В море ветер, в море буря...

Море бестолковое, трижды проклятое и ничерта не манящее, что бы там не говорили романтики из песен, книг и телешоу. Сукуна вдыхает запах приближающегося шторма и думает обо всем и ни о чем одновременно. Сопляк неплохо социализировался в местной школе, даже обзавелся лохматым хмурым дружком, что явно имеет что-то личное к количеству воспроизводимых слов в год. Но неплохо машет кулаками. — Мегуми разбил мне нос! — и сказано это было не с печальной интонацией, а наоборот слишком радостной. Это потом уже выяснилось, что грустные глазки с племяшкой друг друга не поняли. Никаких скандалов и разбирательств. Только обеспокоенное кудахтанье классного руководителя и мужик с лицом выражающим примерно «похуй плюс похуй». Тоджи не рвался в друзья товарищи, что было удобно, а сопляки? Сопляки начали крепко дружить и ходить за ручку до школы. Юджи — чрезмерная тактильность и любовь к ближнему своему. Иногда, Рёмен думает, что мир не заслуживает такого ребенка, как мелочь. И что однажды, жестокая реальность разобьет его доброту о скалы. Но не сейчас. На отшибе мира, рядом с морем, трижды проклятым, глубоким и неспокойным, в рыбацкой деревне, можно немного выдохнуть. Люди простые тут, гражданские не жестокие. Подозрительные слегка. — Почирикают и перестанут, — Фушигуро старший как-то небрежно бросил это за пивом в пятницу. И нет. Они с мудилкой не друзья. Но за неимением лучшего и он, как пласт социализации, сойдет. За остальное отвечает Ураумэ за баром. Удаленная работа, вышка пять джи — самое современное, что тут есть. Сукуне проще. И дом содержать в порядке и за мелким приглядывать, и… периодами выходить на рыбалку. Хотя сегодня можно сворачивать удочки. Говорливые чайки перекрикиваются, а вода опасно приобретает серовато-темный оттенок. Барашки волн не столь безобидны. Мелкий накрапывающий дождь, на лобовом стекле выторгованного за гроши пикапа, остаётся россыпь капель. Надо бы вернуться… закинуть удочку со снастями на чердак до улучшения погоды и… Взгляд вырывает среди черных осколков валунов картину, которая не вяжется с общим нагнетающим чувством. Человеческая бледная рука, что бестолково зачерпывает песок, оставляя борозды. Плеск воды и почти затонувший в общей картине болезненный стон. Не то чтобы Рёмен думает дважды, когда перескакивает преграды на пути к тому, кого трижды проклятое море выплюнуло на свет божий в предверии бури. // Подумать стоило. Стоило, когда он увидел смоль волос и почувствовал запах металла крови в воздухе. Стоило подумать и отпрянуть, когда мозг запоздало идентифицировал, что у парня вместо ног… — Давай-ка, Ариэль, — шутки шутками, он подумает об этом позже. Кто знает, наверняка это не… блять, рыбий хвост, а просто аниматорский прикид и парень просто… ободрал ноги под костюмом? Логика рассыпается мелкой галькой под ногами, а чуть прохладные пальцы впиваются в руку. Лаванда заторможенного взгляда и рот, полный не совсем человеческих зубов. Позже. Позже блять. Он подумает об этом позже. — Держись крепче. Ноль осознанности во взгляде напротив и затухающий разум. Местная Ундина отключается на руках, стоит волнам агрессивно достигнуть места, где стоит Сукуна. // Думать стоило в моменте, а не тогда, когда… он буквально сшивал то, что должно быть аниматоским атрибутом, но почему-то кровит до отвращения. Темная крупная чешуя, слишком яркое освещение, а… рыба. Это рыба, мозг, патологически отказывается воспринимать тварь в ванной в разумном ключе, наблюдает за каждым его действием. Едва ли приоткрытые глаза, поверхностное дыхание. С боем проглоченная таблетка аспирина вряд ли звучит, как хороший способ обезбола, но… Это, лучше, чем ничего. — Я просто помогу, — как с собакой. Чем более успокаивающий твой тон, тем меньше агрессии ты получишь в свой адрес, ведь так? С животными же работает? Рыба прищелкивает челюстью и издает слабый невнятный звук на очередном стежке. — Чщщщ. Тише. Ладонь осторожно проходится по чешуйкам, скрытым под неплотным слоем теплой воды. Мелкая дрожь, спрятанное под пологом темных волос лицо и обессиленный выдох. Хвост выглядит достаточно мощным. Почти, как у дельфина. Если что, его новый приятель с легкостью может просто придушить им. Или своими сильными ручищами. Внизу хлопает дверь, а Юджи судя по громкому звуку падения чего-то на пол, швырнул рюкзак с учебниками, на пороге. Что ж. Объяснить ребенку, что временно ванной на втором этаже лучше не пользоваться, будет возможно немного затруднительно. /с другой стороны, если он в свое время объяснил десятилетке, чем занимаются «милые леди» в коротких юбках по вечерам пятницы… наверное, объяснить что у них дома забыл кусок человека с рыбьим рудиментом вместо ног, будет чуточку легче/ // Конечно… сопляк начинает околачиваться рядом с дверью злополучной ванны, как приклеенный. Возможно по причине, что с рыбой интеллект у них на одном уровне. Но это так… Нюансы жизни. Но вот не нюансы. Чем продолжать лечить неведому зверушку? И чем… блять кормить? // …а под конец эта дрянь кинула в него скумбрию, сопровождая это какофонией из шипения и стрекочущих щелчков, которые его — Сукуны — рот не смог воспроизвести даже за миллион. Не йен. Лет. Сукуна потирает пальцами переносицу, чувствуя себя в кольце змеи, что пожирает саму себя. Неведому зверушку в ванной на втором этаже спас и в дом притащил он. Значит и ответственность за хрень с хвостом теперь лежит на нем. Только как помочь тому, кто ведёт себя, как конченная сука, а не Ариэль из мультика, жизнь его мало того что не подготовила, так и не научила. Из всего рациона тритона, тому зашли роллы, но это было позавчера и с тех пор дичь из его ванной нихрена не жрет. Только злобно-злобно зыркает своими фиолетовыми глазками. Есть лёгкие подозрение, что еще одна попытка сближение с мистером рыбой и ужином станет сам Рёмен. Надо прекратить разрешать Юджи заглядывать в ванную на втором этаже. Ундина может быть и мирный к ребёнку, но никто не знает, что будет, если он расценит сопляка, как перспективный завтрак. Придушит ручищами или хвостом и съест до косточки. /десять лет торчать в море, переехать в рыбацкое логово на отшибе «ничего в локации никогде» и получи, и распишись, настоящая, мать его, русалка/ С самым дерьмовым характером. У Сукуны неправильный джек-пот. Попробовать вырыть ему кусок водорослей с мелководья? Ещё надо обработать заживающий плавник… С боку слышно едва уловимое шуршание пакетом с чипсами. И это до ужина… Рёмен смотрит на то как мелочь аккуратно и