Игры боли

Сеул просыпался медленно, сквозь серое утро и вязкий воздух после ночного дождя. Город будто затаил дыхание — машины ползли лениво, зонты, как мрачные грибы, вырастали на тротуарах. Ветер носил по улицам клочья влаги и прохлады, совсем не майской. Всё было не по сезону. И не по настроению. В огромных окнах двадцать третьего этажа офисного здания отражался тяжёлый небосклон. Внутри — чисто, холодно, безупречно. Как и он сам. Чимин сидел в кожаном кресле, скрестив руки на груди. На нём — чёрное пальто, волосы аккуратно уложены, Джинсы обтягивающие бедра, взгляд отрешённый. Он молчал, наблюдая, как капли дождя стекали по стеклу. — Сколько времени ты собираешься тянуть? — спросил он, не поворачивая головы. Голос был ровный, чуть уставший. — Я отменил фотосессию ради этой встречи. Агент Сокджин нервно перелистнул планшет и натянуто улыбнулся: — Это того стоит, обещаю. У нас есть проект. Не просто сериал, а проект года. Высокобюджетный, с авторским сценарием. Режиссёр Кан Хён, продюсеры — Netflix Korea и японская сторона. Чимин не ответил. Он только посмотрел на Джина. Тот поспешно продолжил: — Главная роль. Драма. Очень глубокая. Герой — сложный, психологический. Такой, каких ты давно не играл. Омега, у которого разрушены отношения, и он пытается выжить после предательства, одиночества. Там много слоёв, Чимин, это шанс показать совсем другую сторону себя. Он поставил планшет на стол и повернул экран к Чимину. На нём — чёрно-белый постер с названием: "Без тебя". Лаконично. Сдержанно. Болезненно. В центре — силуэт мужчины, стоящего спиной. Подпись: "Любовь, которой не должно было быть." — Это хорошо, — тихо сказал Чимин. — Кто автор сценария? Джин пожал плечами. — Не важно. Псевдоним. Главное — история сильная. И… каст уже почти утверждён. Ты — в главной роли. Контракт подпишем сегодня. — Почти? — переспросил Чимин, наконец отрываясь от окна и поднимая глаза. — Кто второй? — Это пока не финализировано, — отмахнулся агент. — Не волнуйся. Ты — главное лицо. На тебе всё держится. Чимин кивнул. Он не знал, что в этот момент, в другом конце города, кто-то уже репетировал первый монолог главного героя. Тот, чьё имя он никогда не хотел слышать снова. Тот чьё имя он бы забыл, написал бы на листке сжёг и выкинул бы остатки бумаги. Со взглядом хитрого и безжалостного лиса, с хрипотцой в голосе и ароматом мятного мороженого с крошками черного шиколада. Холодный. Непоколебимый.

