***
24 мая 2025 г., 20:48
Вид белого полотна – самое большое препятствие для художника
Солнце медленно клонится к Монолиту, окрашивая изуродованный силуэт города в теплые, обманчиво согревающие оттенки. Расколотая Триумфальная арка в гавани всем своим видом насмехается над стоящим на крыше мужчиной, услужливо подкидывая воспоминания о том Люмьере, которого ему уже не будет суждено увидеть, просуществуй он тут еще хоть пару сотен лет. На Эйфелеву башню за спиной он и вовсе по возможности старается не смотреть. Как иронично: а ведь тому, настоящему в своей детской непосредственности это казалось смешным – скрутить металлический каркас башни в рогалик, раз уж в реальном мире она впивается в небо так беспощадно и до ужаса симметрично. Маман тогда нашла эту идею очаровательной, что для нее было неудивительно, папа лишь неопределённо хмыкнул, а Клеа потом обозвала увиденное полной безвкусицей. Само собой, выбрав момент, когда родителей рядом не было. Ленивые мысли могильными червями копошатся в черепе, вновь и вновь пожирая чужие воспоминания, не чувствуя при этом ни капли насыщения. Это было уже по-своему удивительно: обычно в голове оставалась лишь зияющая пустота, особенно после её мелких шалостей, силе которых он давно уже перестал сопротивляться. В сопротивлении не было ровно никакого смысла, как, впрочем… Не важно. Стеклянный взгляд на закат обжигает глаза. Позади него скрипит плохо подогнанный настил кровли, который всегда выдает приближение любых гостей: как желанных, так и не особо. Очнувшись от отрешенности, мужчина моргает несколько раз впервые за последние полчаса, стремясь прогнать неприятное ощущение в глазах. – Опять собираешься заночевать на крыше? – ласковый голос Сиэль заставляет его слегка выдохнуть. Это не она. – Там давит, – односложно отвечает Версо, не заботясь о пояснении. Впрочем, его собеседница всегда понимала его без лишних слов. Одно из её качеств, за которые он ей был благодарен. По крайней мере, раньше. Тихо подойдя ближе, женщина приобнимает его за руку, плетью свисающую вдоль тела, и кладет голову на плечо. Её излюбленный жест поддержки: именно такой он увидел её, когда она сидела у костра рядом с потерянной после смерти Гюстава Люнэ. – Возможно, твоя проблема в том, что ты слишком долго слонялся по Континенту туда и обратно, позабыв обо всех благах цивилизации, – легкая смешинка в голосе выдает её надежду сгладить висящее напряжение и, возможно, вытянуть больше пары слов в ответ. Версо молчит. – Но я могу тебя понять, – не меняя тона, продолжает Сиэль. – Экспедиция здорово повлияла на меня, и Пьер до сих пор подтрунивает над моими “чудачествами”, подгоняя под это понятие все что угодно ему самому. Сам-то он ни капли не изменился, такой же негодяй, как и раньше, – её насмешливые слова пропитаны любовью к мужу, не потускневшей за все те годы, проведенные с ним после его возвращения из мира небытия. – И вот всё это, – она неопределенно машет свободной рукой на лежанку Версо, уютно пристроившуюся у края цветочного сада, – он тоже считает блажью. Но в этом я с ним категорически не согласна. Со звездами и чистым небом над головой засыпать… Не дождавшись окончания фразы, Версо наконец бросает первое, что приходит в голову: – Приятнее? Сиэль сжимает его руку сильнее. – Свободнее. Что-то в её голосе звучит неправильно. Фальшиво, еле заметно даже для него. Отстранившись, мужчина наконец решает взглянуть ей в лицо. Его подруга нервно улыбается ему, морщины, прорезавшиеся за последние годы, подчеркивают прищур чистых зелёных глаз. Она немного наклоняет голову в сторону, ожидая вопроса, который должен был прозвучать многие годы назад. Версо его так никогда и не задал. Его голос падает до шёпота, когда он произносит то, что не должно быть услышано никем другим. – Сиэль. Всё это время я не понимал одной вещи насчет тебя… После возвращения Пьера почему ты не вернула к жизни дочь? Почему вы так и не стали родителями? Сиэль еле слышно выдыхает, аккуратно ступая на скользкую дорожку, ведущую в неизвестное. Ответ даётся ей нелегко, Версо видит это по быстро отведенному в сторону взгляду, по сведённым на миг бровям. – Я… попросила её не делать этого. Намеренно. Сказала, что не хочу детей и