почти бесшумно, не учитывая откровенный концерт из пыхтения, скрипа стула и надсадного хлопка дверцей шкафа, тянет нетронутую упаковку снеков к себе. — Пацан? — Ну я кусочек. Одну чипсинку. И угощу Гето-сана, ему понравилась пицца вчера, думаю чипсы он тоже оценит, — скороговоркой тараторит Юджи, смотря в душу честными глазами. Гето-сан. Он дал этой хуйне имя. Потрясающе. «Нет, одзи. Ваза разбилась сама. Нет, одзи, я честно не смотрел тот ужастики, но можно поспать с тобой? Одзи, русалка-сан показывает классные фокусы с водой, можно я ещё посижу вместе с ним?». А теперь пицца. И чипсы. Сукуна устало пялится в пространство. То есть свежая скумбрия с рынка идёт на хрен, а пиццу эта дрянь жрет?! Если он швырнет пачку чипов русалке в лицо, будет ли это мелочная месть или уже него остались остатки гордости и он не готов опуститься до уровня мужика с хвостом вместо ног? // — Я лечу твой хвост, — плавник он сшил кое-как, но если присмотреться… никаких воспалений или повреждений не наблюдается. Сукуна ступает к нему, как к дикой собаке. — А ты. Не. Брызгаешься. Рыба-то толковая на самом деле, когда понимает что пришли воду менять позволяет взять себя на руки и переместить в небольшую душевую кабинку. /плещется он под струями лейки, как дите. Заинтересованно подставляет голову, открывает рот и пытается поймать падающую с высоты воду/ С лечением и кормежкой (особенно), временами сложнее. Не дашь же хвостатому уникуму жаропонижающее? Мазь с холодном вызвала негромкое шипение, а в довесок спину окатило еле тёплой водой. Рёмен понимает, что мелочь по уровню интеллекта рыбе заходит куда больше, но Юджи… Сердце щемит от мысли, что клоп вчера полвечера проторчал на кухне, жаря мясо, которое на вкус наверняка было, как тапок из резины. Из интересного, рыбине мясо видимо зашло, потому что в мелкого никакие тарелки и куски еды не прилетели. — Гето-сан сказал, что я переборщил с перцем, но мясо вкусное, — Гето-сан. Удивительно, что сопляк продолжает с завидной регулярностью наведываться к рыбе, а еще получает её какое-никакое расположение… но господи блять боже. Имя, это уже перебор. Хвостатый говнюк явно понимает немного больше собаки. Или дельфина. Очеловечивать создание которое только кусок мужчины и то наполовину, Сукуна не будет. Поможет неведомой зверушке подлечить плавник, погрузит в ночи в пикап и вернёт обратно в среду обитания. Ариэль сучного разлива внимательно, но без явной агрессии следит за каждым шагом Рёмена, пока тот опускается на край ванной. Подшитый плавник выглядит сносно, рыбина даже позволяет устроить его на своих коленях и обработать мазью. Человеческой… Чешуйки в жёлтом убогом свете ванной отливают помесью фиолетового и чёрного, хотя в первые дни казались темно-синими. Надо погуглить, что означает возможная перемена цвета у рыб в природе. В воздухе разливается терпкий аромат трав и чего-то больничного. Так пахло в медотсеке на судне где он служил, когда-то чересчур давние пару лет назад. Плавник под пальцами едва шевелится, а Ундина сложив руки на бортике, уютно склоняет голову на бок и расслабленно наблюдает за действиями Сукуны из-под полога волос. — Можешь же не вести себя, как тварь, когда хочешь, — на грани слышимости резюмирует мужчина, смотря на дорожки вен, что выпуклой рекой оплетают бицепс тритона. — Ещё бы был таким всегда, цены б тебе не было. Ариэль улыбается, умиротворенно, зевает, демонстрируя ряд острых акульев зубов и плавным жестом зачесывает волосы назад. Будто и правда хочет что-то сказать этими магнитными фиолетовыми глазами. — Ладно, принцесска. На сегодня хватит с тебя человеческого внимания. Сукуна опускает тяжесть хвоста в воду. Может ему сырое мясо притащить? Если жареное от мелкого зашло, с таким набором зубов, ему и зайдёт… телятина? Куриные сердечки с рынка? Свет в ванной мигает. Пальцы смыкаются на ручке двери, когда в спину прилетает едва различимое: — Спасибо. // Нервы закипают, как чайник на плите. Свист слышен уже в ушах, он не срывается только потому что не хочет пугать Юджи, но хочет парочку раз приложить головой об стену хвостатого говнюка. Флер очарования окрочательно теряется на стадии: ну, а что мне еще было делать? Ты не выглядишь самым надежным представителем своей рассы. И это в гребанную благодарность, слышите?! Гето-сан. Гето Сугуру. Вполне себе обычное, человеческое имя. Наверное есть документы кого-то с таким же именем, Сукуна не ебет, окей? (Не) разумная Ариэль имеет не только сволочной характер, но и потрясающее умение прикидываться шлангом в нужных и ненужных ситуациях. — Помимо рыбы я был бы не против овощей и мяса. — Будешь выебываться, кормить буду рачками для петушков. И они по итогу обсуждают его сраный рацион. Нет, правда. Рёмен надеется, что ему хорошенько прилетело по голове в тот пред-шторм на причале и все это плод его больного воображения в коме. Конечно, фантазирует он об этом, стоя на кухне и дожаривая для привередливой рыбы телячий стейк с травами. Пусть подавится со своим: ты не умеешь готовить. // — Ты умираешь, — спустя две недели после относительного затишья и какого-никакого примирения и договоренности касательно лечения, резюмирует Ундина. Это не вопрос. Это утверждение. Фиолетовые глазки окидывают его с ног до головы не добрым взглядом, будто ищут следы какого-то неизлечимого заболевания. — Все мы, хвостатый, умираем. Люди называют это старением, — где-то был шампунь, который нравится рыбехе? Поиск по шкафчикам не дает успехов. — Нет, — твердо ловит его за край футболки Урсула. Да чего пристал-то. — Я позабочусь о твоем ребенке в благодарность, но не… не скрывай свое состояние. Тебе явно плохо. Плохо ему только от этого разговора. Когти врезаются ткань оставляя там заметные дырки. Это вообще-то была новая футболка. Но разве до хвостатого мудня донесешь. Это у него свои изъяснения денежных единиц в ракушках, если судить по их диалогу. — Мне не… — Ты теряешь цвет, — как печать из воска на конверте остатков его нервной системы. Запечатайте и отправьте береговой почтой. — Либо ты идешь на нерест, что вряд ли, либо ты умираешь. Цвет? Может рыба и прав, он не умнейший представитель человечества, потому что на то, чтобы понять про что это Ариэль вещает, у него уходят не песчинки минут, а судя по ощущениям, вся пустыня Сахара временной линии. — Теория про нерест мне нравится больше, — уголки губ едва ползут вверх. — И я не умираю, а просто краска смылась. Есть ли в их подводном царстве что-то, что поможет сменить цвет волос? Может глина