***

Репетиционная площадка находилась на окраине Сеула — серое здание бывшего склада, превращённого в пространство для съёмок. Красивое, и статное. Там пахло краской, светом прожекторов и чем-то чужим — чем-то, что заставляло омегу внутри Чимина тревожно вздрагивать. Как предчувствие. Людей куча, воздух казался напряжённым. Он вошёл в помещение, расстёгивая пальто, и увидел — пусто. Лишь сценарии на столе и табличка с надписью «Главная пара. Сцена 1. Репетиция диалога». Чимин нахмурился. — Где все? — спросил у ассистентки. — Ваш партнёр уже прибыл, — сказала она с улыбкой. — Он вон там, ждёт вас. Он медленно повернул голову — и замер. В дальнем углу, у зеркала, стоял он. Юнги. Хытрый, холодный, с взглядом полной непоколебимой холодности, Будто он уже и так знал с кем будет сниматься в дораме, насмешки судьбы. Ни имени, ни контекста не понадобилось. Энергия альфы заполнила помещение, тяжёлая, глубокая, знакомая до боли. Шесть лет не были стерильной пустотой — они были дорогой без него. И сейчас — он здесь. Опять. В его жизни. Зачем? Опять мучать? Приносить боль? Юнги посмотрел на него. Тихо. Без улыбки. В его глазах не было ни вины, ни ожидания прощения. Только глубокая, усталая тень. Как будто за шесть лет он сгорел дотла, и лишь остаток души пришёл на репетицию. Чимин выпрямился. Спина ровная, подбородок высоко. Омега внутри него метался, чувствуя силу — опасную, знакомую. Но лицо Чимина оставалось непроницаемым. Почти. — Это шутка? — бросил он, холодно. Взгляд полон прозрения. Он смотрел так будто питался его испепелить. Юнги тихо вздохнул, голос чуть хриплый: — Не я выбирал кастинг. Я пришёл, потому что сценарий — мой. Я тож этому не особо рад. — Закатил глаза и цокнул, но в глубине этих глаз скрывалось что-то тёмное, глубокое, страстное. Чимин на секунду замер. — Конечно. Кто же ещё мог написать такую дешёвую драму о предательстве? Только человек предатель. — он усмехнулся и с вызовом посмотрел на альфу, с високо поднятой головой, с взглядом как у ледяной королевы, если не хуже, показывая всем видом что он больше не тот наивный омежка, который будет падать в ноги альфе, и давать об себя вытирать ноги, как ковёр не кому не нужный. — Вы Мин Юнги хытрый лис, и не знаешь что ещё от вас ожидать. Он прошёл мимо, будто не замечая запаха, что всё сильнее окутывал пространство. Но внутри — всё ломало. Каждая клетка хотела сбежать. Или остаться. Или кричать. Он выбрал — молчать. Омега в его душе кричал, остановись! Но он был непоколебимой статуей. Не живой, холодный, без эмоциональной, где-то потресканой, там где не кто не видит. Юнги смотрел ему вслед. Глаза опустил лишь на мгновение, но даже это движение выдало слишком многое: — Я не ожидал, что ты согласишься. Чимин резко обернулся, и в его взгляде вспыхнула злость. — Потому что ты думал, что я всё ещё сломанный омега, который будет трястись от твоего запаха? — Я думал… — Юнги сделал паузу, — …что я хотя бы заслужу твой взгляд. Не такой, но — настоящий. Чимин горько усмехнулся. — Ты заслужил всё. Даже мою ненависть. Но не мою любовь. Нежность, или что-то в этом роде. Ясно тебе?! Он подошёл к столу, схватил сценарий и открыл нужную страницу. — Сцена первая да? Возвращение? И, не глядя на Юнги: — Играем. По сценарию.

