сентябрьского утра.

***

Я пытаюсь мыслить шире,

Но я лезу на рожон.

Я не думаю о том,

Что мой противник не вооружён.

1984