какая-то? Или… — Я покажу, — ладонь осторожно ложится поверх перепончатых пальцев Ундины, футболка испорчена безнадежно, но было бы неплохо чтобы дырок в ней больше не становилось. Фиолетовый отлив чешуи на руках и плечах, хвост едва заметно колышет воду в ванной. — Если это попытка меня успокоить, то пока она не очень действенная. Себе-то не пизди, хвостатый. А то с таким трогательно перепуганным личиком легко подумать что-то не то. // — Дрянь, — умозаключает Ариэль, когда сует свой красивый нос в миску с краской для волос. Розовая жижа ему не нравится, а на осветлитель, что Сукуна смысл с корней он долго и некрасиво ругался еще полчаса к ряду. — Но пахнет сладко. Есть на глубине что-то… сладкое? Не харибо, которыми мелочь подкармливал Сугуру, нет. Что-то на уровне бобов? Сладкого нута? Мозг никак не сложит два и два, краска оставляет неоново розовые разводы по всей поверхности темного пластика. — Могу и тебя подкрасить, — игривая попытка мазнуть кистью по темному пологу волос проваливается под звуки поистине инфернального шипения. Зрачок у Ундины опасно сужается, а сам весь обращается в гневную кошку, что выцарапает тебе глаза, если ты сделаешь что-то не то. Вода окатывает ноги, а смех клекочет внутри. — Ну нет, так нет. Можно было и не брызгаться. Гето закатывает глаза, тень раздражения и нечто в духе: ты ведешь себя хуже маленького ребенка. И это правда, потому что маленький ребенок смекнул, что если кто-то на половину кусок человека, значит и по мозгам он не рыба хотя бы на какую-то часть. Сукуна же со своими стадиями гнев, торг, принятие затянул до отвращения. Поэтому ему досталась прилетевшая в лицо скумбрия и попытка укусить руку до крови. — Все равно… это странно, — его японский будто кто-то временами пропускает через ии обработку. Сугуру практикует язык, а по ощущениям слишком давно не говорил на нем сложные предложения. — Зачем? Если твои волосы изначально… — Рыжие, — медь, что выдавала его только «ржавым подвалом». Абсолютно беспонтовые завитки чуть ниже пупка, которые сбривались подчистую, стоило только им захватить слишком много территории. Пара его любовников обожали умиленно накручивать их на пальцы. Но это было давно, на службе в стесненной душевой и почти неправда. Особенно в те моменты, когда нужно было зацепиться за что-то и при этом удерживать одну ягодицу отведенной, раскрывая себя напоказ. Насмешка прошлого целует губы, а волосы становятся ярче. Малиновый, уходящий в неон. Смоется через пару заходов в море, пока он будет плавать до обгрызанных временем буйков. — Чтобы украшать себя. Ты ж наверняка вешаешь на себя какие-то цацки? Или волосы обмазываешь рыжей глиной? Или слизью каких-нибудь рыбок? Плеск воды и подтянутый к груди хвост. Ундина смотрит на него с немым интересом ребенка, что раскопал что-то стоящее. Но все еще немного странное для его головы. — Я вешал рыболовную сеть украшенную вашими монетами и кольцами на вход в свой дом, — дом… наверняка слишком громкое слово. — И иногда подбираю цепочки со дна, но никогда не делал что-то напрямую связанное с изменениями своей внешности. Грустно. Ни татушек. Ни крашеных волос. Ни пирсинга. А Ундине подошли бы серьги. Растаманские туннели? В которые просовываешь пальцы и тянешь от скуки. А может и проколотые соски? Носил бы спизженную со дна цепочку на груди. Мысль испуганно отшвыривается и кажется сшибает парочку воспоминаний за дветысячи двадцатый год. В голове на мгновение наступает синий экран смерти. — У тебя на майке розовые потеки, — коготь цепляет ткань снизу, а кошачье внимание напрягает. — А еще пахнешь… испугом. — Шутки про «воняешь слабостью» тоже сегодня будут? Сугуру тянет воздух носом и критично качает головой. Фиолетовый перелив чешуи, кажется даже ярче, чем в последние дни. — Нет. Только твоей краской. И теперь растерянностью. // Трудно притворяться слепым, особенно, когда уже заведомо известно, что эта тактика не сработает. Сукуна потирает переносицу и прижимается спиной к кухонному гарнитуру, смотря в бездонное пространство темной кухни. Только желтый разлив света от лампочек, что освещает островок его полуночного одиночества. Лампы в ванной на втором этаже он заменил. На что-то более приглушенное, Гето пожаловался на светобоязнь. А еще цвет его хвоста стал насыщенно фиалковым, почти, как глаза, которые по ряду причин теперь почти светились в темноте. И весь он из себя… упавшая звезда. Коснись фарфора кожи, обведи блестящие чешуйки и наклонись поближе, чтобы Ундина спела тебе свою сладкую песнь. Гугл любезно просвятил его на тему интересующих его вопросов еще в четверг, поэтому… да, прикидываться недотепой, который выдает: да окей, я без скандала переделаю ужин во второй раз потому что твои вкусовые предпочтения какого-то ляда опять сменились. Не просто какого-то ляда. У него даже соски, кажется, темнее стали. Его клеит русалка. Русалка в период нереста. Где-то должна быть замешана икра или «молоко», но нюанс с тем, что Сугуру не рыба на все сто процентов. Не атлантический блять окунь, у которого выпирает передняя челюсть во время размножения, нет… Он человек, причем на большую часть, чем рыба. Ведомый инстинктами, комфортным положением и видимо трижды проклятой весной в этом году. // Первоначальные попытки закинуть удочку от Гето скорее были милыми? Ну то есть, закутать сопляка в шарф в плюс пятнадцать, баловать его новыми фокусами с водичкой и все эти касания и ласка а-ля заботливая мамашка. Рёмен понял, с первого раза, о его «потомстве» могут позаботиться. Это красноречиво. Глупо, но… он уловил суть с первого раза еще в момент, когда Ундина предложил позаботиться о мелком в период сукуновой «линьки» цвета. А потом в ход пошел флирт направленный на самого Сукуну. Бьющий в умершее по прошлой весне либидо и реанимируя его до филисофского вопроса: а нормально ли мечтать трахнуть кильку? Ладно. Сугуру не килька. Он Ариэль. Но этический вопрос сношения все еще мерцает над головой и далеко не нимбом. — Смотришь так, будто сожрать меня готов, хвостатый, — неловкая попытка свести сексуальное напряжение на нет, выходит плохо, особенно когда взгляд цепляется за… раскрытое углубление, сантиметров на пятнадцать ниже пупка. Прямо среди чешуек, что буквально расступились, демонстрируя… нечто. Отгонять от себя ассоциативный ряд, становится все невыносимее с каждой секундой, пока он сидит на краю собственной вменяемости. — От части, — теплые пальцы, плеск воды и хвост, что весьма одназначно ложится на колени. Плавник почти заживший и магнитное