никогда не хотела. Пришлось использовать всё своё красноречие. К счастью, она не догадалась. Она ведь даже не в курсе про то, что случилось, когда Эскье… спас меня, – на последних словах Сиэль болезненно морщится, и впервые за долгое время Версо чувствует что-то, отдалённо похожее на сочувствие. – Почему? – вопрос звучит провокационно, а ответ вдруг становится до смешного важным. Сиэль продолжает смотреть в никуда. Её отрешенный взгляд говорит Версо больше, чем все их пустые диалоги на людях за последние годы. – Почему… – повторяет она не спеша, пробуя слово на вкус. Затем не очень уверенно отвечает: – Всё просто: она не Алина. Я вижу это во всех новых детях. В её собственных рисунках. Они… неправильные. Слишком пустые? Возможно, даже чем-то похожие друг на друга? Они временами пугают меня до чёртиков. Версо медленно кивает ей, не сводя долгого взгляда с оробевшего лица женщины напротив, которая только что посмела посягнуть на святое. В отличие от него, Сиэль есть что терять, и выказанная ею храбрость не может не восхищать. Он с самого начала понимал, что мастерства и умения сестры никогда не хватит для того, чтобы вдохнуть настоящую жизнь в Люмьер. Их мать была настоящим гением. За её спиной сотни Холстов, и этот – лишь капля в море, временная и крайне болезненная остановка на долгом творческом пути. Ведь она Та, Что Играет С Чудесами. Отец прекрасно передал её натуру. С этим пониманием попытки его сестры повторить рисунки своей матери казались ему даже в какой-то степени жалкими, хоть он никогда и не делился своими наблюдениями. Ему просто было всё равно. Единственное, что сестра сделала достойно – вернула тех, кто когда-то уже жил здесь до Последнего Гоммажа. Тех, кто с самого начала обладал целостностью, заложенной Алиной. Версо сам берет Сиэль за руку, придавая ей храбрости и безмолвно веля продолжать. Она сжимается под взглядом холодных глаз, ничем не отличающихся от глаз Художницы. – И к тому же… мир всё равно обречен. Когда Маэль уйдет или… или умрет здесь, мы все будем стерты её отцом в тот же момент… – Её голос крепнет, когда она видит подтверждение своих слов во взгляде напротив. – Поэтому для меня имеет значение только я и Пьер. Остаток нашей жизни вдвоем. Приводить третьего в это уравнение жестоко и бессмысленно. – Не могу осуждать тебя за то, – хрипло отвечает мужчина, отпуская её руку и расслабляя напряженные плечи. – Один совет: не говори об этом никому. Даже Пьеру. Или Люнэ. Она умная, она и так всё это понимает. Считая диалог завершённым, Версо вновь устремляет взгляд на Монолит. Диск вечернего солнца уже скрылся за горизонтом, и лишь пара розовых облачков в небе напоминает об ушедшем только что цвете. Сиэль не уходит. Стоит рядом, обхватив себя руками. Наконец, еле слышный шепот достигает его ушей: – Им я не скажу. Но что… что будет… если попросить её больше не рисовать никого нового? Прекратить эту жестокость… Сама эта мысль взрывается у него в сознании, ошпаривая невероятной глупостью, которую только что умудрилась сморозить вслух его старая подруга. Резко повернувшись к ней, он хватает её за плечи, не давая и секунды прийти в себя. – Не вздумай! – горячее шипение у самого лица заставляет её отпрянуть, но Версо держит крепко. – Если хочешь остаться самой собой – не смей этого делать! Не давай ей даже мига на размышление, что тебя что-то не устраивает в её мире! – Хорошо, хорошо… – Сиэль в ужасе взирает на искажённое лицо, на котором она целую вечность не видела настолько ярких эмоций. Наконец освободившись из цепкой хватки, растирая плечи, женщина смотрит на него так, словно впервые рассмотрела его по-настоящему. Его губы кривит болезненный оскал, а огонь в глазах наверняка скоро прожжёт кожу на её лице. Вымолвив лишь огорченное “Ох”, Сиэль… просто кивает своим мыслям, соглашаясь с чем-то невысказанным. С горечью и жалостью отводит взгляд от него, как от тяжело больного, которому уже не помочь. Ну конечно. Она давно про все догадалась, и сейчас лишь подтвердила свои догадки. Манипуляции его сестры по отношению к нему не остались ею незамеченными. Головоломка нового маленького предательства вновь сложилась прямо перед ним. Версо не чувствует обиды: он понимает, что на чаше весов собственное счастье и свободу воли Сиэль ценит гораздо выше, чем страдания своего друга, и она по-своему права. Они все тут эгоисты. Будь у него хоть малейшая возможность, он бы мигом стёр и женщину напротив, и её мужа, и весь этот чертов мир в придачу. Жаль, что последний шанс был упущен давным-давно.***