***

Свет прожекторов бил по глазам, но не мог ослепить то, что было между ними — многолетнюю тень боли, вины и недосказанности. Все в зале затаили дыхание. Никто не знал, где начинается сцена, а где заканчивается настоящая жизнь. Не кто не знал их историю. Только они, те на кого падал свет прожекторов, на ком были взгляды всех собравшихся. Чимин стоял прямо, подбородок чуть приподнят. Он держал сценарий в руке, но не смотрел в него. Слова он знал наизусть. Он знал эту боль наизусть. Он ее не забывал. Запомнил. И закопал глубже в себе. — Ты вернулся. После всего. Зачем? — произнёс он, глядя в глаза Юнги. Взгляд холодный, ни боли, не горечь не присутствувала. Юнги медлил. Он не играл. Он жил. — Потому что… я не умею дышать без тебя. Я пробовал. Я падал. Я гас. Но всё это время я просто ждал — ждал, пока ты снова сможешь на меня посмотреть. На секунду — ни звука. Только гул прожекторов и биение сердца. Одного? Или двух? Не понять, они булись в такт, ритм. И вдруг Чимин медленно рассмеялся. Смех был не весёлый — сорванный, полный горечи. Он шагнул ближе. Альфа-омега — их ауры сталкивались, и воздух дрожал. — Отлично. Прекрасная подача. Только вот знаешь что? — его голос стал ниже. Злее, яростнее, угрожающе, будто шепот — Ты произнёс эти слова почти так же… как в ту ночь, когда трахался с другой. В моей постели. Пока я спешил к тебе. Он сделал паузу. Юнги даже не дышал. Смотрел в глаза, не отрывно, без эмоций, но бурей внутри, между их взглядами были молнии, которые в любой миг могли всё погубить. Весь этот черный и прогнивший мир. К чертям, там где ему и место, Чимин сейчас смотрел в глаза своего личного демона. Дьявола во плоти. — И ты правда думаешь, что теперь можешь просто… говорить мне свои реплики о любви? Ее не было, и не будет. Не позволю. Прошлому погубить то что у меня сейчас. Голос Чимина дрожал. Он пытался держать себя в руках, но слова вырывались, как ножи. Но взгляд был пантеры, играл ли он или выставлял на показ свои чувства и эмоции не знал не кто, может только два человека, которые смотрят друг на друга как заклятие враги. Время, судьбы насмешки. — Знаешь, что самое страшное? Я ведь не ушёл сразу. Я остался. Я смотрел на тебя, когда ты спал рядом, чужим телом пахнущий другим, а я… просто думал, что, может, это всё я заслужил. Голос срывается. — Что я недолюбил. Недосмотрел. Что я был слишком удобным омегой. Что мне стоило быть ярче. Мягче. Тише. Лучше. Красивей. Он смотрит на Юнги, прямо. Слёзы дрожат в уголках глаз, но не падают. — А потом я ушёл. И стал кем-то. Стал кем-то. Без тебя. С болью. С пустотой. Но без лжи. Сельнее, залезал всё рани. Но не забыл. Он делает шаг назад. И вдруг — усмешка. Моргнул. Плечи расправились. Голос становится сухим, отстранённым: — Ну, как тебе? Достаточно убедительно? Думаю, зрителям понравится. Уверен, они поверят. Я не играю а живу этим. Он поднимает сценарий с пола, где уронил его прежде, и медленно захлопывает. — Это была репетиция, Мин Юнги. Или ты забыл, где находишься? Юнги не отвечает. В его глазах — тишина. Но внутри всё гремит. Он смотрит на него как вкопанный. — Опять молчишь? Как в тот раз, что и стоило ожидать, как же я раньше не замечал твои изъяны Чимин уходит первым. Ровно, красиво, с гордо поднятой головой. Как не живая кукла. С осанкой не сломленной куклы. И только когда за ним закрывается дверь, он позволяет себе выдохнуть — медленно, тяжело, будто сдавливал в груди целую вселенную. Будто на него опять упал тот камень, от которого он освободился тогда. Оказывается не сумев полностью его разрушить. Юнги остаётся. Не двигается. Смотря в след не читаемым взглядом.