желание провести по нему еще и еще. В целом коснуться, объять ладонями где надо и не… — Как честно, — остается только сглотнуть вязкую слюну и принять ту часть себя, которая еще в подростковом возрасте орала, мол, какая разница что там у человека в штанах? Штанов на Гето и не было, но суть все уловили. — Мы не будем заходить далеко. Это он говорит себе. На всякий случай. Максимум немного потрет рыбке влажную щель, и они разбегуться как в море корабли. Он просто… — Конечно, — сильные руки тянут его шею вниз, а левая нога соскальзывает в неглубокое дно ванной /аллегория на одной ногой в могиле, только до маленькой смерти, ему объективно ближе/. И в этом лживом насквозь «конечно» звучит весь мировой пиздеж. // — Тише… Слова проглатывает плеск воды. Носок промок, вообще-то оба носка, но по колено в воде он только пока одной ногой. Пальцы осторожно проникают во внутрь, влажное нутро, что сокровенно пряталось за рядом темных чешуек. Сугуру шумно втягивает носом воздух и клекочет что-то невообразимое. Одно и то же слово, Сукуна предполагает что это, но догадку подтверждать сейчас не самое жизненно необходимое. Подушечки очерчивают ребристые мокрые стеночки, что ласково сжимаются обнимая. Влага подтекает, хлюпает и звук — сочный, такой мокрый, что в нем можно утопиться. Чужие руки тянут его за ладонь сильнее, вынуждая провалиться буквально по костяшку. — Блять, — как девчонку фистить. Ариэль зажмуривается, такой разнеженный, но все еще жадный, подается бедрами вперед, ерзая, пытаясь продлить приятные ощущения. Влага на ресницах, трепет тени на щеках и легкий румянец. И правда, как девчонка. С этими расплескавшимися по плечам волосами, что частично остались под водой и сейчас будто потеки чернил двигаются вместе с волнами. Микрошторм в просторе крохотной ванной. Губы едва-едва приоткрываются, а стон отражается эхом от кафельных стен. Чуть согнуть пальцы и… В воду его буквально затаскивают под клекот, шипение и рык. Рёмен осознает себя сидящим на чужом хвосте, джинсы впитали влагу и прилипли к ногам. Сугуру что-то снова повторяет, разнуздано и настойчиво, на своем диком языке. — Пять секунд, Ундина, — когти воюют с ширинкой и металлической частью ремня бестолково царапая их и пытаясь дорваться до… — Я сниму. — Пожалуйста. Пожалуйста. Это то, что произносит Сугуру. Как порочно, томно, сирена, что утопит тебя вместе с белой пеной и чувственно подарит поцелуй перед неминуемой кончиной. Миллион раз, на своем языке, подобие молитвы. Вот что он говорил. Вот как он звал. Внутри, за ребрами ломается что-то. Наверное, остатки здравого смысла, битым стеклом, да на дно океана. -… заполни, хочу почувствовать, как ты двигаешься внутри, — щелчок спускового крючка у виска. Ремень летит на плитку с негромким звяканьем, что трещит отголосками моральной дилемы. А правильно ли? Сейчас не время думать об этом. Когда собственная ладонь упирается в кафель позади головы Гето, а в башке наступает сраный вакуум, вот в этот момент Рёмен понимает, что рыба своего добился. И о! Он это отлично знает, когда утягивает в поцелуй. Когда гибкий язык буквально трахает его рот, вылизывает, как во второсортной порнушке. Пальцы путаются в темных волосах, давят на затылок, и не понятно, кто кого сожрать хочет в этом поцелуе. Острые зубы прикусывают нижнюю губу. Металлический привкус расцветает диковинным цветком. Этот момент, стоит поддаться едва-едва вперед и… это работает как с пальцами. Не выходит медлеными плавными толчками, выходит сразу и почти по самые яица, а Сугуру наконец затихает. По крайней мере на своем языке. Никаких молитв, шипения и чертового «пожалуйста», что разбивает вдребезги. Только горячие стенки, что держат внутри, обволакивая и чуть сжимаясь. Будто играясь. — Вот так, — шепот, что тише говора морского спокойствия. Ариэль прячет лицо в изгибе шеи Сукуны и царапает кожу коготками. Плечи, лопатки, почти до самой поясницы… завтра будут видны царапины. // Однажды, когда-то бесконечно давно, где-то в корпусе университета, его бывшая, длинные темные косы и раскосые синие глаза, шептала, что откроет нечто великое. Встретив Сугуру, мелькнула дурацкая мысль, мол, вот оно. И делиться им я ни с кем не буду. Просто помощь, просто плод больного воображения. Море огромное, трижды проклятое, хрен знает что там водится. Русалки, Ктулху по Лавкрафту или сам морской черт. Прячась от всего света и потерявшись в смоли волос, он думает о предсказании, раскиданных картах поверх карты моря и о том, что великое с ним случилось. Теплые руки путешествуют по спине, царапины немного ноют, а под животом мокро. Ундина чересчур спокойный, будто спит, а не глядит из-под опущенных ресниц, выжидая нового раунда, дает прийти в себя. До прихода мелочи из школы еще пара часов. Бедра под ним дрожат и чуть ходят ходуном, а мышцы, что до этого обнимали вялый член и согревали его внутри разгоряченного нутра, едва сжимаются. Что-то… упирается в пупок. Что-то гибкое, склизкое и… Сукуна приподнимается, неловко ища точку опоры, расфорусированно смотря на что-то фаллической формы, фиолетовое, довольно крупное в обхвате с небольшими выступами, будто шипы. Белесая влага подтекает густыми каплями с пика… — Ого, так ты у нас не девчонка, — насмешка пролетает мимо, а Ариэль привычно издает какой-то забавный щелкающий звук и недовольно закатывает глаза. — Если посылаешь меня в эротическое путешествие на это, то я временно воздержусь. Пальцы обхватывают основание русалочьего члена и неспешно ведут импровизированное кольцо вверх-вниз. На пробу. Капли предсемени (молока? Молоки? Кто блять знает, как правильно это называется у рыб такого размера) пачкают ладонь. Нервный выдох в перемешку с порочным стоном. — Боишься, что не помещусь в тебе? — Ундина дразнится, обнимая лицо ладонями, поглаживает большими пальцами скулы, рассыпаясь в довольном поскуливании. Мелкая жемчужная крошка сознания, аметист под водой, он подрагивает, вскидывая бедра выше и пытаясь одновременно насадиться на член внутри. И получить немного ласки снаружи. — Боюсь, что ты слишком любишь быть в принимающей позиции, — обводя пупырышки фиолетового выступа, хрипло резюмирует мужчина. — Хотя сверху ты тоже скачешь славно. Такой сразу старательный. И ненасытный. Ругательство? Похвала? Звонкая трелль и разбитая броня. Новый прилив возбуждения закручивается пружиной внизу живота. Совмещать ритмы до отвращения сложно. А еще хочется ловить каждую реакцию. Микромимику. Взрыв внутреннего космоса. Рапунцель шумно дышит и трется о