Сознание затуманено, пытается оградить его от агонии, терзающей тело после ударов её шпаги. Казалось бы, за столько лет битв, смертей и даже пыток можно было привыкнуть к боли. Проблема в том, что её никогда не становится меньше, сколько бы раз он ни умирал. Ему нужно продержаться ещё чуть-чуть. Дойти до мальчика. Забрать его. Просить её милосердия. Умолять прекратить цикл. Умолять, пока хватит сил. Умолять снова и снова. Её слезы капают на его лицо. Сестра касается его так нежно, как только может, словно не её оружие только что пронзало его насквозь, оставляя множество ран, из которых неостановимо вытекает жизнь, превращаясь в белоснежные лепестки Гоммажа. Паника и сводящий с ума страх меняет его голос до неузнаваемости. Он не справился. Он просит снова и снова, ослеплённый ужасом, пока горло не перехватывает болезненным спазмом. Она отвечает ему. Что-то про второй шанс, про жизнь, которую у них украли. И в этот момент он понимает: она не отпустит. Ни сейчас, ни потом. Он бессмысленно повторяет слова, как заведенная игрушка, сломанная в руках жестокой хозяйки: – Мне не нужна эта жизнь... Её лицо понемногу меняется. Она снова спокойна. Она нашла своё решение. – Помоги мне… Помоги… мне... С последним выдохом мир гаснет. И появляется снова.***
Она не Клеа. Не может перерисовать поверх готового рисунка, как старшая. Наверно, если могла бы, это было бы не так отвратительно, как то, что она делает с ним прямо сейчас. Маленькие слабые штрихи, меняющие его поведение, слова, исторгаемые его ртом, чужие мысли, что проносятся в голове и оставляют грязные маслянистые пятна на его собственном рассудке. Первые годы были для неё довольно… хлопотны. Из-за него. Наверно, именно так она и охарактеризовала бы их, если бы он сейчас напрямую спросил её об этом. Именно что хлопотны. Никакого негативного окраса. В её маленьком мире не должно быть места для боли, слез или переживаний. Ведь они все заслужили счастья, не так ли? И все действительно были счастливы. Художницы больше нет, про Ренуара и подавно никто не знает, родные и близкие воссоединились, с опьяняющей их надеждой глядя в светлое будущее, которое никогда не наступит. Версо отсутствовал на всех этих сборищах празднующих горожан, избегал встреч с участниками Экспедиции, даже с Моноко и Эскье. Сестра не настаивала. На тот момент она ещё не стала той, кем является сейчас. Её попытки вдохнуть в него жизнь с помощью разговоров не помогали. Односторонние монологи навевали лишь тоску и апатию. В свое время она не дала нарисованной Алисии даже малейшего шанса, поэтому её рассуждения звучали до мерзкого лицемерно. Он много раз обдумывал план её убийства, но всегда мысленно останавливался на этапе освобождения настоящего Версо. Очевидно, проход к нему мог открыть лишь Художник. Попытки поиска на Континенте ничего не давали. Он уходил в одиночные походы для зачистки зон от оставшихся групп невронов, на деле лишь ища трещины в Холсте, ведущие к его создателю, но ничего не находил. Путей туда словно не существовало. От безысходности он однажды предпринял попытку освободить сестру, молясь в пустоту, чтобы это дало хоть что-то. Это не был вызов на дуэль – лишь предательски вонзённый нож в грудь. Он торопился, стараясь бить как можно чаще и точнее, чтобы поскорее умертвить её тело здесь и отправить за границы Холста в надежде, что Ренуар или Клеа вмешаются и сотрут мир в ту же секунду. Сестра умерла почти мгновенно, но и тех мгновений ему хватило, чтобы запечатлеть её образ в голове для последующих кошмаров. Она хрипела на его руках, харкая кровью и плача, и вскоре её глаза остекленели. На одно мгновение. В следующее крови уже не было, раны исчезли так же быстро, как и появились, и Версо оказался скован по рукам и ногам. Если до этого его существование казалось ему невыносимым, то он жестоко просчитался. Она никак не наказала его физически: это было бы не в стиле милосердной, горячо