***

Чимин влетел в гримёрку, захлопнул за собой дверь и уронил сценарий на стол. Он быстро прошёл к зеркалу, словно надеялся увидеть в отражении не себя. Но там был он. Такой же. Только глаза были красные, а пальцы дрожали. Он резко включил воду в раковине, ополоснул лицо. Сделал глубокий вдох. Ещё один. — Ты не сломался. Всё нормально. Это просто сцена. Просто слова. — твердил он себе. Но вдруг — стук в дверь. Он обернулся, сердце сжалось. — Я не хочу ни с кем говорить. — Это только я, — послышался знакомый голос. — Открой. Сейчас же. Он приоткрыл дверь — и на пороге стоял Сокджин. В одной руке кофе, в другой — его пуховик. — Я знал, что ты сбежишь сюда. — Он положил кофе на стол, закрыл за собой дверь и посмотрел на Чимина долгим, тяжёлым взглядом. — Говори. Или я сам всё скажу. Но тебе это не понравится. Чимин отвернулся, снял пиджак и медленно сел в кресло. — Я же всё сыграл хорошо, да? Зрителям понравится. Убедительно, трогательно. Всё как ты хотел. — Не паясничай, — тихо, но резко оборвал Сокджин. — Я видел твоё лицо, когда ты вышел со сцены. Это был не Чимин-актёр. Это был ты. Настоящий. Тишина. Только капли воды из крана. Сокджин присел на стол напротив него, сложив руки. — Ты хочешь уйти? Я могу договориться. У тебя есть контракты, реклама, поездки в Японию. Мы можем... — Нет, — перебил Чимин тихо. — Я не уйду. Не сдамся, он не дождется. Он смотрел в пол, пальцы сцеплены. — Я… я хочу закончить это. Я хочу пройти через это до конца. Если придётся смотреть ему в глаза каждый день — пусть. Я не позволю себе снова быть слабым. Не перед ним. — Это месть? — спросил Сокджин мягко. Чимин с горечью усмехнулся. — Нет. Это защита. Ты же знаешь, омега не может просто стереть запах альфы. Даже через шесть лет. Даже после сотен постелей и тысяч интервью. — Ты не простил. — Нет. И не забыл. Но, Джин, — он наконец поднял глаза, и они были наполнены не злостью, а болью, — я хочу, чтобы он увидел, что я выжил. Что я стою. Что я больше не тот, кого можно бросить и раздавить. Сокджин встал, подошёл к нему и положил руки на плечи. — Тогда стой. Но если упадёшь — я тебя подниму. Я с тобой. До последней серии. Чимин впервые за весь день позволил себе короткую, уставшую улыбку. — Спасибо, Джин.

***

Съёмочная площадка. Финальная ссора по сценарию. Камеры включены. Но чувства — вне кадра. Им подали сценарий но Чимин вдруг стал шарить в своих карманах и достал зажигалку. Ту которую когда-то он же подарил альфе, но тот ее забыл после того случая, почему он насыл ее с собой? Он не знал. Может просто как напоминание, про альфу, про боль которую тот принёс. А может...да нет. — Мне это не нужно. Я и без сценария смогу. — с решимостью прошептал омега и зажёг ее, поднося к сценарию, лист тут же стал гореть, будто забирая всю боль омеги, но это было не так, пламя пожирало лист, как и боль что сидела в омеге. Чимин кинул остаток обгоревшей бумаги в урну и улыбнулся, такой искренней но полной холодности, и боли улыбкой, но боль в этой улыбке видел только один человек, которому она и была послана, как наказание, может как вера. смотря в глаза напротив стоящего Альфи, который всё также смотрел на сгоревшие свои ночи без сна, чувства и мучения, которые только что спалили до тла. Строки где он хотел заново показать свою любовь, и раскаяние.

***

Дождь барабанил по стеклу. Холодный свет прожекторов размывал черты, превращая актёров в тени. Юнги и Чимин стояли друг напротив друга. Сцена — кульминация. Но то, что произошло, было больше, чем просто игра. Юнги говорил спокойно, ровно. — Я совершил ошибку. Но ты не дал мне шанса объясниться. Ты ушёл, и это был твой выбор. Чимин вскинул подбородок. В его глазах — огонь, сдерживаемый на грани. — Ты тогда не просто ошибся. Ты предал. Предал нас. И это не оправдывается словами. Хотя...постой...нас не когда и не было! Юнги выдержал паузу. Его лицо было словно из камня. — Ты переоцениваешь наши отношения. Мы оба знали, что это не было чем-то серьёзным. Воздух застыл. Стал напряжение, всё за кулисами задержали дыхание. Чимин резко шагнул вперёд — и ударил его по щеке. По сценарию — да. Но вложил в этот удар всё. Шесть лет боли. Годы молчания. Слёзы, которые никто не видел. Ненависть, и ярость которая кричала в омеге. Юнги лишь слегка дёрнулся. Лицо оставалось холодным, безэмоциональным. Он вытер угол губы и усмехнулся едва заметно. — Неплохой дубль. Эмоционально. Продолжай в том же духе. Чимин замер. Словно ударился о ледяную стену. Словно снова шестнадцатый этаж, снова чемодан в коридоре, и снова — тишина в ответ на крик сердца. Он медленно выпрямился, проговорив почти шёпотом: — Ты умеешь быть пустым. Даже сейчас. Даже когда знаешь, что больно. Юнги смотрел прямо в глаза. Никакой дрожи. Только безразличие. — Это просто сцена, Чимин. Не путай с реальностью. И развернулся, уходя первым. Как шесть лет назад. Оставив Чимина стоять под искусственным дождём. Со вспыхнувшей яростью. С пустотой внутри.