ладонь послушным мальчиком, пытается провернуть маневр с тем, чтобы вновь опрокинуть Сукуну под себя. Занять ведущую позицию и… — Не так быстро, рыбка. Вжимать его такого вертлявого и разнузданного в дно ванной, как сказка. Сугуру под ним бестолково открывает рот и забавно открывает глаза, мокрые пряди вновь липнут к лицу, никакой элегантности. Только напряженные соски, подрагивающие мышцы живота, нутро, что пульсирует сверхновой. Еще немного, пара движений и он расколется. Рассыпется и будет забавно всхлипывать, царапая спину и бока. Пальцы замирают у головки, стимулируя истекающий семенем кончик. Пара движений. Смазанный поцелуй с привкусом прокушенной губы и крови, сбивчивые фразы. Варварская смесь японского и чего-то не человечески древнего. — Давай, Ариэль. Порадуй зрелищем. В таких случаях, даже просить дважды не нужно. // — Это не долго, — он присаживается на корточки и чуть щелкает сопляка по носу. Юджи недовольно сопит, складывая руки на груди. — Я знаю, что ты уже взрослый и можешь справиться сам, но если что… — У меня есть твой номер телефона, а еще Гето-сан наверху, — Сугуру от скуки открыл для себя кучку скачанных на старый айпад детективов и сейчас лениво зачитывался ими. Проникся исключительно к хонкаку детективам и… кажется определял убийцу по своим критериям, но верно. — Я поужинаю и лягу спать. — И никакого «Человека-червя», — пытаться казаться перед ним суровым самому смешно. Старинный ужастик как-то напугал мелочь до чертиков, и он смешно вибрируя спал неделю под боком у Сукуны, посапывая во сне и вдрагивая от каждого шороха. — Пообещай мне. Юджи недовольно выставляет мизинец вперед: — Обещаю. А ты обещай, что вернешься до полуночи. Смех разъедает губы. — Клянусь. А теперь руки в ноги и делать уроки, пока не слишком темно и… вы с Гето-саном больше не шаритесь по ящикам в ванной. Мелочь недоуменно хлопает глазами, но кивает со всем серьезно напускным видом на который способен. Не то чтобы он против факта развлечения Ариэль с «микрофоном» тот как раз водонепроницаем, а рыбке в нерест и не такое зайдет, но… нюанс в культурной пропасти и искреннем непонимании, зачем эта штука нужна. Так что какие-то жалкие пару дней тому назад, его встретили недоуменный ребенок с вопросом «а как выключить тот массажер для плеч?» и Ундина с крайне заебанным личиком и вселенским раздражением. Включить эту хрень включил, но как выключить не додумался. Зато напряг с этой загадкой сопляка. Рёмен трясет головой и поднимается с насиженного места. Что ж. Он просто смотается с бар к Умэ и поможет ей разгрузить ящики, потому что ее грузчики нахлебались в хлам и сейчас не то чтобы не способны ничего поднять. Они то сами встать с пола не могут. Все будет быстро. // Быстро закручивается часов до одиннадцати вечера, и перетекает полномасштабный шторм. Кто-то из приезжих зевак на берегу снимает огромные злые волны, в прошлом месяце одну из рыбацких лодок разбило о прибрежные скалы. Тачка разъебаная хлам, заводится с третьего раза и то от прикуривателя Умэ, что уперто раздобыла его у кого-то из дальнобоев. Мелкая, неговорливая и упертая. Сукуна ее на свидание как-то позвал по приезде в это захолустье. Нихрена не вышло, но другом детка стала неожиданно хорошим. Надежное плечо и никаких лишних вопросов. Молния разрезает белым росчерком тьму среди непрекращающегося ливня. Раскаты грома такие, что тянут на выстрел. Побережье, что еще днем было теплым и приветливым местом в миг обратилось в кошмар наяву. Дом встречает его теплом, сухостью и приглушенными разгарами стихии за стеклами окон. Аромат разогретого в микроволновке мак-энд-чиз, табуретка рядом с раковиной и старательно перемытая посуда. Телевизор в гостиной выключен, а телефон беспечно забыт на чайном столике вместе с крошками от печенья с арахисом. Мелкие следы чужого присутствия и приоткрытая дверь в спальню, хотя ребенок больше любит когда она плотно прикрыта. Развороченная постель, будто ограбленное гнездо. Не наблюдается ни одной из любимых мягких игрушек, ни подушки, ни тем более покрывала. Еще, неожиданно, куда-то пропала часть вещей и игрушечная палатка из угла комнаты во главе с ночником. Секундная паника смешанная коктейлем с усталостью, по итогу дают сложить пазл в единую картину. Единственный вариант куда мог деться ребенок ведет его красной нитью на этаж выше. И не в собственную комнату. // Аляповатая раскраска ночником стен и потолка ванной в звездное небо. Из фиолетового в синий, с молочными брызгами белых точек. Палатка и след из парочки игрушек, что стоят почти у самой ванной. Ундина поднимает на него расслабленный чуть ленивый взгляд. Неудобная поза, он почти весь корпус вытащил на сушу, склонившись над раскрытыми полами палатки и рефлекторно продолжает… поглаживать сопляка по голове во сне. Мелочь… сплошная котячья нежность. Свернулся под одеялом клубком, обняв дурацкого одноглазого тигра. — Каждый из нас чего-то боится, — голос тихий, на грани слышимости. — А икринки всегда переживают, когда море бушует. Икринки. Сукуна прикусывает щеку изнутри. Кажется… чем-то бесконечно правильным, переплести пальцы с Гето всего на мгновение. Микрожест. Тепло кожи к коже, пульсация дорожек вен под подушечками пальцев. // Небольшая сказка на ночь, чуть приоткрытые глаза и шепот стихии за окном. Рёмен другим бы спиздел, мол, не мальчик дрыхнуть в ванной, с мелочью на руках. Он ищет удобную позу, откидываясь головой на бортик, пока чувствует, как горячие губы прижимаются к выступу шейных позвонков. Ариэль… успокаивает. Шепчет что когда-то давно так же успокаивал двух крох. Крохотных девочек брошенных на произвол судьбы. Девочки, которых Сугуру баюкал на руках в грозу, учил жить, был тем в ком они так нуждались. — Это было до моих ошибок… У тебя не может быть ошибок. Рёмен глотает слова проваливаясь в подобие сна. Убаюканный чужим шепотом и не громким сопением ребенка. // — А икру метать тоже начнешь? — нервный смешок будто бусины по полу. Покахонтас, потрясающее зрелище, нависает сверху, расставляя сильные руки по обе стороны от его плечей. Томный. Такой разнеженный. Будто сон или влажная мечта из фантазий, которые приходят во время долгих вахт в ночи, когда кроме тебя и моря больше никого не существует. Пятый день нереста, а логические вопросы вытекают вместе с его семенем из нежного розового нутра, что проглядывается опухшими от трения краями сквозь лепестки чешуи. — Это не так работает, — уклончивый ответ с подтекстом. Мол, я могу. Но. — Я должен во время соития быть