любящей его сестры. Последующие попытки сопротивления были такими же бессмысленными, как и провалившаяся попытка убийства. Рисунок не может противиться руке чужого художника, который выводит вокруг него рамки, линии и закрашивает ненужные зоны, лишь касаясь тонких границ самого рисунка. Он оказался в ловушке. Вскоре после этого Версо стали замечать на многолюдных собраниях. Сиэль и Люнэ искренне обрадовались ему, считая его долгое пребывание в добровольной изоляции лишь последствиями переживаний из-за борьбы с отцом и матерью. Очевидно, сестра всё представила им именно в таком свете. Именно это он и повторил им сам, не давая повода для сомнений. Обезоруживающая очаровательная улыбка на лице лишь подтверждала сказанное, невербально добавляя, что нынешнее положение вещей его вполне устраивает. Встреча с Эскье стала небольшой отдушиной, а с Моноко, как ни странно, сгустила мрак в душе. Верный друг понял все сразу, но не решался действовать без приказа Версо. Само собой, потом, при личной встрече, он наказал ему ни в коем случае не вмешиваться, хотя это изрядно и расстроило старого жестраля. “Пусть дуется, сколько угодно, – угрюмо рассуждал Версо, – лишь бы в итоге остался собой”. Самой извращённой мерзостью оказалось исполнение старой мечты того, кем он когда-то давно был. Музыка, его утешение и страсть во времена Экспедиций и до них, обратилась очередным пыточным инструментом. Он играл часами, услаждая слух своих друзей мастерским звучанием рояля, пока глубоко в запертой душе всё клокотало от ярости и горя. После очередных репетиций или концертов руки дрожали, лоб покрывался испариной, а желудок против воли выворачивало наизнанку. Всем редким свидетелям в мужской уборной он говорил одно и то же: сильная реакция на волнение, не более. Как-то раз сестра услышала сплетню про это, бродившую среди горожан, и была вне себя от гнева. С тех пор тело его не подводило. По крайней мере, до тех пор, пока он не возвращался в свою городскую квартиру далеко за полночь, часами ранее расточая улыбки на приемах, организованных в его честь. Со временем стало проще. Версо перестал нуждаться в ежедневных штрихах сестры, чтобы поддерживать образ почтенного и всеми уважаемого члена общества. Маска приросла к его лицу так плотно, что даже Многоликий мог бы высказать свое восхищение. Впрочем, лгать и лицемерить он и до этого умел в совершенстве. Прошли годы, прежде чем сестра стала вновь доверять ему. Настолько, что ослабила контроль, низведя его до необходимого ей минимума. Она наконец-то видела его таким, каким желала видеть с самого начала. Дни текли своим чередом, слипаясь в бесконечно тянущийся ком пустых и праздных моментов. Любовь к искусству у него отняли, выжгли изнутри, оставив на её месте лишь уродливый шрам. Стремления к помощи этому миру у него так и не появилось. Жители Люмьера налаживали торговые отношения с жестралями и грандисами, строили новые деревни на Континенте, изобретали невероятные вещи, упрощающие их жизнь. Словом, развлекались перед концом света. Лишь их Экспедиция знала истину. Тяжелее всего это сказалось на Люнэ. Она бросила свои исследования, так и не вышла замуж и в принципе не обременяла себя никем сложнее обычных домашних питомцев, полностью посвятив себя музыке и вину. Но, в отличие от Версо, у неё хотя бы оставалась семья, возвращённая Художницей. Хватало ли ей этого для счастья? Ей, которой завтрашний день был важнее нынешнего? В этом Версо почему-то сомневался. Сестра так и не сообщила Гюставу всю правду. Оно и неудивительно. Он оказался славным парнем, когда Версо с ним познакомился. Настолько славным, что Версо даже пожалел на долю секунды, что когда-то позволил ему умереть. И настолько славным, что, узнав, как на самом деле обстоят дела, вполне мог бы принять сторону Ренуара, чтобы спасти свою Маэль. Конечно, он бы всё равно уже ничего не изменил сейчас, лишь стал бы её новым пленником. Она не могла так рисковать. Версо молчал. Не вставлял палки в колеса. Раз уж эти люди могут быть счастливы только в неведении, то так тому и быть. Ценой за это служит его нежизнь среди них и медленно приближающаяся смерть сестры. Пусть наслаждаются, пока могут. После всего пережитого они заслужили эту передышку. Одна надежда: Ренуар однажды вернется, чтобы забрать ослабшую сестру домой, не дожидаясь её смерти, и подчистит за собой следы. Это будет самый желанный исход.***