***

Съёмки закончились. Команда разошлась. Оставался лишь мягкий гул дождя за окном и тусклый свет лампы над зеркалом. Чимин вошёл в гримёрку, будто ничего не произошло. Спокойно снял куртку. Сел. Смотрел на своё отражение. Ни слёз. Ни дрожи. Только глаза, в которых не было ничего, кроме выжженной тишины. Скинул всё со стола и вазу с цветами об стену, со всей силы представляя там только одного человека, чтобы эта ваза прилетела ему в лицо. Почему? Да чтобы хоть каплю били почувствовал которую столько лет носит в себе омега, да не моральная, но и физическая подойдёт. Дверь приоткрылась. — Чимин?— осторожно позвал Сокджин, заглядывая внутрь. — Ты в порядке? — Да. Всё нормально, — тихо ответил тот, не отрывая взгляда от зеркала. Он снял макияж. Аккуратно. Методично. Словно это спасало от разрыва внутри. Сокджин вошёл, и огляделся, по без порядку сразу всё было ясно, закрыл дверь. Подошёл ближе, но не слишком — дал пространство. — Он вёл себя… как будто ничего не было. Ты справился. Очень профессионально. Чимин усмехнулся. Сухо. Безжизненно. — Профессионально. Это теперь всё, что у меня есть. Я актер, как в дорамах, так и в жизни. Он резко встал. Зеркало дрогнуло от движения. Схватил склянку с водой — и бросил в стену. — Шесть лет, Сокджин! — голос сорвался. — Шесть грёбаных лет я молчал, работал, улыбался, строил карьеру, чтобы забыть! А он… он смеет говорить, что это была не любовь! Сокджин отшатнулся, но не ушёл. Молчал. Чимин сбросил стул. Затем — второй сценарий со стола. Листы разлетелись по полу. — Почему он не может просто исчезнуть?! Почему я снова чувствую себя тем, кого оставили?! Он сжал кулаки. Дышал тяжело. Почти захлёбывался от гнева. — Я боялся ударить его тогда. Боялся, что это будет концом. Но конец уже был. И сегодня… сегодня я сделал это. И он просто сказал: “Это сцена.” Тишина. Сокджин шагнул ближе. Положил руку на плечо, но легко, будто спрашивал разрешения. — Ты имеешь право злиться. И ты имеешь право чувствовать всё это. Не держи всё внутри, Чимин. Не в этот раз. Чимин опустился на колени среди разбросанных страниц. Провёл рукой по лицу. Губы дрожали. — Я не знаю, где заканчивается роль… и начинается я. Сокджин сел рядом. — Тогда мы найдём тебя заново. По-настоящему. На улице под дождем стоял Юнги и вспоминал то как писал сценарый, вложив туда душу, и сердце, с болью. Извенение? Мольбу о прощение.

