Макенахи

                                  ГЛАВА I. Сделка       

«Ибо он покаялся, не стал свидетелем лжи...» Анонимус

      Холод…       Он не просто проникает под кожу. Он будто знает, где ты живой, и специально давит туда.       Голодный, хриплый ветер.       Я стою на коленях уже второй час. Или третий. Трудно считать, когда разум занят только одним: сделать шаг туда, где возврата нет.       Я долго и искренне молился. Кричал. Тихо и вслух. Ночами. Я не вытерпел. Сестра медленно гниёт в реанимации.       Я больше не верю. Ни в Бога. Ни в людей. Но кое-что я ещё умею — торговаться.       Вот я и здесь. На границе. Между горой и небом. Жду демонов из сказок.       Хех, — кажется, я вслух посмеялся. Я опустил голову.       И он пришёл.       Ты слишком долго решался, Самир.       Голос — как вино с гвоздикой и ржавчиной.       Я медленно, чуть весело, улыбнувшись своей внутренней шутке, поднял лицо.       Он стоит, будто был здесь всегда. В нём есть что-то пугающее.       Ростом с меня, только как будто чуть старше — не лицом, а ощущением.       Глаза карие, но не тёплые. В них движение, как у живого огня: живое, умное… чужое.       Плащ тёмный, потрёпанный, без вычурности. Сапоги из чего-то старого, будто из другого века.       Лицо насмешливое, бледное.       Таварек.       Демон. Или нечто древнее, чем само слово «демон».       Он присаживается на валун, словно мы на вокзале, и поезд в ад опаздывает.       Был один такой, — говорит он, ковыряя ногтем в камне, — продавец сувениров в Гайлине.       Ругался матом по-французски, а втихаря продавал проклятые артефакты паломникам. Умный, талантливый. Но слишком суетливый. Через месяц сгорел, как свечка.       Голос был пугающе искажённым — слушать было тяжело… и невозможно оторваться.       Я изучал его с ног до головы. Он был мягок и хрупок телом, но враждовать с ним я бы не рискнул. Он будет опасным врагом.       Я снова опустил голову.       Он смотрит на меня.       А ты… наивный. Усталый. Мне это нравится.       У… условия?       Первое — быстрое убийство. Без причин. Без пафоса. Убиваешь.       Это не «жертва», не «зло». Это мазок. Первый. На твоей новой картине.       Он на секунду замолчал, будто только заметил мою позу.       Я слушаю.       Он продолжил:       Это путь.       Тяжёлый, отвратительный, но честный.       Ты пройдёшь сквозь такие вещи, о которых святые только догадывались во сне. Ты дотронешься до всего, чего боятся.       Он встаёт.       Подходит ко мне. Пахнет солью и железом, как будто он только что вышел из старой битвы.       Будут и другие. Колдуны из разных эпох.       Один жил в Вавилоне, питался песком и человеческой похотью. Умер от рук своей женщины.       Он сделал паузу и посмотрел мне в глаза, и его глаза светились.       Другой хотел стать императором. В итоге убили свои же братья… все вместе. Ты будешь среди них. Это твой выбор. Но путь начнётся отсюда.       С одной смерти.       Он улыбается. Беззлобно. Почти по-человечески.       Поверь мне, Самир…       Если ты выживешь — ты не только спасёшь её.       Ты увидишь то, что спрятано за звёздами.       Я не ответил. Молча кивнул, встал и пошёл спускаться. Устал.       Ещё одно убийство. Надо вернуться домой.       К счастью или несчастью, я наконец-то встретился с ним. Не думал, что древнейшее может быть настолько малым в размерах.       ---       Ничего не меняется.       Я сижу в вагончике на окраине — в старом охотничьем домике, который изредка арендуют под шашлыки или измены.       Вокруг лес. Весна, но деревья чёрные, как будто тоже не спят. На столе — термос с кофе, карабин, дождевик.       И в телефоне — номер, на который я написал три дня назад.       Подставное объявление: будто кто-то продаёт охотничий нож за дёшево. Жертва откликнулась быстро. Любитель снаряги, средних лет, немного жирный.       Простой. Такой, кто не пропадёт сразу. Подумают — уехал. Или потерялся. Кто угодно, но не мёртвый. Не сразу.       Ты решил устроить театр. Приманка, декорации, пауза. Это даже мило, — говорит Таварек внутри меня.       Но ты всё ещё надеешься, что это будет «по-другому». Что ты не такой, как они.       Он усмехается. Не словами. Внутри.       Я молчу.       Я смотрю на свои руки. Они дрожат. Камень в кармане тяжелее, чем должен быть. Мысленно прокручиваю: «Может, всё отменить? Может, это не путь?»       Но голос в голове — тихий, сухой — уже смеётся надо мной.       Лес шуршит ветром. До заката — меньше часа. Он должен скоро приехать.       Челюсть дрожит. Я бывал здесь раньше, ещё до войны. С отцом. С винтовкой и горячим чаем. Тогда всё казалось проще.       Он опоздает на десять минут. Придёт с термосом. Ты предложишь пройти немного вглубь, мол, нож с собой, но показать — при хорошем свете. Он поверит. Ты       выглядишь надёжно. А потом… — демон не заканчивает. Не нужно.       Это будет быстро, — говорю я вслух.       Нет. Это будет навсегда.       После слова «навсегда» моя челюсть начинает дрожать сильнее.       Звук машины. Фары между соснами.       И вот он выходит. Улыбчивый. Чуть осторожный, но не боится. Мы пожимаем руки. Говорим о ножах, о погоде. Он несёт кофе.       Мы идём глубже, подальше от тропинки. Он смеётся над каким-то старым анекдотом. И я тоже. Чуть.       Потом — камень. Резко. В висок. Он падает. Конвульсия.       Я сижу рядом. Смотрю, как он умирает. Не как в кино. Медленно. Тихо. Долго.       Хорошо, — говорит Таварек. — Теперь ты мазнул первый раз. А дальше будет проще. И страшнее.       Но ты уже чувствуешь, да? Как она дышит легче?       Я не знаю. Проще?       Я закопал тело. Глубоко. На Земле одним человеком меньше.       Я сел в машину и поехал.       В голове — образ того мужчины.       ГЛАВА II. Порог       Лжи       Я не спал.       «Я не лгу друг мой, истинно – я лишь добрый наставник» Демон       Он говорил через меня. Сквозь мысли. Сквозь кожу. Иногда — сквозь зеркало.       В ванной я посмотрел на себя и не узнал. Лицо — моё, но взгляд… как будто не я один там был.       Ты хорошо начал, — произнёс он оттуда, откуда не должно было быть звука.       Я не выдержал — кулаком в зеркало. Треск. Кровь на пальцах.       Он засмеялся.       Всегда думал, что вы, люди, особенно хороши в самобичевании. Бьёшь своё лицо, будто я там. Разочарую: я глубже. Я — уже в тебе.       Я сел на край ванны. Дышал.       Он исчез из зеркала. Но его присутствие осталось – словно чья-то тень нависла над мной.       Позже, в комнате, я сел на полу, чертя круг мелом. Как он велел.       Потом углём — странные знаки. Они пульсировали, будто дышали.       Это язык, что был до Вавилона.       Он не описывает — он вырезает. Мир слышит такие слова.       Когда я закончил, стены словно дрогнули. Мебель затрещала. Воздух стал плотнее, как под водой.       Моя тень… встала раньше меня. И посмотрела.       Хорошо. Теперь закрой глаза, — сказал он.       Я закрыл.       И очутился… в чужом теле.       Стоял босиком на горе черепов. Кровь стекала по ногам. В небе висели чужие звёзды, как лампы пыточной камеры.       Вокруг — вой. Но не от боли. От торжества. Я поднял руки — и мир закричал вместе со мной.       Потом — тишина.       Я очнулся на полу. На паркете — трещина. И запах — как после сожжённой истории.       Таварек снова заговорил:       Это был ритуал Открытия. Ты сдвинул ткань. Теперь она тебя помнит.       Он замолчал на миг. Потом добавил:       Впрочем, есть ещё кое-что. Ты должен знать.       Он появился — нет, вырезался в воздухе, как ожог в ткани мира. Сел рядом. На воздух.       Есть энергия. Не моя. Мирская. Она рождается, когда кто-то ломает себя.       Что это?       Он усмехнулся:       Грех.       Он ткнул в меня пальцем. Горячим, как металл.       С сегодняшнего дня ты будешь чувствовать их.       Когда кто-то врёт — в груди будет дрожь, как при старте поезда.       Когда кто-то предаёт — сладковатый вкус, как у гнилых фруктов.       А когда кто-то убивает — всплеск вина в венах.       Я молчал.       Но будь осторожен. Это не сила даром. Это сеть.       Чужой грех становится твоим следом. Ты тоже будешь слышен.       Он встал.       Урок окончен. Завтра — сложнее.       И исчез.       Я остался сидеть.       В голове — не боль. Ощущение, как будто внутри меня появился другой желудок. Для чужой гнили.       Во мне уже что-то греется.       И оно улыбается моей улыбкой.       Утром он сказал:       Сегодня полетаем. Надо развеяться.       Я подумал, что это метафора. Типа «поехали на крышу подышать». Оказалось — нет.       Мы были за городом. Лес, ржавый ангар, обугленные следы костра.       Он велел встать в круг, сделать «дыхание расплетения» — я даже не стал спрашивать, что это.       Полёт — это не магия, — сказал он. — Это ошибка в понимании гравитации.       Если ты убеждаешь мир, что тебе падать некуда — он временно соглашается.       «Ничего не понял, но интересно», — подумал я.       Сначала я почувствовал, как тяжесть уходит из ступней. Потом — из живота. Потом как будто я стал дырой. В теле не осталось центра. Только пульсация.       Я поднялся.       Реально. Просто — вверх.       Медленно. Как будто весь я — выдох.       Внизу лес, крыши, старая дорога. Всё маленькое, как в детстве из окна самолёта.       Вот видишь? — голос Таварека был теперь везде. — Слово — это ключ. Ткань — податлива. Главное — не думай о падении.       А кто самые крутые?       Крутые? Есть те, кто сильнее меня. Есть такие, рядом с которыми я — сквозняк.       Например?       Демон страха — самый могущественный. Даже не думай тягаться с ним.       Я уже немного кружился в воздухе. Не быстро — но стабильно.       А ты… ты тогда какой?       Какой грех я представляю? Я — демон лжи.       А ты… ты их боишься, тех сильнейших?       Нет, — усмехнулся. — Я не мешаю им.       И в этот момент меня рвануло вниз.       Без предупреждения. Без причины.       