Из пучины мелькнувших молнией воспоминаний его вырывают теплые объятия, лицо женщины прячется в складках его костюма. Добрая милая Сиэль, почему тебя создали настолько эмпатичной? В этом мире это сродни проклятью, более страшному, чем чёрствая, полная безразличия душа. Женщина тихо всхлипывает на его груди. Он обнимает её в ответ, медленно поглаживая ладонью тронутые сединой волосы. Очередная душа скорбит по нему, в который уже раз. Это больше, чем может вынести человек за всю свою жизнь. А может, она заодно оплакивает и весь их обреченный мир, и своих нерожденных детей. – Прости, мой друг. Мне на самом деле жаль, – её голос немного дрожит, звучит глухо. – Я знаю. Приятный летний ветерок играет с волосами мужчины, лёгкой плиссированной юбкой женщины, шумит в кронах деревьев, высаженных на мостовой внизу. На вечернем небе выступают мерцающие звёзды, которые вблизи на деле являются просто россыпью яблок, разбросанных Эскье и маленьким Версо сотни лет назад. Взрослый нарисованный Версо не может оторвать от них взгляд, витая мыслями далеко-далеко, там, где ничья рука не сможет до него дотянуться. Скрип кровли. Сиэль в следующую секунду оказывается в двух шагах от него, быстро вытирая тыльной стороной ладони лицо, пытаясь спрятать остатки слез. Безуспешно. – Прошу прощения за вторжение. Сиэль, дорогая, ты плачешь? – девичий тонкий голосок совсем не изменился, хоть и принадлежит женщине, разменявшей в этом мире четвёртый десяток лет. Версо поворачивается к ней, бесстрастно встречая взгляд светло-голубых глаз, устремлённых прямо на него. Алисия. Любимая сестра. Держится статно, слегка задрав подбородок. Такой он её впервые увидел в день, когда она стёрла нарисованную Алисию, его настоящую сестру. Самое ненавистное ему выражение лица, накрепко закрепившееся за ней на все последующие годы. Он надеялся, что хотя бы сегодня не будет почтён её визитом. Что сегодня она будет занята со своим приёмным младшим братом, которому и так отдаёт огромную часть себя и своего свободного времени. Младшим братом, с каждый годом всё больше напоминающим всем вокруг взрослого Версо. Мальчишку зовут иначе, но это ничего не меняет. Ему было по-своему жалко этого ребенка. Кроме притуплённой жалости эмоций к нему он не испытывал. Бедное создание, идущее по его собственным стопам, не более. Даже хуже – бледная копия неумелой художницы от смеси двух Версо, которых она помнила. От настоящего Версо этот ребенок унаследовал гораздо меньше, чем ему самому когда-то дала Алина. Все-таки мать знала своего сына гораздо лучше, чем младшая, судящая по воспоминаниям детства сестрёнка. “Уж он точно её не предаст, – горько усмехался своим мыслям мужчина. – Бесконечная преданность – самое первое, что она из страха смогла бы вложить в него. Осознанно или нет – без разницы“. Тем временем Алисия подходит к Сиэль, с сочувствием подаваясь вперед и заглядывая ей в глаза. – Сиэль, тебя Пьер искал. Вы… – сестра слегка хмурится, бросая быстрый взгляд на Версо. – Вы с Пьером поссорились? – Ох, нет, дорогая, – быстро произносит Сиэль, неосознанно заламывая руки на груди. – Произошла небольшая размолвка, но по моей вине, Пьер ни в чем не виноват. Я такая глупая, сейчас же пойду и поговорю с ним. Всё будет хорошо, обещаю тебе. Алисия какое-то мгновение колеблется, не особо доверяя услышанному. Наконец она обнимает женщину и негромко говорит ей: – Если он сделал что-то не так, не стесняйся, можешь доверить мне всё. Я хочу видеть тебя счастливой. Сиэль бледнеет, что заметно даже на её смуглой коже. Глаза, ищущие спасения, в панике впиваются в Версо, который, скрестив руки на груди, молча стоит рядом. Лишь еле заметно качает головой, пока Алисия не видит. Предупреждение. – Да, конечно, в следующий раз обязательно так и поступлю. Спасибо за поддержку, Маэль, – отстранившись и на прощание чмокнув Алисию в щеку, женщина неспешно удаляется, подобрав юбку. Не показывая, что торопится побыстрее убраться от этого проклятого места. Сестра провожает её взглядом. На пустом лице написана усталость, которую