со своим видом. Хотя, будь ты… женской особью. — Будь я женской особью? — улыбка растекается по губам. Рёмен упирается затылком в изголовье ванной. — Будь я девчонкой, то… — От нашего вида рожают, — спокойная констатация факта. Что-то интересное. Из серии: я знаю случаи, но не понимаю смысла. — Полукровкам сложнее, ваш вид… другой. Температура выше. Чаще плоды не приживаются. Плоды. Не икринки. Когти путаются в мокрых розовых прядях. Цветная вода, малиновые капли на белой рубашке. Пора завязывать заходить сюда хоть в чем-то светлом. Гето издает усталый чуть клекочущий звук. Его губы двигаются, а грудь вибрирует. Хвост чуть сдавливает ноги, оборачивая гибкой змей под коленями, голенями и на ложыжках. — Будь ты женщиной, — будто для него разделение на виды по половым признакам чудятся дикими, выдыхает слова Ариэль. — Ты бы визжал и просил не заполнять тебя так глубоко. — Звуки того кто проделывал подобное. — Я знал… кое-кого, — уклончивый ответ, морщинка между бровей. Гибкий член зажатый между их животами. — И слышал то, чего иногда лучше не слышать. Это было давно. И не правда. Смущение проглатывает слова на японском. Сугуру качает головой. — Я расскажу потом. Потом так потом. Рёмену не принципиально. Он выпутывается из хватки хвоста и лишь разводит ноги шире, в пространстве тесной ванной почти акробатический фокус. Подставляясь и расслабленно открывая себя на показ. Коготки скребут змеек тату. Сугуру находит их привлекательными, особенно в моментах, когда будто старается остервенело слизать чернила с кожи. Порок. Жажда. И искры желания, что вместе с водой шелестят в воздухе. — Хочешь проверить сколько сможешь вынести? — Не думаю, Ундина, что ты можешь настолько удивить своим дружком, — игра на грани фола. Нога, перекинутая через край бортика, и собственные пальцы, что обводят анус в попытке растянуть его или хотя бы расслабить. Спойлер: вода дерьмовая смазка. Обещание в каждом действии и тягучий поцелуй, будто сделка между ними двоими. Ладони стискивают плечи, а Гето судя по касаниям старается соединить их ребра вместе. Сростись как единый скелет. — Я мог бы… стать на время таким как ты, — рассуждение вслух, тонкая пищевая пленка логики и что-то спрятанное за этой формой слова. — На год. Мягкий поцелуй в угол челюсти. — Таким… с ногами? — осторожная догадка в сочетании с третьим пальцем внутри, кровь приливает к щекам, а от неудобной позы в раскаряку, сводит голень. — Чем-то еще удивишь, Ариэль? Надеюсь хвост на ноги не приведет к полной немоте или иглам, что… Рассыпчатая галька смеха и фиалковая поволока, едва ли, светящаяся радужка глаз. Крупная рука накрывает запястье, а Гето буквально трахает Сукуну, его же собственными пальцами. Неспешные чуть хаотичные движения, острые зубы в миллиметре от кожи. Помни о том, кого подпустил настолько близко, Рёмен Сукуна. — Никакой пропажи голоса и прочего, только магия, — тонкий коготь обводит ободок растянутых мышц. — Год на суше, если выберу продлить эффект, останусь на земле навсегда. Простая арифметика водной магии, а мозгом все равно не понять. Смазанное: убери руку, — приправленное заботой и легкой ноткой нетерпения. Сугуру демонстративно собирает белые капли предсемени с головки и растирает их между пальцами, прежде чем погрузить их под воду и размазать не успевшие раствориться остатки по сжимающейся дырке. Попытка подкрутить бедра проваливается, а в кольце рук у огромной рыбы, что рассказывает сказки про магию, оказывается, быть очень хорошо. Мурашки по позвоночнику, вместе с горячим приливом желания. — Но для этого надо быть там… на море, — головка упругая, упирается во вход и замирает, лишь для того, чтобы потом, неспешными толчками погрузится миллиметр за миллиметром во внутрь. — Быть не поврежденным. Скрытое за потоком невысказанной нежности: если все будет хорошо, я мог бы прийти к тебе. Буквально. На своих двоих. Рёмен зажмуривается, позваляя низкому стону вибрировать в груди. Губы дрожат, а внизу живота щекочет приятное чувство наполненности. — И если все условия соблюсти, то смогу, как приличный мальчик сводить тебя на свидание? Сугуру издает неопределенный звук и чуть прикусывает мочку уха, обводит языком ушную раковину, довольно курлыча что-то отдаленно напоминающее по интонации похвалу. — Свидание… это ваши ухаживания в брачный период? Ох, Ариэль. Под веками вспыхивает умирающая звезда, когда внутри, растягивая стеночки кишки, Сукуна буквально чувствует, как гибкий русалочий член внутри него шевелится. Легкая волнообразная вибрация от которой поджимаются яйца, а в голове вырубает свет. — Сватовство? — это игривый тон на ушко. — Я не понимаю. Ты расскажешь мне? — Ага, — язык проходится по губам, а ногти впиваются в широкие плечи. — И обязательно… отведу. // Настойчивая трелль звонка выбивает из полузабытья сна. Ариэль приподнимает голову вслед за ним, такой же сонный и расслабленный. Он едва-едва шевелит хвостом и сбрасывает сонную негу, проводя мокрой ладонью по лицу. Насколько сильно в перспективе оскорбится собственная кровать, если перенести туда временно русалку, и будет ли Сугуру комфортно так долго без контакта с водой? Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Звонок в дверь прожимают с остервенением. — Так и будешь лежать на мне? — сейчас японский звучит из его рта с легким привкусом акцента. Можно наклониться вперед и слизать языком с губ Покахонтас его. Распробовать на вкус и вернуть в поцелуе. — Или все-таки проверишь кто так отчаянно ищет встречи с тобой? — Только если пообещаешь не скучать, — у кого надо, есть ключи от дома. Остальные могут подождать. Выпутываться из горячих объятий отвратительно неправильно. Одежда в раз ощущается тяжелой и мокрой. Выходить встречать нежданного гостя в виде утопленника не тянет. Гето смазывает масляной краской слова на родном языке, разбрызгивая их пятнами по холсту, но интонация передает даже больше, чем может передать хоть один язык мира. В груди что-то неправильно трещит. — Я быстро. Мокрая футболка, джинсы и белье летят на влажный кафель, небольшие лужицы впитываются в остатки сухих островков небрежно скинутой ткани. // — Выглядишь так, будто тебя трахнула невеста Дракулы. Наигранная ленность и скользящий за спину взгляд, ноль хорошего предчувствия. Мудилка к нему в друзья подружки не набивался, а что б так, и явиться посредни дня… явно произошло что-то из ряда вон. — Бабок не дам, даже в долг до завтра, ищи другого лоха, — попытка захлопнуть дверь, проваливается, в момент, когда Фушигуро