Просто всё исчезло — лёгкость, центр, дыхание. Словно гравитация вспомнила обо мне и решила отыграться.       Я заорал. В небо. Внутрь.       ЭЭЭЭЙ!       Ничего. Только свист ветра. Лицо горит. Вниз, вниз, вниз.       Сбоку — голос. Весёлый:       Да я тут, я тут! Не ори, это сбивает траекторию!       ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?!       Жить, желательно!       ПОМОГИ!       А как я тебе помогу, глупец?       Ветер хлестал по лицу. Звуки сливались. Всё мелькало: дерево, бетон, крыша.       Просто… дыши! Ты пока жив! — крикнул он.       Пока?!       Ну не начинай! Все падают!       И тут — вспышка. Где-то в груди.       Я вспомнил имя. То, что было в ритуале. То, что пахло сталью.       Я произнёс его вслух — прямо в падении.       И меня откинуло в сторону, как рыбу из воды. Всё закружилось.       Я не упал. Просто резко оказался на земле. На боку. Грязный. Живой. С пульсом, как у зверя.       Тишина.       Вот видишь? — раздался голос.       Будешь жить. А ты боялся.       Я лежал. Смеялся. Почти плакал.       Знаешь… — сказал он. —       Некоторые считают, что для полёта нужны крылья.       А на самом деле — достаточно забвения. Забудь, что ты не можешь. И мир согласится.       До следующего раза.       Он замолчал.       Я остался лежать.       Земля подо мной была тёплая.       Как будто приветствовала возвращение своего.       ГЛАВА III. Вспять       Коэльо.       «Любовь сильнее всего, даже времени и пространства» Пауло       Я не собирался приходить. Не сегодня. Не в этом состоянии.       Но ноги сами принесли меня к больнице. Как будто совесть решила — пора.       Коридоры всё те же. Пахнет хлоркой и пластиком. Воздух стоит, как в музее. Я постоял под дверью. Не решался войти. Не решался даже дышать.       Из боковой палаты вышла медсестра — молодая, с потухшими глазами, в красивой служебной форме.       Каримова Ася? — спросила она. Я кивнул.       Сегодня у неё хороший день. Говорят, дыхание ровное, даже посидела немного.       Медсестра улыбнулась, устало.       Иногда… бывают странные откаты.       Я не ответил. Только сжал пальцы в кармане.       Я не зашёл. Не смог. Просто остался стоять в коридоре.       Когда вышел на улицу, в груди клокотало.       То ли вина, то ли злость, то ли остатки того, кто я когда-то был.       Я шёл по переулку, когда плечом задел кого-то. Жёстко. Почти нарочно.       Ты что, урод, не видишь, куда идёшь?! — рявкнул мужик в спортивной куртке.       Что-то щёлкнуло.       Я остановился. Медленно обернулся.       Повтори, — сказал я.       Голос вышел сам. Твёрдый, глухой.       В глазах будто вспыхнуло. Я чувствовал, как что-то в лице меняется.       Он замер.       Эй, брат… всё нормально, я просто… не так сказал…       Повтори, — я сделал шаг вперёд. Был рядом. Почти вплотную.       Всё тело требовало выстрела. Взрыва.       Слушай, ладно… не обижайся, всё в порядке…       Он почти побежал прочь. А я остался.       Долго стоял.       Пальцы дрожали. Челюсть сводило.       Грудь разрывала пульсация, как будто сердце хотело вырваться.       «Ты теперь это и есть, Самир. Гнев», — подумал я.       Я сел прямо на бордюр.       Я стал хуже.       И знал, что это правда.       Через двадцать минут я вошёл в аптеку.       Я не выбирал. Просто брал.       Лекарства. Таблетки. Сиропы. Витамины. Бинты. Всё, что может пригодиться. Всё, что хоть как-то связано с ней.       Девушка за кассой что-то говорила про рецепты. Я молчал. Лишь смотрел так, что она затихла.       Потом — кондитерская.       Я купил всё.       Шоколад, леденцы, мягкие игрушки, цветные коробки с дурацкими зверями.       Я шёл по улице с руками, полными этого добра.       Люди смотрели. Кто-то смеялся. Кто-то косился.       А я думал только об одном:       «Она улыбается? Сейчас? Хоть немного?»       Если да — значит, всё ещё не поздно.       Больница. Я забежал внутрь. Коридоры, лестница. Ворвался в её палату, медсестра чуть не задохнулась от неожиданности.       Я всё поставил рядом с ней.       Вы не можете оставить столько вещей в её пала… — я не дослушал.       Вышел из палаты и направился домой. Были первые успехи.       Прошло много времени с тех пор, как я начал учиться.       Но «учёба» — слово из школы, где ты сидишь за партой, тебя хвалят за успех, и никто не ломает тебе психику, если ты ошибся.       С Тавареком всё иначе. Здесь любая ошибка может быть последней. Он не хвалит. Не утешает.       Иногда, если всё получилось, просто молча кивает.       Моё тело изменилось. Внешне, внутри. Я стал чувствовать тяжесть слов. Некоторые — резонируют. Бьют под рёбра.       И ещё: люди теперь — не только люди.       Они стали звучать.       Кто-то — как звон стекла. Кто-то — как глухая воронка.       Иногда я захожу в метро, и там, в толпе — чёрное пятно, от которого мутит. Потому что грех слишком близко к поверхности.       Чужая злоба обжигает кожу. Чужая вина — как туман в лёгких.       Это называется отголосок, — объяснил Таварек.       Ты не просто чувствуешь. Ты резонируешь.       Это дар, и это яд. Люди привыкли к собственным порокам. А ты теперь — нет.       Мы начали новый цикл тренировок. Он называл это стежками — соединения между реальностью и её отражениями.       Магия — не трюки. Это разговор с миром на его языке.       Мы выжигали символы на камнях. Варили отвары из пепла и ржавчины.       Один раз я должен был ночью стоять в воде по шею и произносить забытое имя. Оно не имело смысла — но когда я шептал его, вода становилась тёплой, потом ледяной, потом просто пропадала.       Как будто я стою в пустоте.       Учись различать, где мир — а где его нервная система, — сказал он.       В один из вечеров мы сидели в старом ангаре, разрисованном изнутри странными символами — не моими, не его.       Они уже были здесь. Таварек рассказывал:       Есть демоны, с которыми я не встречался лично. Но я чувствовал их след. Их дыхание остаётся в местах, как радиация.       Например?       Один жил в зеркале. Его видели только женщины — ночью, когда смотрели на себя долго.       Он шептал им, что они недостаточно красивы, пока они не начали вырезать на себе идеалы.       Он ещё жив?       Нет. Его сожгли верой. Бывает и так.       Сожгли верой… получается, это люди его… того?       Да. Не повезло с эпохой.       Он встал, подошёл к окну. За стеклом — ночь, как смола. Где-то вдалеке мигали огни.       А ты, ты демон лжи, — кивнул я.       Да. Но ты не понял.       Ложь — это не просто обман.       Ложь — это структура всего. Это то, что позволяет видеть форму.       Каждый объект — это ложь. Он не вечен, не един. Он — иллюзия стабильности.       Он обернулся. В его глазах не было ни бликов — только глубина.       Я не лгу, Самир. Я показываю ложь, чтобы ты перестал в неё верить.       А потом — начал творить свою.       ГЛАВА IV. Часы       «Украсьтесь для дня Великого Предстояния!» Книга праведных.       Следующая тренировка была — одна из самых странных.       Мы шли вглубь разрушенного тоннеля.       Он велел мне остановиться.       Закрой глаза. Иди вперёд. Слушай только грешное.       Я шёл. С закрытыми глазами. Пол — влажный. Где-то капала вода. Но это не важно.       Важно — жужжание. Где-то сбоку — ощущение зависти. Жгучей, остервенелой. Я свернул туда.       Дальше — злоба. Грубая, как кулак. Как будто кто-то бил по стене. Ещё дальше — похоть. Она липла к коже, как пар.       Я двигался по этим запахам, этим токам, этим тёмным цветам. Иногда я чувствовал, как вдыхаю грех, и он питает меня, как странный дым. Становится моим топливом.       В какой-то момент я остановился. Всё вокруг замерло. Только тьма.       И вдруг — голос Таварека, очень близко:       Ты нашёл точку. Здесь тонко. Здесь граница. Не шагай дальше, пока не уверен, что умеешь вернуться.       Я открыл глаза.       Передо мной — старая железная дверь. Вроде обычная. Но воздух вокруг неё       дрожал, как от жара. На ней были царапины изнутри. Я не знал, что за ней — но тело знало: за ней что-то просыпается.       Я шагнул назад.       Хорошо, — сказал он. — Ты учишься вовремя останавливаться.       А что за дверью?       Когда-нибудь ты откроешь и узнаешь. Если будешь жив.       Я чувствую, как меняется всё. Я стал магнитом. Я ощущаю, как люди боятся. Как лгут. Как сквозь их доброту сочится гниль. А иногда — наоборот: чувствую в нищем силу, в преступнике — боль, в психе — веру.       Я не знаю, что это делает со мной.       Но знаю одно: я приближаюсь к своей цели, я скоро спасу её.       ---       Сегодня мы идём туда, где воздух знает страх, — сказал Таварек, и не улыбнулся.       Уже два месяца я тренировался с ним. Сначала — дышать неправильно. Потом — говорить на мёртвых языках. Потом — думать так, чтобы самому себе казаться чужим.       Мы прошли через старое поле — густой чертополох тянулся до горизонта, будто земля хотела прятать что-то острое и забытое. Над нами — низкое небо, будто нависшая плита. Тишина. Ни птиц, ни ветра.       Это место закрыто от глаз. Но не от воли, — сказал он. — Здесь стоит храм. Его не видно, пока ты не готов.       Через пару шагов чертополох разошёлся сам. Перед нами — каменный склон. И в нём — вход. Гладкий. Чёрный. Как будто вырезан когтем из самой земли.       Мы вошли.       Внутри — тусклый свет. Стены из чёрного камня, будто обожжённого изнутри. По бокам — колонны, покрытые письменами, шевелящимися, как черви. Под ногами — плиты, от которых веяло старостью и чем-то… живым.       Это храм сна. Здесь спит демон, — шепнул Таварек.       И ты хочешь меня привести сюда… зачем?       Чтобы ты узнал, чего нельзя победить.       Мы прошли длинный зал. Потолок над нами уходил в темноту, как шахта. Вдоль стен       ниши. А в нишах — каменные маски. Каждая была другой. Каждая… смотрела. Я чувствовал это спиной.       Кто это?       Те, кто пришли за ним и не вышли.       Я сглотнул. Даже не подумал спрашивать, зачем мы идём дальше. Путь был ясен — чёрная арка, впереди. А за ней — покои демона.       