***

За окном медленно шёл дождь, будто сам Сеул пытался смыть что-то с себя, стереть. Юнги сидел за старым дубовым столом в своей квартире, освещённый только настольной лампой. На экране ноутбука мигал курсор. Пустой абзац. Очередной. Он выдохнул и снова положил пальцы на клавиши. Строка за строкой оживали диалоги, движения, сцены. Он знал, как будет смотреть герой. Как промолчит в тот момент, когда боль сильнее слов. Как в поцелуе попытается стереть шесть лет молчания. Он это знал, потому что он это жил. Сценарий должен был быть всего лишь работой. Коммерцией. Но чем дальше он писал, тем больше ловил себя на том, что диалоги — это их слова. Что сцены — это их с Чимином моменты, только немного искажённые, будто под фильтром чужой реальности. Он не писал. Он вспоминал. Юнги остановился. Рука дрожала. Он перечитал последний монолог: > «Если бы ты только сказал, что я важен… Я бы остался. Я бы не ушёл. Я бы боролся, Чимин.» Он зажмурился. Сердце стучало в висках. Эту фразу он хотел сказать тогда, в ту ночь, когда Чимин стоял перед ним, глаза полные разочарования, и всё, что он сделал — замолчал. Остался холодным. И позволил ему уйти. Тогда он не остановил его. Юнги отодвинул ноутбук, тяжело выдохнув. Поднялся и прошёлся по комнате. Каждый шаг отзывался стуком в груди. Он прикасался к клавишам, но это было не письмо. Это было искупление. Он писал сцену, где герой изменяет — как изменил он. Он писал, как тот молчит, когда другой кричит от боли — как молчал он. Он писал, потому что иначе бы задохнулся. И в этом сценарии, между каждым диалогом, между каждым взглядом, между строк, которых никто не заметит — была любовь, которую он сам разрушил. И сожаление, с которым теперь засыпал каждый вечер. Юнги сел обратно. Он знал, что Чимин тоже будет читать этот сценарий. Играть по нему. Слышать свои слова в устах персонажа, которые он сам говорил тогда, шепча в слезах в темноте, думая, что Юнги не слушает. Но он слушал. Всё слышал. Просто не смог сказать ничего в ответ. Пальцы снова легли на клавиши. Он дописывал сцену, где один из героев, тихо, почти неразборчиво, говорит: > «Мне больно жить без тебя, но я научился. А ты?» Юнги остановился. Глянул в экран. Его горло сжало. Он не научился. ПРОШЕЛ МЕСЯЦ Прошёл месяц с начала съёмок. Дорама была не большой, короткой, но над ней старались из всех сил. Их отношения не сдвинулись ни на шаг. Ни одного разговора за кадром. Ни одной искры признания — только ледяное безмолвие. Когда взгляды встречались — они тут же отводили глаза. Как будто ничего не было. Как будто ничего не осталось. Но всё оставалось. Сегодня снимали сцену, где персонаж Юнги,( Юнхо) после долгого отсутствия, неожиданно появляется на дне рождения сына героя Чимина (Чанмин). Улыбки гостей. Шарики. Торт. И вдруг — он. Юнги входит в кадр. Весь в чёрном. Спокойный. Уверенный. Лицо Чимина тут же меняется. Маска — гнев, обида, страх. — Что ты здесь делаешь? — холодно спрашивает он, глядя в упор. Юнги по сценарию отвечает ровно: — Я пришёл поздравить его. Он ведь тоже часть меня. Чимин сжимает кулаки. Камера ловит каждый миллиметр дрожащей щеки, губ, взгляда. — Ты не имеешь права быть здесь. Не теперь. Не после всего. Он не твой, и не когда не был. Только мой! Юнги стоит, не отводя глаз. Но голос спокоен. — Я не прошу прощения. Я просто хотел увидеть его. Чимин делает шаг вперёд. — Ты не стоишь ни моего внимания, ни моих слёз. Ни его. В зале становится тихо. Даже съёмочная группа замирает. Но никто не останавливает сцену. Потому что всё — слишком живое. — У меня теперь другая жизнь. Другая семья. У меня есть Кай. Есть сын. Есть дом, в котором нет лжи, нет измен и нет тебя. — А знаешь кто ты? Прошлое, моя боль, моя дорама, прошлое которое осталось позади. Юнги молчит. Как тогда. Смотрит, и будто держит всё внутри. Чимин резко, с вызовом: — Почему ты молчишь? Почему ты всегда молчишь, когда мне нужно было слышать хоть что-то?! Он делает паузу, глаза чуть блестят. Но слёз — нет. — Для меня ты больше ничто. Ты мне никто. Не руш мою жизнь. Не приближайся к ней. Ни как человек. Ни как актёр. Ни как… тот, кем ты когда-то был. Для. Меня. Ты. Нечего не значишь! Мне больно жить без тебя, но я научился. А ты? — Чанмин берет за руки сына и мужа под руку и уходит оставляя после себя пепел на душе Альфи, горечь, и большую черную дыру. Он не вернётся, их история закончилась ещё тогда, печально? Да, но справедливо, справедливость обрела только сейчас значение, их нет больше, у каждого своя дорога. Альфа видит удаляющиеся силуети, и только смотрит им в след. Темнота и субтитры с написанием « Конец »