со всей имеющейся беспардонностью проскальзывает в дом, будто его тут ждали. — Что не понятного в слове «проваливай»? — Чего вибрируешь так? — пакет в чужих руках шуршит, а перелив позвякивания скляночек за шуршащим ужасом не наводит ни на одни логические мысли. — Держи. Для твой рыбки. Холодный пот прошибает до косточки. — Шпингалет сказал, что у вас тут рыба в аквариуме взгрустнула, — как ни в чем не бывало, продолжает здоровяк. И от его «рыба» веет слишком хорошим пониманием. В склянках в пакете плещется флюоресцентная дрянь и какие-то водоросли. — Полей, покорми ее этим. Вдруг получше станет. — А с чего такой поток доброты душевной? Ленивое пожатие плеч и снова этот внимательный взгляд, что останавливается на следах, которыми Рапунцель наградил его шею. — Спасибо еще скажешь, ну или должен будешь, — Тоджи откровенно глядит на лестницу ведущую вверх. — И мой совет, на будущее… морским рыбкам аквариум побольше нужен. Если уж планируешь держать такое дома. Злость вместе с недоумением клекочет в районе груди. Нехорошее предчувствие мешается в коктейль из невысказанных слов. Ручку двери Рёмен дергает сильнее, чем планировал и открывает ее настежь. — Ага, спасибо, — вежливый оскал, показывать зубы не так сложно. — А теперь пиздуй отсюда, пока благие намерения не привели тебя куда не надо. Низкий смешок гуляет меж шрамированных губ, а с языка Тоджи срывается короткое слово, состоящее исключительно из щелчков языком и дребезжащего дельфиньего клёкота. — Так мне остаться? — насмешка в морской зелени глаз напротив. — Или пиздовать? // — Патлатый наверху? А то рыба-паникёр скоро сам на сушу выпрыгнет в поисках своей волосатой дружки, — бесцеремонное насилие над нервами. Тоджи поднимается по лестнице вверх вслед за ним, даже не стараясь быть тихим. А вокруг будто все резко теряет краски, а вопросы копятся. — Не тупи, — коротко брошенное ружьем в руки. — Язык ты узнал, так что и что я из себя представляю тоже наверняка понял. Ты башковитый. А ты мудилка, пьющий в баре по пятницам и клеющий теток за пятьдесят. Ты рыбак, который скидывает сына на лучшего друга тире брокера по скачкам. Ты блять все что угодно, а не кусок рыбы из океана. Но вопрос с языком на повестке дня. Как и ноги, которыми Тоджи ходит по земле. Некстати всплывает загадочное сугурово: люди могут понести от нас. Может горилла такой плод любви? Или тот… кто выбрался на сушу с концами. Обменял хвост на ноги без перспективы когда-нибудь снова дышать под водой. Ноги замирают у двери, из которой он выскользнул парой минут ранее. — Думаешь, что я ему вред причиню? Да? Нет. Возможно, Фушигуро легко уложить на лопатки. Во всяком случае, комплекция у них почти одинаковая. — Если что, с лестницы ты полетишь со свистом. Кем бы ты блять ни был на самом деле, — без угроз. Только констатация факта. Мудилка проглатывает ругательства древности приоткрывая дверь на миллиметр и открывая поганый рот лишь для того, чтобы его окатило водным почти ледяным потоком. А вот шипение и брань идут уже в довесок. Ощущение, что вся около милая встреча пойдет прахом, кажется уже не просто надуманной херней. // Быть посредником между двумя ругающимися на своем блять языке существами — хуже, чем разнимать пьяных матросов от драки. А Сукуна занимался подобным последние полгода своей службы, каждые выходные. Конфликты на корабле были абсолютно ни к чему. Кипение терпения, взъевшийся в момент Сугуру, что растерял ленность на пополам с тихой лаской и ехидство Тоджи, утонувшее в воде, которой его окатило. Из плюсов, пакет с хрен пойми чем был прибран к рукам и явно был чем-то полезен, судя по тому, как Ундина нежно прижимает презент к себе. — Можно хотя бы на японском? — претензия в воздух. Не то чтобы он планирует быть посредником между русалкой и муднем, но… жизнь явно обязывает. — Перед куколкой будешь сам объяснять с кем шпехался весь месяц, пока он на уши поставил и воду, и землю, — яд разливается по тону Фушигуро тонким слоем. — Я блять надеялся, что тебя чайки пожрали… — О меньше проблем было бы с тем, чтобы сношать Сатору мозг?! Кто? — Я был ранен. — А передать информацию? Обратиться в конце концов… — С этим? И без контакта с морской водой? ‐ плавник чуть приподнимается над водой. Хвост, в целом хорошо заживший и злющий взгляд фиолетовых глаз в догонку. — Струсил, что старейшины закончат то, что не закончили? А вот можно с этого места поподробнее. Старейшины. Как интересно. С каждой секундой все больше и больше, как в детективе. С другой стороны… объяснило бы почему Сугуру в целом так долго пригрелся в ванной, рядом с лопухом готовым развесить уши и быть неплохим местом на переждать пиздец. Недоверие скребет немым вопросом горло под чужую брань. — Не поубивайте друг друга, — слова срываются быстрее, чем собственные ноги успевают отвести его за пределы ванной комнаты. Они обсудят все. Как взрослые люди и по взрослому. Но только когда перепалка с гориллой сойдет на нет и в доме их станет хотя бы на одного меньше. // Легко сказать самому себе, мол, я не избегаю его. Не прячусь паскудно за «надо закрыть дверь», «надо встретить мелкого», «тут уроки, ага». Только чужая брошенная фраза не идет из головы, как и реакция Ундины. Злость, негодование, раскрытая грудная клетка. Смотреть можно, но это не для всех. Не заживший шрам на груди и тайна с мудилкой покрытая мраком. Руки сами на автомате заваривают чай, тот идиотский, китайский, который нравится Сугуру, по причине, что по вкусу он напоминает какие-то водоросли из мест где он родился. Дверь ванной скрипит. Аккуратно сложенные пустые склянки на раковине и сложенный втрое пакет. Педант до мозга костей, что ненавидит беспорядок. — Поработаешь ртом? — шутка хило пытается зацепиться хоть за что-то. — Только на этот раз хорошенько, от начала до самого конца. Плавник хвоста, что был неидеально сшит, но выглядел терпимо… после снадобий мудилки смотрятся будто никакой травмы и не было. Рёмен ставит чай на бортик и опускается потурецки рядом. Готовый слушать. В конечном счете, это и он нихера не пытался узнать о том, кто все это время жил с ним под одной крышей. // — Культ? — Думаю, это довольно подходящее слово в вашем языке. Секта? — неуверенно, как в первые дни налаживания контакта, Сугуру заправляет волосы за уши. Грустная улыбка, распробованные на вкус горькие слова. — Ошибки. Я говорил. Все что случилось в тот день исключительно моя вина. Я и пережить встречу с судом не должен был, но выиграл поединок за собственную невиновность. Запрет на создание