Но Таварек резко остановился. И его голос впервые звучал… тревожно.       Мы не одни.       Сзади — движение. Я обернулся. Из темноты зала выступили фигуры. Три человека.       Первый — мальчик лет восьми. Глаза абсолютно чёрные. Он ступал босиком, и пол под ним обугливался. На спине — верёвка, привязанная к демону. Без формы.       Сгусток тьмы, шевелящийся, как медуза.       Вторая — женщина в чёрном платке. Лицо — как маска. Ни морщин, ни эмоций. А за ней — высокое существо в броне, сделанной из костей. Без головы. Вместо лица — зеркало.       Третий — старик в алом одеянии, с глазами, выжженными светом. Его демон был внутри — из-под кожи ползали руны.       Они пришли за силой, — сказал Таварек. — Их послали. Или они шли сами. Всё равно.       Мы можем уйти?       Назад — тьма. Вперёд — страх.       Я понял. У нас нет выбора. Только вперёд. К нему.       Мы вошли в покои демона страха.       Это был не зал — а бездна. Воздух исчез. Шаги не звучали. Свет — не отражался. Всё вокруг будто было проглочено. Лишь в центре — исполинская форма, лежащая, свернувшись кольцом. Ни глаз. Ни лица. Только спина, покрытая письменами. Как горный хребет.       Это он. Спящий. Дыхание его было тихим, но каждый вдох вибрировал в костях. Как набат.       Мальчик сзади вдруг заговорил — голосом, не своим по возрасту:       Я требую силы. Откройся. Я избран.       Таварек замер.       Нет… — прошептал он. — Он нас слышит.       Из центра зала донёсся скрип. Каменный, болезненный, как треск позвоночника. Величественная масса в темноте сдвинулась.       Тот, кто спал — проснулся.       И всё изменилось.       Не было взрыва, не было света. Только одно — гравитация. Она вдруг упала на нас. Как будто весь мир усилился в тысячу раз.       Я рухнул. Не упал — вдавился в пол. Лицом в камень. Плечи горели, рёбра сжались. Дышать стало невозможно. Вены вздулись, глаза наполнились кровью.       Я услышал крик женщины — сдавленный, рвущийся. Её демон захлебнулся собственной тенью и исчез. Старик захрипел, пытаясь вытянуть руку — к чему, зачем       никто не знал.       А мальчик…       Он поднялся на шаг, попытался идти к центру.       Я достоин!       Послышалась громкая, издевательская, искажённая и жестокая усмешка.       Ты пришёл с пустыми словами.       Мальчик закричал.       Не от боли. От осознания.       Он больше не мог двигаться. Тело его стало стеклянным, трещины пошли по коже, как по льду.       Ты ничего не знаешь о боли. И всё же жаждешь её?       Мальчик разлетелся.       Не в кровь — в прах. Без взрыва. Без следа. Просто исчез, как иллюзия.       Тишина была страшнее любого звука.       А вы, оставшиеся глупцы, что вы здесь искали у меня дома?       Я корчился на полу, не в силах поднять голову. Только слышал:       Сила — не цель. Сила — это знание, что вы — ничто.       Каменные маски на стенах начали крошиться. Одна за другой. Как будто стыдились смотреть.       Тот, кто не боится — мёртв. Тот, кто жив — боится.       Я хотел кричать. Хотел встать. Не мог.       Таварек рядом тяжело дышал. Он был на коленях, впервые — ниже меня. Его лицо было искажено чем-то… настоящим.       Страхом.       Демон продолжал:       Ты… — он говорил уже мне. — Ты пришёл не один. Ты носишь в себе другого. Лгуна. Ты думал, он защитит тебя?       Пауза. Воздух сгустился.       Пусть он заговорит.       Таварек приподнял голову. Лицо его посерело.       Я здесь, — прошептал. — Мы не хотим битвы.       Тогда слушайте. Я ещё не закончил.       Мы замерли. Храм дрожал.       Мы лежали на камне, как марионетки.       И только голос говорил:       Выступать. Дышать. Поднимать взгляд… без приказа?       Тело отказывалось слушаться. Таварек в моём сознании — тише шелеста.       А потом — я заговорил.       Я… Я…       Я НЕ РАЗРЕШАЛ.       И в следующее мгновение — резкая боль. Словно… язык вырвали.       Мир залился кровью.       Я упал лицом на камень, задыхаясь. Рот — пустой. Только тепло, как будто внутри — расплавленный металл.       Таварек, бледный в сознании, прошептал:       Молчи. Терпи. Он смотрит, но не видит всё.       Секунда. Минута. Вечность.       А потом — пауза.       Тишина, как перед погребением.       Ложь. Ложь была чиста. Красиво. Впервые — не скучно. Ты остаёшься.       И снова — темнота. Не обморок. Переход.       Мы вышвырнуты были наружу, как выдышанные души. На землю. На грязь. На небо, которое больше не казалось родным.       Я лежал. Рот забит кровью. Внутри — пусто.       Таварек сидел рядом, бледный, с дрожащей улыбкой:       Ты ему понравился. Почти. Не до конца.       …       Ничего, — сказал он. — Я вырастил тебе новый язык. Он пока как у младенца, но со временем станет острым.       Я посмотрел на него.       Он усмехнулся:       Ну, разве ты не хотел запомнить эту встречу?       ---       Прошло трое суток с момента встречи с демоном страха. Мы ушли оттуда живыми, но не целыми. Внутри что-то повредилось, как кость после удара — не сразу видно, но болит при движении. Мы не говорили о том, что случилось. Мы вообще мало говорили.       Я тренировался. Руки дрожали, но я всё равно чертил круг. Знаки стали сложнее.       Некоторые теперь — живые. Один из них зашипел, когда я его провёл неправильно, и оставил на полу ожог, будто меткой.       Ночью я видел глаза страха. И его голос — он не звучал, он происходил. Как обрушение шахты.       Я проснулся с рвотой.       Ты не задал ни одного вопроса, — сказал Таварек на четвёртый день. Он сидел на заборе, разглядывая закат, как будто был не демоном, а поэтом на пенсии.       Я не хочу знать, — буркнул я.       Боишься?       Устал.       Он слез, подошёл. Мы стояли на заброшенном складе, крыша звенела от ветра. С деревьев падала чёрная листва, как сгоревшая бумага.       Самир, — сказал он вдруг. — Как ты собираешься её спасать?       Я… — я сбился. — Я думал… ты… ты сказал, ты поможешь.       Я обещал путь. Но не обещал лёгкого пути.       Он подошёл ближе. Смотрел прямо, в лицо. Без обычной своей усмешки.       Ты ни разу не спросил, чем она больна.       Мне всё равно. Главное, чтобы она жила.       Глупость. Ты не спасаешь абстракцию. Ты спасаешь человека. Тело. Душу.       Ладно! — я шагнул вперёд. — ЧЕМ?! Чем она больна?!       Таварек посмотрел на меня с неожиданной усталостью. Словно услышал этот вопрос от тысяч до меня.       Она заражена.       Чем?       Скорее не чем, а от кого.       Я не сразу понял. Он продолжил.       Когда ты был на войне — не только ты вернулся. Что-то пришло с тобой. И её это зацепило. Это не рак. Это не порча.       Говори проще.       У неё болезнь, для исцеления которой требуется эликсир. И не просто зелье. Это очень дорогостоящая субстанция. Она готовится тридцать два года. Без пауз. Без ошибок.       ЧТО?!       Я подошёл, схватил его за ворот.       Ты псих! У меня нет ТРИДЦАТИ ДВУХ лет! У неё их нет!       Он не сопротивлялся. Лишь мягко, как ветер, прошептал:       У неё есть четыре.       Пауза. Мир застыл. В моей голове что-то треснуло.       Что?       Через четыре года она умрёт. Без боли, скорее всего. Просто уйдёт. А ты — останешься. И будешь жить с этим. Или…       Он отошёл. Ветер подхватил пыль.       Или мы найдём способ изменить ход песочных часов.       Ты имеешь в виду…?       Время. Мы должны остановить его. Где-то. Когда-то. На достаточно долго. Чтобы оно не успело её убить.       Я сел. Просто опустился. Земля была холодной. Губы пересохли.       Я не… я не умею…       Научишься. Это то, ради чего ты здесь.       Почему ты мне сразу не сказал?       Потому что ты бы сдался. Или побежал. Или начал торговаться.       Он сел рядом.       Но теперь… у тебя нет выбора.       Мы долго сидели молча.       В небе что-то промелькнуло. Возможно — птица. Возможно — шрам.       Я прошептал:       Я всё равно спасу её.       Я знаю, — сказал демон. И в его голосе не было ни издёвки, ни лжи.       ---       ГЛАВА V. Путь в никуда       «Боишься - не делай, делаешь - не бойся» Чингисхан.       Я уже не знал, какой сейчас месяц.       Мир стал отрывками: ритуал, сон, боль в теле, смех Таварека, снова ритуал.       Иногда я просыпался в новых местах. Иногда — в тех же, но всё выглядело чужим. Он не давал мне привыкать. Говорил: «Тот, кто успокаивается — гниёт».       Прошло больше полугода с момента, когда мы сбежали из храма.       Таварек не спешил говорить, но я знал — он что-то скрывает. Пока не сорвался.       Мы стояли в сухой пещере среди скал — где-то в горах. Пахло озоном и серой.       Я только что закончил вызывать чешуйчатую тварь из другого измерения, и у меня дрожали руки — не от страха, а от усталости.       Он молчал. Смотрел, как я стираю круг мелом, словно это был ритуал смирения. Я вытер пот с лица, медленно выдохнул — и резко повернулся к нему.       Хватит.       Как ты вообще собираешься её спасать?       Он не ответил сразу. Смотрел внимательно. Слишком внимательно. Как будто ждал, когда я задам этот вопрос.       Он прошёлся по пещере. Уткнулся взглядом в потолок, потом — в меня.       А что, если я скажу: никак?       Я шагнул к нему.       Тогда я тебя сейчас зарежу, — сказал я тихо.       Он усмехнулся.       Вот теперь ты похож на того, кто может попытаться.       Он повернулся ко мне лицом. И заговорил другим голосом — более хриплым, без привычной насмешки.       Слушай внимательно. Это не болезнь. Это не рак, не яд, не проклятие. Это то, что нельзя назвать.       Что?       Она умирает от времени.       Что?       От времени. Оно вросло в неё. Слишком много, слишком быстро. Как будто кто-то внутри неё крутит песочные часы в обе стороны.       Тело не справляется. Душа — пытается. Но у неё нет шанса, если мы не вывернем само время наизнанку.       Я молчал.       Он подошёл ближе. Наклонился.       Есть эликсир. Я знаю его.       