***

Он поворачивается к камере: — Снято? — жёстко, по делу. Режиссёр кивает, не дыша. Чимин сходит с площадки, даже не взглянув на Юнги. А Юнги остаётся. Стоит один среди шаров и свечей. Неподвижный. Ничего не выражающий. Как будто слова Чимина не задели. Но пальцы правой руки судорожно сжимаются в кулак — и только это выдаёт то, что он всё-таки услышал каждое слово. Громко захлопнулась дверь. Чимин вздрогнул — он только успел снять пиджак, когда в гримёрку ворвался Юнги. Тот захлопнул за собой дверь, бросая взгляд, полный гнева и боли. Его дыхание было тяжёлым, а кулаки — сжаты. — Ты правда думаешь, что можешь говорить такое и уходить?!— голос сорвался, как удар хлыста. Чимин отвернулся к зеркалу. — Это сцена. Мы играем, помнишь?— холодно бросил он. Юнги подошёл ближе. — Нет, чёрт подери, это не была сцена. Это был ТЫ. Это был Я. Это была вся наша грёбаная история, вывернутая наружу! Чимин медленно поднял взгляд в зеркало. В его глазах — ледяное спокойствие. Но голос дрогнул: — Ты сам всё разрушил. Я не должен больше чувствовать. Я не хочу… — А я чувствую!» — перебил Юнги. — Каждый день! Годами! Я жру себя изнутри за то, что сделал. За то, что потерял тебя. За то, что не остановил тебя тогда. За то, что ты больше не смотришь на меня, как раньше. Он схватил Чимина за руку — не грубо, но крепко. — Скажи мне, что ты ничего не чувствуешь. Скажи и я уйду. Чимин вскинулся. Его грудь тяжело поднималась, он вырывался, но не смог. И тогда он сорвался: — Чувствую?! Я ненавижу себя за то, что всё ещё думаю о тебе! Что всё ещё хочу тебя, даже зная, кем ты стал! Он ударил Юнги в грудь, снова и снова. — Ты уничтожил меня… и я сам добивал себя, снова и снова, чтобы забыть! Юнги перехватил его руки, притянул ближе. Их дыхания слились в одно. Молчание. Мгновение — и Юнги рывком протянул омегу к себе, с всей сили будто хотел впечатать в себя и не отпускать. Поцелуй — грубый, яростный, дикий. Никакой нежности — только жажда, голод, гнев, страсть, годы боли и молчания, выплеснувшиеся через губы и пальцы. Чимин оттолкнул его, но тут же снова притянул. Юнги прижал его к стене, а Чимин обвил его шею руками, сжавшись всем телом, будто не мог дышать без него. — Чёрт... я тебя ненавижу, — прошептал Чимин на его губах. — Я знаю. Но ты всё равно мой,— выдохнул Юнги, губами скользя к его шее. Одежда сбрасывалась в спешке. Студия осталась позади. Реальность стёрлась. Они вновь становились собой — не актёрами, не бывшими, не врагами — просто Юнги и Чимин, в огне, который пылал в них оба. Тусклый свет комнаты отражался в глазах Юнги, когда он медленно приблизился к Чимину. Его руки, дрожащие от сдерживаемой страсти, осторожно обвили талию Чимина, притягивая ближе, не давая уйти, он взял его на руки относя на диван гремерной. Чимин замер на мгновение, ощущая жар, что расползался по всему телу — смесь боли и желания, которую