кумира, ласковые речи, существа возводящие Ариэль в абсолют. — Если выжил, то заслужил прощение, — тонкая грань объяснения. — Второй шанс. Но тогда… — Усталость, травма и потеря крови, — Сукуна зачесывает челку назад, нервный жест. — Волны сами вытолкнули тебя на берег. Неуверенный кивок. — И случился ты. Со своей заботой, непониманием и осторожностью, — рассказ со стороны. — Случился Юджи и его взгляд, которым и ты начал на меня смотреть. Я подумал, что… люди не так плохи? Если слишком долго наблюдать за вами, то можно попробовать после вернуться. Прожить годик как вы. Как те, кто дышит воздухом и ходит на двух ногах. Как те, за кем он вел слежку с близкого расстояния. Как… — Хорошо, Ундина. Уболтал. Мы с сопляком запали тебе в душу, — Ариэль замирает с чашкой в руках. — Кто… кто рыба-паникер? И каким нахуй боком, во всем этом замешан мудила-Тоджи? Сугуру издает звук. Нечто среднее между «ох» и «ты бы знал». Вересковая печаль чего-то глубокого. Пласт лора. Слишком долгая история. Но он хороший рассказчик. Поэтому… они здесь? // Мужчина с сомнительной моралью и женщина, что готова была принять его любым. С ногами или хвостом, какая разница, если он был рядом незримо. Плыл за ее лодкой, пригонял в ее сети мелких рыбешек? Мужчина с сомнительным моральным компасом, что захотел провести год жизни рядом с той в кого был бесконечно влюблен и остался навек. Остался, когда в его руках оказался кричащий сверток. Мальчик с его глазами и чертами лица, что год от года напоминали женщину, что он любил. Он остался, а потом… потом встретил в море того, кто научил его ребенка дышать под водой. Научил быть не только человеком. — Из Сатору вышел хороший учитель, — накрученный на палец локон. Сукуна сидит слишком близко. Щеку холодит бортик ванной. — Он на своих бы не решился никогда, а тут… Годжо за ним как дурак увивался. Даже прошлый год провел рядом, только снова вернулся в воду. Она сильнее. Она сильнее. — Трудно поверить, что Фушигуро умеет любить. — По своему, — глухой смешок. — Он… у него трудная семья. Я понимаю, что причин остаться здесь, чем быть там, у него больше, чем одна любовь на всю жизнь и сын. А у тебя? Дурацкий вопрос. Кто он? Мужик, который по дурости вытащил из плена смерти, выходил, наладил контакт, провел рядом нерест? Кто он? Тот, о чьем ребенке Сугуру заботился в моменты его отсутствия? Кто он? Просто способ понять, как живут люди не на примере Тоджи? Вопросы плавают в чае вместе с лепестками жасмина. Самый главный и невысказанный вопрос витает в воздухе. — Когда ты хочешь вернуться? — обрубок кости вместо слов. — В море? // — Я буду вас навещать, — Сугуру ловит лицо Юджи в ладони. — Каждый раз, как ты будешь приходить на берег. Я обещаю. — Точно?! Сукуна глубоко затягивается сигаретой. Главное не вмешиваться. Самому от себя тошно станет. А то вдруг тоже разревется? Начнет скулить, а эта часть ему нахер не уперлась. Держаться за рыбу он не будет. Не имеет никакого права. Вода сильнее, он сам это сказал. Если уж его дружок паникер на сушу вышел только на год… Мелочь теряется в длинном темном пологе волос, пока Ариэль бережно прижимает его к себе. По настоящему. Такое не сыграешь. Прощание, привязанность. За этим стоит маленькая дружба. В груди неприятно щемит. Ночи стоят душные. Открытый багажник пикапа под брезентом, на всякий случай, чтоб никто не увидел его секрет, что Сукуна повезет к морю. Если свести все разговоры до минимума, то ощущается как первый день появления Ундины в доме. Так же все странно, почти неестественно и сердце колотится на адреналине. Сопляк ныряет в дом, провожая взглядом из окна. И наверняка будет стоять и ждать до второго пришествия. И таскать на море попросит раз в пять чаще. Чтоб тебя, Сугуру Гето. Шорох волн, мягкая лунная дорожка по чуть рябящей поверхности. Звезды, полотно бесконечности и огромная полная луна. Ариэль только нос из укрытия показывает, а уже дышит полной грудью. — Я са… — Сам? До воды ползком на брюхе? — колкость лучшая броня. Но Гето умеет это контрить. Три выстрела из улыбок и все идет прахом. Сукуна подхватывает его так, будто рыбина нихрена не весит. Сильные руки так привычно обнимают плечи, стискивая их и едва царапая когтями. Сам. Хоть попрощаться дай по человечески, основатель скромного морского культа. — Соври мне, что мы еще встретимся, — выходит жалко. Он знает. Унижение перед Ундиной на три секунды. Дальше, как в море корабли. Честность напополам с миллионом причин уйти. И суша его явно не так сильно манит, как море. Рубашка липнет к животу, мелкие волны лижут кожу. Штаны полностью мокрые, упругий хвост едва ли шлепает по бедрам. — Мы еще встретимся, Сукуна Рёмен. И не один раз, — касание к щеке и теплые губы к губам. Сугуру тянет его за собой под воду в этом чертовом приступе магнетизма. И там же отпускает, Оставляя после себя только привкус морской соли. Вода поглощает его уход. // Ванную он отмывает до блеска, пока не перестает ощущаться хотя бы намек на прошлого гостя. Аккуратно собранные фиолетовые чешуйки, окаменевшие будто смола, превратившись в янтарь. Мелочь собирает их все: — Сделаю ожерелье. Или браслет! — к той чешуйке что подарил ему Гето в знак их маленькой «дружбы». Специфичный кулон красовался на шее чуть ли не с первой недели когда рыба торчал с ними. Хочется опять курить. Посидеть в баре под треп мудилки, может позадавать ему интересующие вопросы. Нечто в духе: а давай-ка свою версию. Гето честнее в сто раз, но что там наплетет дурень, даже интересно. Мегуми еще… интересно, проболтается ли рано или поздно лохматыш Юджи о том, кто он такой? Вода с моющим средством отправляется в слив унитаза, кнопка чуть заедает, разобрать бы… и привести в порядок. Бачок подкрутить, а еще кнопку смыва заменить. Может к чертям поменять тут все? Плитку уложить, раковину побольше? Займет руки, заодно. Рёмен поднимается с пола, когда внизу знакомо трещит звонок, топот маленьких ножек, сопляк первый всегда обожает смотреть в глазок, забираясь на высокий стул. — Дверь без меня не открывать. — Я помню, одзи! Смех да и только. Желтые перчатки небрежно скидываются на пол, а дверь, входная, какого-то хуя все-таки скрипит. Вот кого он блин учит? Сопляку вроде не три года и… Радостный неразборчивый выкрик Юджи смешивается со знакомыми успокаивающими интонациями. Такими многообещающими, что в груди все обрывается, будто с корнем. Нет. Не обманывай себя. Это не так работает. Они не в сказке. Они не… Мелочь прячет лицо в густой патоке знакомых темных волос.