Он может перезапустить течение времени в теле. Как сбросить поток в одну точку и начать заново.       Но…       Но?       Он варится тридцать два года.       Секунда за секундой. В безвременной камере. Без ошибок. Если перелить его, если встряхнуть — он испаряется.       Я вцепился в волосы. Прошёлся туда-сюда.       У неё есть только четыре года, ты говорил.       Да.       То есть… — я остановился, — единственный способ… это украсть время?       Он кивнул.       Остановить его. Поглотить. Или уйти от него. Ты должен попасть к Часам.       Где они?       За пределами живого мира. За горами сна и лесами, в которых не поют птицы. Они не стоят — они движутся. Их нельзя найти — только достичь.       И путь к ним займёт год.       Тогда у нас только два года на подготовку.       Он снова усмехнулся.       Но в его взгляде появилась усталость. Настоящая.       Я буду ломать тебя. Ты будешь срываться.       Ты скажешь, что ненавидишь меня. Я — скажу, что ты слаб.       И всё это ничего не будет значить, если ты опоздаешь к Часам хотя бы на день.       Если я дойду?       Если дойдёшь — может быть, они тебя впустят.       А если нет?       Он смотрел в сторону.       Тогда… мир закончит начатое. Она умрёт. А ты узнаешь, что бывает, когда теряешь не душу — а её смысл.       Я не спал той ночью. Вообще. Ни секунды.       ---       С этого дня всё изменилось.       Он забрал у меня имя. Сказал: «Оно тебя тормозит».       Я стал «Ученик». Иногда — «Мясо». Иногда — просто «Ты».       Мы тренировались везде.       В подземельях, где воздух вибрировал от шёпота.       На крышах городов, где я должен был стоять на перилах с закрытыми глазами.       В безводных степях, где учился видеть энергию людей — и разрывать связи между их страхами.       Он учил меня не «магии», а тканям.       Всё вокруг — это узор. Если ты научишься видеть его, ты можешь ткать иначе.       Можешь вырезать. Переплести. Или выжечь.       Я спал по три часа. Часто — стоя.       Иногда просыпался с голосами в голове, чужими лицами, песком под кожей.       Однажды я сжёг взглядом сухое дерево.       В другой раз — заморозил целое болото, просто не дыша.       Он не говорил: «Молодец!»       Он просто давал следующий круг.       ---       Мы летели низко — едва над верхушками сосен. Старый маршрут, забытый даже временем. Внизу пульсировали заросшие дома, крыши без стёкол, одинокие колодцы, затянутые паутиной.       Здесь когда-то шли караваны, — сказал Таварек. — А потом… только похоронные песни.       Мы не искали ничего. Просто путь. Но когда пролетали над деревней, случилось невозможное.       Сияние.       Оно взорвалось снизу — не громом, не жаром. Свет.       Вниз! — крикнул Таварек.       Нас швырнуло с чудовищной силой прочь. Как будто сама ткань мира оттолкнула нас, как грязь с белого.       Мы рухнули за деревней, в бурьян. Я едва не сломал рёбра. Таварек лежал рядом. Его тело дымилось, как после ритуального изгнания.       Что… это было? — выдохнул я.       Он встал. Его лицо было побелевшим.       Свет. Не магия. Это… сияние человеческой веры. Он не борется. Он просто верит. И это… невозможно.       Кожа у меня на груди щипала. Ткани вспоминали детство, стыд, грехи. Всё вскрылось. Всё стало… видимым.       Он не защищается. Он светит. И всё, что темно — тает.       И что делать? — спросил я.       Если приблизимся напрямую — умрём. Его свет не делает различий. Он жжёт всё, что не чисто. И он не видит, не знает. Он думает, что просто… молится.       ЧТО делать? — прохрипел я.       Я не могу туда. Меня он убьёт сразу. Ты должен подойти. С земли. Как путник. Просто подойди. Отвлеки его. Один сбой — и сияние исчезнет.       Я кивнул. Сердце било, как в первом бою. Я обошёл деревню по земле. Свет всё ещё бил из храма, как дыхание звезды.       Храм был древним. Каменным. Потрескавшимся. Но целым.       У входа — старик. Он сидел, глядя в небо. Белые глаза. Лицо, как корень.       Господи, защити нас от лжи, от сомнений, от тех, кто несёт тьму в облике надежды…       Я не смел подойти сразу. Я сделал шаг. Потом второй. Медленно. Не скрываясь.       Простите, — сказал я. — Я… потерял путь. Много дней в дороге. Можно ли присесть у вашего порога?       Он замолчал.       Сияние дрогнуло.       Небо стало мягче. Давление спало. Свет не исчез — но остановился.       Я просто человек, — сказал я. — Не ищу зла. Не жду чудес. Только… место, где можно посидеть, отдохнуть.       Я сел у порога. Старик медленно повернул лицо в мою сторону. Не сказал ни слова. Но снова начал молитву. Тихо. Без жара. Без света.       Сияние исчезло.       Таварек стоял вдали. Его силуэт был почти призрачным, но он кивнул. Медленно. Одобрительно.       Я встал. Поклонился старику.       Он не ответил. Но улыбнулся.       Мы ушли. Молча. Через поле, которое уже не светилось. Только трава, ветер и следы.       Но внутри меня остался отпечаток: Свет может убивать.       ---       Прошёл год. Я изменился.       Стал тише. Сильнее.       Иногда замечал, что люди на улицах отворачиваются от моего взгляда.       Но самое страшное — я начал чувствовать чужие грехи. Тяжесть, холод, запах мертвечины.       Я входил в автобус — и сразу знал, кто здесь крал, кто изменял, кто готов убить. Некоторые — горели, как маяки. Другие — были как бездонные ямы.       Иногда я ловил себя на мысли, что наслаждаюсь этим. Как будто это давало мне силу.       Однажды Таварек сказал:       Вот что значит: «не быть человеком».       Ты начинаешь понимать цену боли. А скоро — научишься её взвешивать.       ---       Оставалось меньше года.       Мы уже начали готовить снаряжение.       Искали карту из рёбер древнего чудовища. Готовили сосуд для времени.       Я знал — мы пойдём к Часам.       И, если понадобится, я вырву стрелки голыми руками.       ---       Ночь была тише обычного. Даже ветер казался осторожным.       Мы сидели у древнего кострища — угли старого ритуала ещё хранили жар. Таварек молчал, глядя в темноту, как будто там проносилось нечто, чего я не должен был увидеть.       Завтра начнётся ритуал, — сказал он наконец. — Но перед этим ты должен понять, куда идёшь.       Я смотрел на него. Усталость давила на веки, но внутри ещё было место для вопросов. Один из них не отпускал.       Скажи… что такое Время?       Он усмехнулся. Грустно. Не из высокомерия — как будто отвечал на этот вопрос уже тысячу раз и знал, что ответ ничего не упростит.       Представь душу как поезд. Очень быстрый, сверкающий, неудержимый. Он       рождается — и сразу мчится по рельсам. Жизнь — это рельсы. Ты — машинист своего поезда. Но ты не управляешь направлением. Только скоростью. Только вниманием.       Он бросил в огонь сухую ветку. Искры поднялись, как звёзды.       Часы, к которым мы идём, — не здание. Это двери. Точки на рельсах, где поезд вдруг замедляется. И если ты достаточно готов — ты можешь выйти.       И куда?       Между рельсами.       Он замолчал. Как будто ждал, что я сам пойму.       Там… ничего?       Там — всё. Пространство между рельсами — это Время в чистом виде. Не       нарезанное. Не линейное. Там, где души обитали до рождения. Где ты можешь идти пешком, против всех законов. Где можно найти другого машиниста. Другой поезд. Другую судьбу.       Я сглотнул. В голове завращалось — слишком много.       И моя сестра?       Её поезд повреждён. После войны. Он мчится слишком быстро. Рельсы       искривлены. Если ничего не сделать — она достигнет станции Смерти слишком рано.       Из-за меня?       Из-за того, что ты привёл с собой то, чего не видел.       Он говорил без обвинения. Просто — факт.       Тогда что мне делать?       Выйти из своего поезда у Часов. Спрыгнуть. Войти в Пространство Меж Рельсов. Найти её путь — не сейчас, когда он сломан, а тогда, когда он ещё был цел. И       «перезапустить» его. Словом. Действием. Эликсиром.       Я вспоминал ритуалы. Полёты. Грех, что звучал, как металл в венах.       Всё это… всё, чему ты меня учил… для этого?       Он кивнул.       Ткань, грех, звук, тени, дыхание — всё это способы двигаться в Межрельсовом       Пространстве. Обычное время тебя туда не пустит. Машинист, что забыл, как ходить       погибнет там.       Я не знал, что сказать.       Таварек встал. Протянул руку. В ней — маленький символ, вырезанный на металле.       Добро замедляет поезд. Время становится плотным. Кажется — оно длиннее. Грех       ускоряет. Рельсы прогорают. Всё пролетает мимо.       Он положил символ мне в ладонь.       Ты ускоряешь свой путь — чтобы замедлить её.       Я молчал. Глядя на символ, где что-то дрожало, как если бы металл помнил вечность.       А если я погибну там?       Тогда твоя душа сорвётся с рельсов. И не попадёт на станцию. Смерть — это пересадка. Но самоубийство — это крушение. Душа может остаться навсегда в Межрельсовом. Как обломок. Пустая. Заблудшая.       Есть такие?       Полно. Они скребутся по стенам времени. Иногда ты чувствуешь их, когда просыпаешься в 3:44 ночи и не знаешь, почему. Это они.       Я вдохнул. Медленно.       А долгожители?       Их души были чище. Они знали, как брать Время. Как тянуть рельсы за собой. Как пить из потока. Ты становишься одним из них. По знанию.       Я встал. Мы оба глядели на тьму.       А кто сторожит это пространство?       Он не ответил сразу. Потом сказал тихо:       Существа, у которых нет тел. Которые родились из Времени. Ангел — один из них. Но не единственный.       Тишина.       А если я войду, но не выйду?       Тогда я забуду твоё имя. И мир тоже. Потому что ты станешь потоком. Или ничем.       Он положил руку мне на плечо.       Ты идёшь туда, откуда приходят души. Где начинаются и заканчиваются дороги.       И ставки?       Слишком высоки. Ты ставишь не жизнь. Ты ставишь вечный путь своей души.       Пауза.       Он посмотрел в мои глаза.       А теперь… пора. Ритуал ждёт.       ---       ГЛАВА VI. Часы и Ангелы       

«Не ищи величия - служи великому» Рабиндранат Тагор.