она редко позволяет видеть даже Версо. – Хм. Она боится меня. Это… досадно. – Она просто испугалась твоего резкого появления. Нельзя же так просто подкрадываться к людям. Особенно когда они не ожидают гостей. – Твоя правда, – с лёгкостью подтверждает Алисия. Версо недоверчиво косится в её сторону. – Надо было сначала прокашляться издалека. Легкий смешок в ответ – то, чего она ожидает. Конечно же, он её не подводит. Беседа скользит легко и гладко, касается бытовой рутины, планов развития пригорода, приближающейся даты концерта с новыми композициями, сочинёнными Версо за последнее время. Словом, всего того, о чём он может говорить с ней на автомате, практически не подключая голову, абстрагируясь как можно дальше. Что важнее при создании неидеальной копии? Новые смыслы, поневоле заложенные рукой копирующего художника, или влияние оригинала, с которого она была срисована? Безусловная любовь к членам своей семьи – видение матери, которая вложила в него это своими чернилами и красками, или особое качество настоящего Версо, без раздумий пожертвовавшего собой ради младшей сестры? Как бы вел себя на его месте настоящий Версо? Не изменилось бы его отношение к сестре после её действий? Или он, как реальный человек, стал бы тем, кто рано или поздно возненавидел бы Алисию? Ведь он, в отличие от рисунка, смог бы сам выбрать свой путь… Версо нарисованный не мог ненавидеть Алисию. Вероятно, ненависть сделала бы эти годы проще в ожидания конца, когда Ренуар наконец-то всех сотрёт, но это чувство просто не могло прорасти в его душе. Даже простое принятие её точки зрения противоречило его базовой, заложенной на подкорке сознания потребности в защите сестры. После всего того, что она с ним сделала, его единственным желанием, помимо самоубийства, было спасение её жизни в реальном мире. Невозможность выполнения этого желания тлела в нем все годы и особенно жгла, когда он видел необратимые изменения в ней, которые не мог остановить. Заигрываясь с ролью богини, запутавшейся в собственных воздушных замках и иллюзиях, она все больше отдалялась от самой себя. Временами он видел себя побитым жизнью псом, всё равно прикованным к своим хозяевам нерушимой цепью безусловной верности. У них с Моноко было гораздо больше общего, чем ему казалось до этого. – …Версо? Опять грезишь наяву? Какой был последний вопрос? Версо мысленно выругал себя за то, что позволил себе слишком сильно расслабиться в её присутствии. – Прости, Алисия. Просто слегка задумался. – Маэль, – безапелляционно обрубает сестра. – Когда ты уже наконец запомнишь? – Да, конечно. Маэль, – соглашается он тут же, виновато опуская голову. Маэль умерла там, в гавани, во время Последнего Гоммажа. Алисия унаследовала ее воспоминания и черты характера, не более. Той самой девушки уже давно нет среди живых. Еще одно из наблюдений, которым он никогда не поделится ни с кем из живущих тут. Алисия долго не сводит с него озабоченного взгляда. Сначала эта сцена с Сиэль, явно выбивающаяся из картины её мира, потом его ошибка за ошибкой. Слишком много неправильных случайностей. – Я беспокоюсь за тебя, брат. Тебе нужно немного развеяться с семьей, а не ночевать на крыше, как какому-то бездомному, – она подходит ближе, нежно касается ладонью его заросшей щеки и с любовью заглядывает в глаза. Готовит удар. – Не против остаться с нами сегодня дома? Поучишь Кристофа музыке, ты же знаешь, он в восторге от ваших уроков. У вас как раз есть в запасе несколько часов перед тем, как он отойдет ко сну. Версо молчит. Последние мысли в голове испаряются. Момент ответить вовремя упущен. К черту. Он так отчаянно устал. Устал играть в эти игры, дергаться как марионетка по первому мановению руки кукловода. Не осталось даже сил поддерживать дыхание. Если бы не проклятие бессмертия, лёг бы прямо тут и в тот же момент испустил бы дух. Мир мигает. В следующий момент его губы уже тянет улыбка. Взгляд мужчины теплеет, дыхание восстанавливается. И действительно, к чему торчать тут попусту, теряя драгоценное время? Маэль права, надо было сразу отправляться к семье, как он и собирался часами ранее. – Конечно, сестра. Я как раз размышлял о том, что надо бы навестить младшего брата. С радостью пойду с тобой.