он так долго подавлял. Он встретил взгляд Юнги, и в тех темных глазах была вся глубина их разбитых надежд и невыраженной любви. Юнги стал медленно снимать каждую часть одежды Чимина, наслаждаясь так давно забытыми изгибами тела, рука проскользнула к бедру и сжала его, приподнимая, губы впились в страстный поцелуй, альфа без приглашения проник в рот омеги. Дрожащие руки омеги питались расстегнуть ширинку в штанах Альфи. Омега выгибался в спине как искусная змея, прикусывал език чтобы не застонать когда альфа ласкал его, оставлял на каждой часте тела поцелуй, сопровождающимися укусами, набирая темп он сельнее прижал омегу к коженому дивану. — Ты всегда был рядом… даже когда я уходил, — тихо прошептал Юнги, губами скользя по шее Чимина, оставляя горячие поцелуи. Чимин сжал кулаки, сдерживая бурю эмоций. Его пальцы вспорхнули по спине Юнги, нежно держа за плечи, будто боясь потерять. Их губы опять встретились в огненном поцелуе — сначала осторожном, как пробуждение после долгого сна, потом — с нарастающей страстью и отчаянием. Юнги провел руками по волосам Чимина, заставляя тот откинуть голову назад и поддаться. Каждое прикосновение было наполнено смыслом — болью, которую они оба прятали, и желанием, что рвалось наружу. Юнги опустился на колени, губами и пальцами вызывая вздохи, которые Чимин сдерживал так долго. Ты — мой дом — шептал Юнги, его голос ломался от эмоций. Чимин ответил едва слышным стоном, позволяя себе наконец отпустить весь груз прошлого, он не убовлял темп а только усиливал его, чувствуя как под омегой появляется что-то вязкое, похоже им предстоит когда-то поменять диван, сильные руки блуждали по телу, как и губы отставляя сладкие поцелуи, он толкался в омегу грубо, брал его так как кричали инстинкты альфы. В этот момент их тела и души слились в едином порыве, где не было места лжи и предательству — только настоящая страсть и боль, которые они были готовы пережить вместе. Их Дорама покорит большую часть мира, она будет по всех телевизорах, по всех сетях. Но не один человек не будет знать что они не играли а проживали. Что было и будет скрыто от их глаз.

***

Чимин и Юнги стоят на крыше под холодным ночным небом, освещённые лишь огнями города. Тишина между ними тяжелая, как камень. Чимин: — Мы сделали всё, что могли. Иногда любовь — это отпустить. Юнги молчит, но в глазах мелькает что-то, что он тщательно прячет. Чимин оборачивается, собираясь уйти, и вдруг чувствует лёгкое прикосновение к запястью — почти незаметное, но такое значимое. Юнги шепчет: — Это не конец. Просто… пока что. Чимин замер, сердце колотится, но не оборачивается. — Пока что, — повторяет он тихо, и уходит в темноту. Юнги остаётся на крыше один, с лёгкой улыбкой — и взглядом, полным нераскрытых обещаний. «Истории заканчиваются, чтобы дать начало чему-то настоящему. Я здесь не для прошлого — я здесь для тебя.»