      Мы не выбирали место. Оно выбрало нас.       Огромный кратер посреди мёртвой земли. Небо без солнца. Камни вокруг — как расплавленные кости титанов. Воздух колыхался, будто сам мир задержал дыхание. Здесь когда-то произошло что-то древнее. И, быть может, непрощённое.       Сегодня ты умрёшь, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.       Я не удивился.       Впервые — по-настоящему.       И если ты не вернёшься — я даже не запомню, как тебя звали.       Он щёлкнул пальцами.       Всё исчезло.       Я стоял посреди пустоты. Небо было плоским. Внизу — не было земли. Пространство крутилось.       И только один звук оставался — биение моего сердца.       Потом оно исчезло тоже.       Я не чувствовал тела. Только разум. Но и он начал трескаться.       Я был разбит на образы: воспоминания, боль, запах крови, молитвы, страх, голос матери, огонь, песок, взгляд сестры.       Каждый из них — как гвоздь, вбиваемый в меня изнутри.       Я не мог закричать. Не было горла.       Не мог закрыть глаза. Их не существовало.       Так длилось… долго. Или мгновенно.       Потом — голос.       Ты всё ещё человек. И ты не пройдёшь через время, если останешься таким.       Я не мог ответить. Но знал, что он прав.       Откажись от тела. От имён. От воли. Стань потоком.       Летать — это не размахивать руками. Это перестать быть тяжёлым.       Я снова почувствовал вес.       Он стоял передо мной.       Ветер крутил пепел. Земля под нами трескалась.       Это последнее. Ты готов?       Я кивнул.       Он провёл когтем по воздуху. Пространство открылось, как ткань, вспоротая. За разрезом — что-то искрящееся, неосязаемое.       Войди туда. И стань тем, кто умеет двигаться без времени.       Я шагнул.       Это не было сном.       Это было, как вынырнуть в реке, где течения идут в разные стороны.       Я чувствовал — каждая моя клетка светится, и я больше не плоть. Я — намерение.       Я увидел себя сверху. Потом — сбоку. Потом — вообще перестал быть «собой».       Я научился проходить сквозь камни. Перемещаться между ударами сердца.       Скользить сквозь ночь, не оставляя следа.       Когда я вернулся, он смотрел на меня, как на равного.       Ты научился быть духом, — сказал он.       Но это ещё не полёт. Это — только шаг.       Полёт — это когда ты несёшь с собой волю. Не просто движение, а цель.       Он сделал круг рукой. В воздухе вспыхнули контуры: символы, древние, как свет. Я узнал некоторые. Остальные — почувствовал, будто они всегда были во мне.       Запомни это. Этот узор — ключ к быстрому перемещению. Сквозь реальность.       Используй его — и за час пройдёшь то, на что ушёл бы год. Но…       Я замер.       Один раз в жизни. Один.       Потом узор исчезнет. Мир не терпит дважды.       Мы молчали, глядя в сторону. Там, вдали, начиналась пустота.       За ней — мир, в котором не ходят люди. Где на троне времени сидят Часы.       Я вдохнул. Почувствовал — ветер уже другой. Он знал: мы уходим.       Он повернулся ко мне.       Завтра.       Мы уходим.       Без карт. Без путей. Только с силой, которую ты выковал в себе.       Я кивнул.       И в последний раз взглянул на землю, где я ещё был человеком.       ---       Мы зависли на краю мира.       Под нами небо — не голубое, не звёздное, а сложенное, будто ткань, свёрнутая по спирали. Над нами — бездна высших слоёв реальности, где даже свет теряет направление. Мы стояли на «ступени» — точке разлома, где обычный полёт больше не работает.       Здесь не было горизонта. Пространство дрожало, как водяная гладь, искажённая жаром. Мир вокруг выглядел… неправильно: цвета тускнели, потом — вспыхивали обратной стороной, воздух не слушался дыхания, а время — взглядов.       Таварек завис рядом, его форма пульсировала: то тело, то вихрь, то горящий силуэт. От него исходил не жар — давление. Как будто всё вокруг искало способ не раствориться в его присутствии.       Готов? — его голос был спокоен. Почти будничен. Как будто мы собирались просто перепрыгнуть ручей, а не разорвать свою природу.       Нет, — сказал я честно. — Но хочу.       Он усмехнулся. И кивнул.       Тогда вторая ступень. Внимание — это ключ. Не просто лети — будь. Не двигайся — стань движением. Не верь, что ты человек — забудь, что ты когда-либо им был.       Он протянул мне руку. Я взял её — и сделал шаг. Не вперёд. Вовнутрь.       ---       Скорость не пришла сразу.       Сначала — чувства. Много. Одновременно. Как будто каждая клетка моей сущности получала сигналы из тысяч точек бытия.       Вкус серебра. Звук света. Зрение мысли.       Потом — растяжение. Я перестал быть в одном месте. Части меня тянулись за       Тавареком, части — остались в прошлой точке, где я ещё думал о сестре. Это была не скорость — это было… расширение. Я не двигался. Я становился повсюду.       Только спустя мгновение (или тысячу лет) — я осознал: мы мчимся.       Быстрее света. Быстрее мысли. Быстрее причин.       Вокруг проносились сгоревшие границы мироздания. Видения цивилизаций, которых не существует. Нити судеб. Перегоревшие звёзды.       Вторая ступень скорости ангела.       Она не давала свободы. Она лишала себя. Ты не мог помнить, кто ты, откуда, почему. Только намерение. Только цель.       ---       И тогда — он появился.       Никакого звука. Никакого света. Просто всё — остановилось. Не резко, не с грохотом       а будто мир вспомнил о нём, и решил затаить дыхание.       Перед нами — фигура. Она не была грандиозной. Просто — совершенной.       Юноша. Без возраста. Без пола. Без оружия. Тело, будто вытканное из зари. Простой свет, ни ослепляющий, ни тусклый — абсолютный. Он не сиял — он был.       И вся наша немыслимая скорость — исчезла. Словно кто-то произнёс «Хватит», и это стало законом вселенной.       Он… — начал Таварек, но осёкся.       Я понял — демон не может описать то, что стоит выше даже его знаний.       Я пытался дышать. Не мог.       Ангел не двигался. Он был движением. Он не приближался. Пространство отказывалось отделяться от него.       Идёте к Часам, — сказал он. Голос был как тень слова. Как эхо истин.       Ангел взглянул на меня. И я впервые в жизни не испугался — я осиротел. Его взгляд не ранил. Он обнажал.       Он видел не мои страхи. Он видел всё, чем я мог быть — и чем не стал.       Ты — человек. Он — демон. Почему вы вместе?       Я хотел сказать «ради сестры». Хотел сказать «ради справедливости». Но слова исчезали. Он знал. Он просто хотел, чтобы я ответил.       Потому что путь длиннее боли, — сказал я. — И я не дойду один.       Ангел ничего не сказал. Но я почувствовал — это было услышано.       Он подошёл. Или стал ближе. Не важно. Пространство теперь было подчинено ему. Он протянул руку. Я ждал удара. Я ждал проверки.       Но он просто коснулся моей груди.       И это было хуже любого суда. Это было как суд самим собой — окончательный, безжалостный, честный.       Ты ещё не готов. Но уже не отвернёшься, — сказал он.       Он посмотрел на Таварека.       Ты помогаешь. Ты в опасности.       Демон же не смог выдавить и слова.       Это великое создание долго смотрело на нас. Его тело, лицо и аура показывали абсолютное спокойствие и невероятную мощь. Мы не готовились биться, мы ждали, что он нас помилует, что он отпустит нас. И он отвернулся. На его человеческой спине начали прорастать крылья из света. Из чистого света. Он взлетел и в один миг исчез. Пространство расслабилось — как будто колосс, державший мир, отпустил его.       Мы снова двигались.       Он был из тех, кто слышит Звон Часов, — сказал Таварек. — И не дрожит.       Как он… назывался?       У них нет имён. Они в них не нуждаются.       Я ничего не сказал.       Но я знал. Мы только начали путь. И уже не принадлежали себе.       ---       ГЛАВА VII. Межрельсовое Пространство       «В глубине зимы я наконец узнал, что во мне живёт непобедимое лето»       Альбер Камю.       К концу нашего пути я много думал: «Что же я такого принёс в наш дом, что она так страдает? Неужели это возможно? Это психологическое… моральное заражение? Разве это возможно? Что с ней на самом деле? Бедняжка, я не знаю, что тебя осмелилось коснуться. Я помню, как ты начала впервые говорить, как впервые побежала, как рассказывала мне о своих приключениях в школе: «А этот мальчик… он вообще какой-то плохой. Тебе тоже не нравится этот недоумкий мальчик? Пойду завтра и скажу, что у меня есть большооой Самир, хаха».       Большой Самир. Большой Самир разберётся. Большой Самир не оставит в беде.       Наше быстрейшее путешествие длилось… я не знал, сколько мы так летим.       Начал замечать что-то огромное вдалеке. Это похоже на… плато. Возможно, это и есть те врата в мир времени.       Плато выглядело мёртвым. Ни травы, ни пыли. Только камень, гладкий, как застывшая вода, и дрожь, которую я чувствовал ступнями. Я не знал, как далеко мы шли, сколько времени прошло — иронично — именно перед тем, как увидеть то, что стояло в       центре мира.       Эй, Таварек, скажи, откуда ты всё знаешь? Ты что, в прошлом был здесь?       Нет, — демон странно улыбнулся.       А откуда ты всё знаешь?       По рассказам Величайшего. — Его сверкающие глаза наполнились гордостью и фанатичным блеском.       «Величайший», — подумал я. «Потом спрошу у него, кто это».       Мы приблизились к основанию Часов.       Часы.       Они были не башней, не артефактом. Они были системой. Механизм диаметром с городской квартал. Вросший в землю, будто мир сам породил его как отросток.       Металл — тусклый, с вкраплениями чего-то похожего на стекло, но внутри него шли волны, как по глади воды. В центре — круглая плита, на ней вращались кольца.       Неравномерно. В разные стороны. Некоторые — почти не двигались, будто думали.       И в самом центре — трещина. Вертикальная, узкая. Не дверь. Не щель. Что-то, что казалось болью в структуре самой реальности. Я смотрел на неё и чувствовал, как сердце начинает сбиваться.       Они чувствуют нас, — сказал я.       Таварек стоял рядом. Тихий. Сдержанный. Даже его плащ не колыхался.       И им всё равно, — ответил он.       Я сделал несколько шагов. Воздух плотнел. Будто стал вязким, как если бы сквозь него пробирались те, кого ты не видишь.       Это и есть они? — спросил я. — Те самые Часы?       Это не они. Это их образ. Они не в месте. Они в сути.       Я подошёл к трещине. Свет внутри был неподвижным. Холодным. Он не сиял — он пульсировал. В унисон с чем-то, что шло глубже, чем кровь. Я протянул руку и коснулся металла рядом с разломом.       Словно кто-то вдохнул.       Трещина дёрнулась. Свет внутри вспыхнул. Плита под ногами зазвенела. Я почувствовал, как пальцы ног онемели.       Трещина раскрылась. Не как дверь — как рана. Из трещины вылилась чернота в чистом виде. Внутри — движение.       Ты со мной? — спросил я.       Он не ответил сразу. Его взгляд был направлен не на разлом, а на меня.       Я не пройду дальше первой ступени. Это не моя территория. Но я дойду до края.       Я кивнул. И шагнул внутрь.       ---       Я падал.       Не вниз, не вперёд. Просто — падал, как обрывок смысла в голове умирающего. Меня не било ветром. Меня не вращало. Был только один звук — дрожание костей.       А потом — свет.       Желтоватый. Тусклый, вязкий, как свет от старой лампы в подвале. Он не освещал — он окрашивал всё в туманную безнадёжность. Я не касался земли. Я появился там как ошибка.       Мир был огромен. Необъясним. Пространства не было — были направления. Десятки. Тысячи.       Вокруг меня — движение. Вихри, орбиты, кольца. Миллионы светящихся ядер, каждое — в центре собственной системы. Внутри каждого — душа. Не образы, не люди, не тени — именно души. Сгустки света, сжатые до боли. Каждая — окружена сферой, прозрачной оболочкой, несущейся с невозможной скоростью по изогнутым траекториям.       Я видел, как они мчатся. Не по рельсам, не по линиям. Они двигались, как частицы в ускорителе. Некоторые — шли по спиралям. Некоторые — по кругам. Некоторые — взрывались. Но без звука. Без света. Просто гасли. Как будто мир вздыхал и отпускал их.       Это было не то, что описывал Таварек.       Это не тоннель. Не пустота между жизнями.       Это похоже на атомную систему. Но вместо протонов и нейтронов — судьбы.       Я пытался дышать. И понял, что мир уже знает, что я здесь.       Первая душа промчалась мимо, задев мою тень. Я почувствовал, как мои зубы свело болью. Вторая — почти ударила в грудь. Волна пошла по рёбрам.       Я — инороден.       Они пытались меня сбить. Неосознанно. Или осознанно. Они неслись через меня, будто я должен был исчезнуть, чтобы не мешать потоку. Я уклонялся, изгибался,       приказывал себе растворяться, сжиматься. Один из ядерных потоков прошёл сквозь мою спину — и я на секунду перестал помнить, кто я.       Я увидел первый обломок.       Душа.       Сломанная. Не движущаяся. Она не имела орбиты. Только дрейфовала — медленно, как рана. Рядом с ней — ещё одна. И ещё.       Они не говорили. Не кричали.       Они приближались.       Самоубийцы. Я закричал в пространстве вне течения времени. Они олицетворяли собой величайшую печаль и ужасы мира. Они были заточены и по шею купались в какой-то жидкости, подобии чернил или смолы. Некоторые доставали свои головы и всхлипывали, пытались что-то сказать мне.       Я сразу понял. Это не те, кто просто умер. Это те, кто сорвался. Их орбиты больше не существуют. Только они — обломки, выброшенные в зону между. В их глазах — если это были глаза — плавала мольба и печаль, которую нельзя описать.       Они не касались меня. Только тянулись. Всё ближе. Один приблизился так близко, что я почувствовал: в нём нет даже желания вернуться. Он — внутри крика, в котором живёт вечно.       ЧТО ВАМ НАДО?... НЕ ИДИТЕ, ОСТАНОВИТЕСЬ, ИСЧЕЗНИТЕ!       Они молчали.       И продолжали дрейфовать.       Между ними — другие. Те, кого я не знал. Не души. Не демоны. Что-то… вылепленное из последствий. Существа, вытянутые в длину, как проволока памяти. Они не имели лиц. Подобия червей. Они скользили между душами, как рыбы в пруду из боли. И один из них остановился.       Он замер. И всё вокруг замерло.       Я стоял, дрожа, и смотрел в пустой овал, где должно было быть лицо. Вдруг — вспышка. Не внешняя. Внутри меня. Я вспомнил утро в больнице. Взгляд сестры. И эта вещь… впитала его. Взяла. Сожрала.       Я кричал.       Мир вздрогнул. Я не успевал защищаться от постоянно проносящихся мимо душ.       В тот момент я думал, что конец. Всё. Я не выдержу.       Последний обломок мчался прямо на меня. Я не успел его отбить, не смог, позволил.       Я закрыл глаза и… услышал громкие звуки разрушения, как будто бы дом сносили прямо перед моим лицом.       Таварек. Его появление испугало меня сильнее всего.       Просто — излом пространства. Прорезь в свете. Его шаг — разрез. Его дыхание — команда.       Он схватил меня за плечо и выдернул.       Мы снова были в движении. Уносились, скользили, резали этот бешеный, прекрасный, мёртвый хаос.       ЭТО НЕ ТОННЕЛЬ… НЕ СКАЗОЧНЫЕ ПОЕЗДА, КАК ТЫ ОПИСЫВАЛ! — я говорил,       крича сквозь громкие звуки повсюду. — ЭТО… СТРУКТУРА…       Это — Межрельсовое пространство, как оно есть. Это обитель мук в чистом виде. Это истина.       Я обернулся.       Души-самоубийцы всё ещё плыли за нами. Они не отставали. Не приближались. Просто были. И этого было достаточно.       ПОЧЕМУ… ОНИ… МЕНЯ НЕ ТРОГАЮТ?       Потому что ты ещё жив. Пока ты идёшь — ты их надежда.       Я замер.       Он отпустил моё плечо.       Мы должны найти её. Она близко. Но если ты упадёшь — если остановишься — ты станешь одним из них. Навсегда.       Я… ПОНЯЛ.       Тогда слушай. Не разумом. Слухом. Найди её. Она отличается. Потому что страдает.       Я закрыл глаза. Сосредоточился.       Отличить её структуру посреди всего этого безумия было самым трудным. Но я нашёл её. Я уверен, это она. Я услышал её не ушами.       А ритмом. Глубоким, как удары сердца под водой. Музыка, но не мелодия — пульс движения, в котором было что-то родное. Страдание. Попытка жить, когда всё остальное — умирает.       Я смотрел вниз.       Там, в глубине, среди бесконечного хаоса, система, несравнимая с остальными. Как если бы все остальные души были искрами, а она — светилом. Её ядро было гигантским — в несколько раз больше любого, что я видел. Вокруг — десятки спутников. Маленькие души. Они вращались, как лунные сны. Некоторые вспыхивали, некоторые гасли. Некоторые стремились приблизиться — и отлетали прочь.       Это она, — сказал я.       Говорить было страшно. Всё тело сопротивлялось. Это ядро не должно было быть здесь. Оно было перегретым.       Почему она такая? — спросил я. — Почему её система… растёт?       Таварек долго молчал.       Потому что ты каждый день кормишь её судьбу. Своим грехом. Своей волей. Она держится. И распухает. Но она не выдержит долго.       Мы начали приближаться. Медленно. Обходя внешние потоки, будто подбирались к зверю, который не знает, что он — зверь. Я видел её душу. Не лицо. Просто — сжатую болезнь, пульсирующую в центре системы.       Я вытянул руку вперёд, как будто жест мог что-то значить.       Ещё немного, — прошептал я.       В этот момент всё пошло не так.       Мир — взорвался. Не громом. Скоростью. Нас отбросило. Не назад. Нас просто вытащили, как нитку из ткани. Меня вывернуло. Крик не успел вырваться, потому что не было воздуха, не было тела, не было пространства.       Один миг.       И мы стояли перед Часами.       Снова.       Я упал на колени. В горле — ржавчина. В ушах — звон. Всё внутри дрожало.       Что… что это было?       Таварек выдохнул. Руки тряслись.       Нас выкинули. Вырвали. Как вирус.       ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ? Мы ведь… мы ведь… почти дошли, почти всё получилось. Она была рядом…       Он смотрел на структуру Часов, сжав челюсть.       Её ядро… закольцовано. Само время не даёт к ней прикоснуться. Слишком нестабильно. Оно боится, что ты сломаешь баланс. Её душа — как заноза, она должна исчезнуть. А ты не даёшь.       Я встал.       ТОГДА КАК?       Успокойся. Заткни на минуту свой громкий рот. Я ошибся. Она не заражена временем. Но эликсир всё равно необходим. Теперь мы можем обойтись без времени. Пора возвращаться, Самир.       Я замер.       Мы вернёмся?       Он медленно кивнул.       Но дорога назад — уже не та же. Мы были там, где не должны были быть. Мир… будет сопротивляться.       Мы летели обратно через слой Часов. Сквозь рельсы, души, обломки, сквозь пустоты и искры. Всё менялось. Пространство крошилось, как старая плитка. Я терял ориентацию. Нас разбрасывало. Я чувствовал, как время сопротивляется. Как оно злится.       Что-то не так, — крикнул я.       Таварек скривился.       Мы теряем якорь. Земля — уходит.       Что это значит?       Мы не просто возвращаемся. Мы проваливаемся.       Я открыл глаза.       Вокруг — чистый космос, без планет, без звёзд, без астероидов, без ничего.       «Главное, что мы уже на полпути к спасению. Остальное неважно», — подумал я.       На этот раз я проник в тело Таварека, как дьявол, нашептывающий безумие.       Он ускорялся с невиданной мощью. Я позволил себе не мешать ему своими вопросами. Путь будет длиннейшим.       ---       ГЛАВА VIII. Иная Земля       «Как прекрасна! Я сплю, или глаза мои очарованы!» Юрий Гагарин.       По прибытии в Нюйэн Таварек замедлился. Сбросился до первой ступени. И заговорил.       Там – Врата Синнан. Через неё пройдём, а там и до Аттрактора рукой подать.       Что это за Врата?       Проход в первый мир.       Я замолчал.       Ты ведь помнишь, что ты больше не сможешь так летать?       Конечно, помню.       Ты больше никогда не сможешь попытаться ещё раз. Либо мы её спасли, либо твоей любимой сестре пора думать о вечности.       «Мы её спасли. Точно. Она проживёт долгую и счастливую жизнь», — подумал я.       ---       И правда, после этих врат путь был недолгий. Я даже не заметил, как мы оказались над Землёй. Но привычная Матушка-Земля была другой. Она была больше и… зеленее.       Тебе не кажется, что наш дом как-то изменился?       Возможно, ты прав.       Мы спустились в лес.       Тёплый, влажный воздух. Гигантские папоротники. В небе — ничего знакомого. Только серые, вязкие облака. Вдали — рык. Громкий. Земля вздрогнула.       Я обернулся.       Таварек стоял, уставившись в небо. Его лицо — бледное. Губы дрожали.       Что же...что же это...ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИЗОШЛО? — прорычал я.       Он застыл.       Мы не в своём времени.       Из-за деревьев показался силуэт. Огромный. Тихий. С длинной шеей. Глаза — чёрные, спокойные. Он прошёл мимо, растоптав всё.       Мезозой, — выдохнул демон. — Мы в эре динозавров.       Я рассмеялся.       Тихо. С отчаянием.       А это точно Земля?       Пока да.       Таварек уже шагал куда-то.       Пошли, Ученик. Мир только начал показывать, как он может нас сломать.       И я пошёл.       ---       Мы шли по мезозойской земле. Изувеченная реальность, в которую нас выбросило, была другой. Воздух тяжёлый, влажный. Пахло гнилью и чем-то острым, как перец. Гигантские папоротники размером с дом. Огромные, спокойные тени проплывали вдалеке, сотрясая землю.       Таварек не торопился. Он двигался, будто ждал чего-то.       Здесь нет твоего греха, Ученик, — сказал он однажды. — Здесь нет твоей лжи. Здесь только чистое дыхание смерти и жизни.       Я учился. Это было не похоже ни на что. Я чувствовал, как энергия мира поднимается из земли, как она струится по стволам древних деревьев, как бьётся в жилах гигантских зверей. Я учился становиться ничем, чтобы быть всем. Сливаться с тенью птеродактиля, растворяться в испарениях болота. Я мог часами стоять неподвижно, сливаясь с камнем, пока динозавры проходили мимо, не замечая меня. Их страх пах иначе — не как человеческая трусость, а как инстинкт, чистый, без примесей.       Таварек молчал. Он лишь наблюдал. Иногда, когда я спотыкался, он указывал:       «Слишком человечно. Слишком много мысли».       Я забыл, как выглядел мой дом. Забыл лица людей. Осталась только одна мысль, одна цель — сестра. И в то же время, она тоже стала абстракцией, отдалённым маяком, за которым я шёл, растворяясь в зелёной бесконечности.       Я пытался строить подобие жилища в этом зелёном мире. Сделал себе самодельный нож из костей. Таварек долго смеялся над моими действиями, как над удачным       анекдотом.       Однажды, после недель такого существования, мы вышли к озеру.       Оно было огромным. Тёмным. Идеально спокойным. Поверхность — как зеркало, отражающее серое, вязкое небо. Но оно было не просто тёмным — оно было       древним. От него веяло не холодом, а вечностью. Вода была не просто холодной, она была мёртвой, лишённой любого движения. Вокруг не росло ничего, кроме странных, почти чёрных лишайников, которые, казалось, замедлили время вокруг себя.       Это оно, — голос Таварека был ровным. — Сердце Спящего Времени. Оазис Вечности.       Я подошёл к кромке. Вода была густой, как смола, но прозрачной. В ней не было жизни. Ни рыбы, ни водорослей. Только абсолютная, неподвижная чернота. И       странный, еле уловимый запах — как озон после грозы, смешанный с запахом древней кости.       Теперь что? — спросил я. Мой голос звучал чужим, слишком громким в этой тишине.       Таварек стоял за моей спиной. Близко. Его дыхание было ровным.       Теперь, Ученик, ты поймёшь, что такое эликсир.       Он не шутил. В его голосе не было насмешки, только холодный, стальной факт. Он сделал шаг, оказавшись совсем рядом. Я почувствовал его тень на своей спине. Мир застыл. Воздух вокруг озера загудел. Я замер.       Я… я не понимаю…       Его рука опустилась на моё плечо. Нежно. Но я почувствовал, как вся сила, которую я копил, вся моя нечеловеческая суть, мгновенно испарилась.       Он толкнул.       Резко. Без предупреждения. С силой, невозможной.       Я летел. Визг сорвался с губ, но утонул в гулком, чёрном объёме воды.       Ледяная вода обхватила меня. Она не просто замораживала — она сжимала. Чувство, словно каждая молекула моего тела замирает, а потом распадается. Сознание гасло. Но перед тем, как оно окончательно покинуло меня, я почувствовал, как озеро вокруг меня застывает.       Последнее, что я услышал, был голос Таварека, совсем близко, словно он склонился над замерзающей поверхностью.       Земля слишком живая, слишком динамичная.       Я не мог кричать. Не мог думать. Только последнее, меркнущее сознание — образ сестры, светящийся в этой наступающей пустоте.       Я стал вечностью. «Думаю, он меня убил. Избавился. Использовал. Но зачем?» — мелькнуло в голове.       ---       ГЛАВА IX. Пробуждение       «Проснись, чтобы увидеть правду» Ошо.       Я не чувствовал ничего. Не видел. Не слышал. Была только пустота. Не тьма, не холод, а абсолютное отсутствие чего-либо. Моё сознание не спало – его не существовало. Я был частью вечности, но без ощущения вечности.       Потом… искра.       Не свет. Не звук. Что-то, что резануло через эту пустоту. Словно коготь прочертил по небу.       Воздух. Моё тело. Боль.       Не сразу. Сначала — ощущение. То, что я давно забыл. Вес. Тяжесть. Ощущение кожи, костей. Ритм сердца.       А потом — боль. Она вспыхнула разом, как будто каждая клеточка, замершая на минуту, проснулась одновременно. Невыносимый холод, пронзающий до мозга костей, сменяющийся обжигающим жаром. Судороги, проходящие сквозь всё тело. Я задохнулся. Горло сжалось, но инстинкт выживания, впитанный в Мезозое, был сильнее.       Я открыл глаза. «Я выжил? Это была новая тренировка? Он решил испытать меня?» — мелькнуло в голове.       Надо мной было стекло. Толстое, прозрачное. За ним — белые стены, яркий, стерильный свет. Я щурился, свет ослеплял.       Множество лиц.       Они были человеческими, но такими чужими. Бледные, испуганные, восторженные. В белых халатах. Они шептали. Их голоса были приглушены, я не понимал их языка.       Словно они говорили на совершенно новом, незнакомом наречии. Но я чувствовал их страх. И любопытство.       Я попытался пошевелиться. Тело не слушалось. Но я чувствовал его. И что-то было не так.       Я был огромным.       Мои руки, когда я попытался поднять их, казались колоннами. Мои пальцы — толстыми, как брёвна. Мезозой. Первобытная энергия. Мои кости, мышцы — всё стало плотнее, массивнее.       На моём теле висели лишь лохмотья когда-то плотной одежды. Сапоги, которые должны были быть крепкими, теперь казались нелепыми обрывками кожи на гигантских ступнях. Они растянулись, порвались, но остались частью меня.       Я лежал на огромной, круглой платформе. Вокруг меня — осколки чего-то тёмного и ледяного. Чёрный лёд. Озеро. Оно было со мной. Или то, что от него осталось. Я узнал этот запах — вечность, озон, мёртвая вода.       За стеклом, на огромных экранах, мерцали изображения: панорама Луны, серой, безжизненной. И на одном из них — аномалия. Кусок древней Земли, с застывшим озером, покоящийся среди кратеров. Затем — изображения аппаратов, странно выглядящих машин, приземляющихся рядом. И силуэты людей в белых одеждах, приближающихся ко мне.       Я понял. Они нашли меня. На Луне. И привезли сюда. На Землю.       Голос вырвался из груди, низкий, хриплый. Не слова. Рычание. Я попытался встать.       Платформа заскрипела. Стены затряслись. Лица за стеклом побледнели ещё       сильнее. Охранники, стоявшие в отдалении, в странной броне, навели на меня нечто, что выглядело как оружие.       Я не чувствовал угрозы. Я чувствовал их страх.       Слабый, но отчётливый пульс в этом мире, наполненном чужим грехом и чужой чистотой. Она была здесь. В этом огромном, непонятном будущем. Она была жива.       Моё тело рванулось. Я слегка ударил по стеклу и жестом пытался позвать к себе людей. Наверное, я выгляжу как дикий, гигантский примат.       Я чувствовал, как потоки энергии этого нового мира вливаются в меня, как чужая ложь и чужой грех обжигают кожу.       Самый смелый, парнишка лет двадцати, подошёл и заговорил.       Подождите, он хочет что-то сказать.       Ооорр… хрх… Ася… Аааася…       Вы слышали?! Он может говорить! Возможно, это другой язык… хм… нужно найти полиглота. Нужно записать всё, что он скажет. Это будет настоящим прорывом в науке!!!       «Что же вы говорите? Разве вы не понимаете? Я хочу видеть свою сестру. Разве так сложно это понять?» — думал я.       ---       Мои руки, толщиной с брёвна, легли на стекло, дрожа. Я не мог объяснить. Мой язык – новый, младенческий – не справлялся с тем, что я видел и чувствовал. Учёные за стеклом шептались, их голоса звучали как шум воды.       Он пытается что-то сказать! — воскликнул парень лет двадцати, что подходил ближе всех. Его глаза, хотя и полные научного азарта, не были холодными. В них светилась искра неподдельного любопытства. Это был Кевин, как я потом узнал. Доктор Кевин Торн.       Ася… — прохрипел я, пытаясь вызвать в памяти лицо сестры. — Ассся… Ася! Ася!       Кевин, склонившись к микрофону, пытался перевести мой хриплый голос. «Ася…» — повторил он. «Ася…?»       Я ударил по стеклу. Не сильно, но достаточно, чтобы оно треснуло, а охранники напряглись. Меня обдало волной их страха — сладковатого, почти животного. Но Кевин не отшатнулся. Он просто смотрел на меня, широко раскрыв глаза.       Моя новая природа кричала: «Они лгут! Они прячут! Они хотят только знать!» Я чувствовал, как по жилам бежит грех — не мой. Он был в этом помещении. В их       «научном» любопытстве. В их желании контролировать. И это питало меня.       Я закрыл глаза. Вспомнил Асю. Её смех. Её хрупкость. Внутри меня что-то дёрнулось. И я показал это.       Не словом. Не жестом. Я выпустил волну. Волна, сотканная из чистой, невыносимой тоски. Из боли, из любви. Она ударила по стеклу. Не разбила его. Она прошла сквозь. Как звук.       За стеклом Кевин пошатнулся. Другие учёные отпрянули. Некоторые схватились за головы. Лица их исказились, словно они на мгновение пережили чужую скорбь.       Кевин упал на колени, одной рукой прижимаясь к груди. В его глазах — слёзы. Не от физической боли. От той, что я ему показал. Он смотрел на меня, и в его взгляде больше не было чистого любопытства. Было сострадание. И ужас.       Кевин поднял голову.       Я… я понял… — прохрипел он. — Сестра… он хочет… найти…       Старшая учёная, женщина в строгом костюме, подошла к Кевину.       Доктор Торн, что это было?! Он опасен! Его нужно…       Нет! — Кевин поднялся. — Это не агрессия! Он… он транслирует. Эмоции. Он хочет, чтобы мы нашли его сестру! Пожалуйста, дайте мне время! Он ей поможет! Он сам – воплощение жизненной силы!       В течение следующих нескольких недель Кевин стал моим единственным контактом. Он приходил каждый день. Приносил мне книги, не для чтения, а для того, чтобы я учился чувствовать их энергию. Он говорил со мной часами, медленно, повторяя слова, пока мой новый язык не начал формироваться. Он учил меня названиям       предметов, концепциям этого нового мира. А я, в свою очередь, учился читать его.       Кевин был молод, наивен, но его грех был минимален. Он был чист. Его амбиции не были порочны. Он просто хотел знать. И помогать.       Ася, — повторял я. — Больница… старая…       Кевин просиживал ночи в архивах, в старых базах данных, среди миллионов имён. В этом будущем люди жили дольше, записи хранились тщательнее. И однажды он прибежал, бледный, но с огоньком в глазах.       Самир… Самир, я нашёл! — Он протянул мне фотографию.       Над моей огромной ладонью возникло лицо. Молодое. Хрупкое.       Ася.       Слёзы хлынули из моих глаз. Наконец-то.       Он протянул мне ещё одну фотографию.       Он принёс её сюда, в наш центр два года назад. Всё оборудование, все наши приборы, буквально всё здесь купил он. Какой-то неизвестный бизнесмен из ЮАР.       ХАААААААААААААААААХААХААХААХААААААХ!       Неожиданно мой смех прозвучал искажённо, громко и грубо. Все в центре встали с испуганными лицами. Кевин тоже вздрогнул, но быстро успокоился.       Успокойтесь, парни, он просто… смеётся?!       «Хехе, очень даже представительный африканец вышел из Таварека», — подумал я.       ---       ГЛАВА X. Новый мир       

«В каждом конце - новое начало» Сенека.

      Тааааак… рост 235 сантиметров… ого… а вес… 154 килограмма… да ты настоящий бодибилдер, приятель, всего 8% жира!       Кевин всячески изучал меня, измерял мои показатели. Я был благодарен им.       Асю перевели в мой корпус, в отдельную палату. Её тело было хрупким, словно из пергамента, а кожа – прозрачной, как фарфор. Аппараты поддерживали каждый её вздох, каждый удар сердца. В её глазах не было света, только глубокая, древняя усталость. Она не спала, не была в коме – она просто тихо угасала, растворяясь в воздухе.       Вот твоя цель, Ученик, — раздался голос Таварека. Он стоял у окна палаты,       невидимый для врачей, но ощутимый для меня. Теперь он был в своей привычной,       хотя и слегка бледной, форме. Он не нуждался в маскировке, если не хотел быть увиденным. — Пришло время заплатить.       Заплатить чем? — прохрипел я.       Собой.       Он сделал шаг ближе. Его взгляд не лгал, не насмехался – он был абсолютно прямым.       Когда ты вернулся с войны, ты был пуст. Не просто сломлен, а выжжен дотла. Ты был настолько неживым, что что-то прицепилось к тебе. Не паразит, не проклятие. Пустота. Отголосок того, что живёт в Межрельсовом пространстве. Она не смогла питаться тобой, ты был слишком сухим. И она перекинулась на твою сестру. Она поглощала её жизненную силу, её время, её суть, пытаясь насытиться живым. Она делала её призраком.       Мои огромные кулаки сжались. В груди клокотал гнев.       А озеро? Что ты сделал там?       Озеро Спящего Времени – это не просто вода. Это кристаллизатор. Оно замедлило все процессы в тебе до абсолютного нуля. Оно позволило той Пустоте, что прицепилась к тебе, окончательно кристаллизоваться и быть выжженной чистой       энергией Вечности. Ты не просто выжил. Ты стал той концентрированной жизнью, которая способна выжечь саму пустоту. Ты – живой эликсир.       Я посмотрел на Асю. Ей оставалось несколько недель, может, дней.       Почему ты лгал про время? Про тридцать два года?       Таварек усмехнулся, но беззлобно.       Ты бы не пошёл на это, Самир, если бы знал истину. Ты бы испугался стать       «эликсиром», стал бы искать лёгкий путь, торговаться с каждым демоном. Тебе нужен был стимул, цель. И вера во время была лучшей ложью. К тому же, ты был слишком       громким в своём отчаянии, когда ты вошёл в Межрельсовое пространство. Ты бы не выдержал.       Я кивнул. Боль от тех воспоминаний была ещё свежа. Души-самоубийцы.       Что мне делать?       Подойди к ней. Положи руки. Ты поглощаешь пустоту. Твоя новая суть способна это сделать без вреда для тебя.       Я подошёл к кровати. Ася была так мала под моей огромной тенью. Я осторожно положил руки на её бледные ладони.       Я закрыл глаза.       И почувствовал её. Не просто болезнь, а суть того, что её убивало – голод, холод, бесцельность. Пустота была не злом, а просто бесконечным голодом. Я почувствовал её и поглотил. Моя собственная энергия, та, что текла во мне от Озера Вечности, впитала её. Это была не боль, а скорее, сжатие, как если бы огромный механизм внутри меня завершил цикл.       Дыхание Аси стало ровнее. Ритм её сердца – сильнее. Мониторы вокруг неё, словно ожив, принялись показывать идеальные показатели. Цвет лица её порозовел. Словно сухая земля вдруг напилась воды. Она открыла глаза.       В них впервые за много лет был свет. Она посмотрела на меня.       Самир? — прошептала она, и голос её был почти как прежде.       Я не мог ответить. Просто сжал её руку.       Таварек кивнул, довольный.       ---       Прошло несколько недель. Ася восстанавливалась с невероятной скоростью. Врачи были в шоке, объясняя это «чудесным восстановлением» и «уникальной       регенерацией». Они пытались изучать меня, но Кевин всегда вставал на мою защиту.       Он не подопытный! — говорил он.       Кевин стал для меня окном в этот новый мир. Он учил меня истории, технологиям, социальному устройству. Он объяснял, как работает интернет, как люди общаются, какие у них ценности. Он приносил мне музыку, фильмы, книги. Он видел во мне не чудовище, а человека, пришедшего из другого времени, с другой правдой. Мы часами разговаривали, я учился говорить на их языке, а он – понимать мой, даже если я не произносил ни слова.       Я продолжал чувствовать грех. В этом новом мире, наполненном светом голограмм и бесконечными возможностями, грех никуда не делся. Наоборот, он стал более изощрённым, более сладким. Жадность пульсировала в небоскрёбах, ложь шептала в рекламных объявлениях, предательство скрывалось за улыбками. Но теперь я умел это контролировать. Оно не разрывало меня. Я научился его «переваривать», использовать как некий странный ресурс.       Ася же расцветала. Она была так счастлива, что я вернулся. Она снова смеялась, рассказывала истории, как в детстве. Она была ещё немного наивной, но я видел в ней ту же сильную душу, что и раньше. Её реабилитация требовала много средств: лучшие врачи, оборудование, лекарства.       Ты должен обеспечить ей достойную жизнь, — продолжил Таварек. — Этот мир не живёт молитвами. Он живёт деньгами. И властью. У тебя есть и то, и другое.       Я посмотрел на Асю, спавшую в соседней комнате. Её дыхание было ровным, спокойным. Она заслуживала всего.       Я встал. Взглянул на свои руки. Они были могучими, но не громоздкими. В них чувствовалась не только сила, но и что-то, что было до времени. Моя цель была ясна.       Я найду способ. Я найду, как дать ей всё. И я найду, куда направить эту ярость и эту силу. Этот мир нуждался в ком-то, кто понимает его грех. И я был готов дать ему то, что он просил.       ---       ЭПИЛОГ: Арена «Prime». Год 2026.       Дамы и господа! Добро пожаловать на главное событие этого десятилетия! Атмосфера на арене «Prime» просто электрическая! Три миллиарда зрителей по всему миру прильнули к экранам, чтобы стать свидетелями исторического момента! Это не просто бой, это столкновение эпох, легенд!       Первым в октагон поднимается он! Джоан «Молот» Роун! Старая гвардия, живая легенда тяжёлого веса! Этот человек – воплощение неукротимой воли и старой       школы! Ему уже 46, но его тело, посмотрите на него, это просто эталон! 49 побед, 3 поражения, из них 42 — нокаутом! Он не просто выходит, он выплывает в этот свет, неся на себе всю тяжесть надежд миллионов! Гул трибун просто оглушает! Это его последний бой, его прощальный аккорд!       И вот он! Под крики и, признаться, немного испуганный шёпот толпы!       Непобеждённый! Несломимый! Несравнимый! Я называю его феноменом, другие — аномалией! Дамы и господа, встречайте — «БОЛЬШОЙ БРАТ»! Его рекорд — 43 победы, 0 поражений! Все — нокаутом! Он идёт по проходу… посмотрите на эту походку! Низкий центр тяжести, плечи расправлены, словно гора движется на вас! Он не спешит. Никогда не спешит. Настоящая горилла!       Вот он уже в октагоне. Джоан «Молот» Роун, как истинный чемпион, протягивает ему перчатку для прикосновения. «Большой Брат» принимает жест. И вот он, его знаменитый, неповторимый ритуал! Он делает шаг навстречу. Его огромная рука, которая способна сокрушить бетон, медленно поднимается. Он касается плеча       Роуна. Затем его ладонь опускается на ключицу нашего чемпиона… И, наконец, он касается его головы, задерживая касание на секунду…       Посмотрите на лицо Роуна! Он пытается сохранить спокойствие, но там видно…       недоумение? Гнев? Или просто… глубокое понимание? Что это за ритуал? Он не бьёт. Он не проверяет защиту.       Мы не знаем, что он ищет в этих прикосновениях. Некоторые говорят, он ищет уязвимость. Другие — что он просто изучает противника на каком-то другом уровне. Но я вам скажу, это всегда меняет бой.       Сегодня ему предстоит столкнуться с «Молотом» Роуном. Последний бастион человеческой воли против монстра!       *       ГОНГ!       Вот он, долгожданный момент! Джоан «Молот» Роун, как и ожидалось, сразу в атаку! Смотрите, какой прессинг! Он напирает, занимает центр октагона! Это классика от       «Молота»! Загнать, зажать, сломать!       «Большой Брат», как всегда, спокоен. Отходит, уходит с линии атаки. Никакой паники! Он просто ждёт! Он словно даёт «Молоту» шанс показать всё, на что тот способен!       Роун выбрасывает серию ударов! Левый, правый, снова левый! Превосходная работа руками! Но «Большой Брат» уклоняется, блокирует! Какая защита! Это просто       невероятно, как такой гигант может так быстро двигаться!       ОПАСНО! «Молот» пытался зайти в клинч, но «Большой Брат» оттолкнул его! Сила просто чудовищная! Смотрите, Роун пошатнулся!       «Большой Брат» не наседает! Он позволяет «Молоту» восстановиться! Зачем? Он играет с ним?! Это неуважение или… тактика?       Роун снова в атаку! Летит вперёд, как танк! «Большой Брат» уходит в сторону и… контратакует! Левый хук! Правый прямой! Мощнейшая серия! «Молот» пошатнулся!       ПОТРЯСАЮЩЕ! «Большой Брат» не даёт ему опомниться! Зажимает у сетки! Правый апперкот! Левый в корпус! Роун пытается вырваться, но «Большой Брат» держит его, как в тисках!       Апперкот! Ещё один! «Молот» падает!       НОКАУТ?! НЕТ! Роун поднимается! Он потрясён, но он стоит! Какая воля!       «Большой Брат» делает шаг назад. Он ждёт! Он даёт Роуну возможность подняться! Зачем? Что он задумал?!       Роун встаёт, шатается, но стоит!       ГОНГ! Раунд закончен.       «Большой Брат» улыбается. И… отходит в сторону. Он отказывается продолжать бой!       РОУН ОТКАЗАЛСЯ ОТ БОЯ?! Что здесь творится?! Это самый странный, самый непредсказуемый бой, который я когда-либо видел!       «Большой Брат» подходит к Роуну.       И они… обнимаются!       Арена взрывается! Одновременно в восторге и недоумении! Что это было?! Что это значит?!       «Большой Брат» оставляет Джоана Роуна и поднимает руки вверх. Загадка осталась. Какова его цель? Что будет дальше? Мы этого не знаем. Нам остаётся только гадать.