Обрывки былых мечтаний

Легкий ветер. Его завывание мне знакомо. Он простилается по окопу и приносит свежесть, пробирает твои легкие, унося с собой запах крови, пота и струпа мертвых товарищей. Такое бывает только летом, когда теплый ветер приносит счастье. Зимой ты его не чувствуешь через одежду. Осенью эта мерзость пробирает тебя до костей, напоминая о скором приближении зимы и о том, что вскоре таким же холодным можешь стать и ты. Весной не лучше, разве что слегка теплее, но ощущение все равно мерзкое. Нет, все таки лето это удивительное время года, и даже постоянный артобстрел где-то в далеке не мешает наслаждатся этой непостоянной тишиной и редкими поухиваниями сыча. Ты знаешь что он затаился где-то сзади тебя, но где именно... Его тихое пение эхом разносилось позади, манило, но пугало. Этот сыч здесь уже месяца два. До сих пор не могу понять, как он тут прижился. "Видимо, ему для счастья хватает пары полуобугленных деревьев и ручья" — так мог подумать тот, кто читает сейчас эти заметки. Но я чувствовал — его песня была печальной. Иногда ты слишишь боевое поухивание, как однажды в деревне у бабушки. Он долго кружил над полем, а затем с резким "уху" устремился вниз... Но такого не было давно, теперь он искал кого-то. Он звал, но никто не приходил. Тоска. Вот какое чувство есть среднее между спокойствием и страхом. Он тосковал по тихому лесу, на месте которого сейчас остались две коряги, и низкие тёмно-зелёные кустарнички, которые почему-то еще не смело огнем и взрывами. Мне всегда казалось, что мы чем то похожи с этими корягами. Мы также стоим твердо на своей земле, стоим уже 6 лет. Но стоять и жить это не одно и тоже. Из первого года на весь трёхкилометровый фронт, у нас осталось восемь бойцов. А на всем фронте было тысячи две-три. Мы не знали новичков, но завидовали и сочувствовали каждому из них. Завидовали, потому что у них есть друзья детства, близкие, надежда, что их младшие братья и дети никогда сюда не прибудут... Но жалели их, потому что сами когда-то пришли также и знаем, что от армии здесь остается отряд. Многие из тех кто пришел даже не знали за что они сражаются. Из тех, кто застал начало второй магической войны осталось, я думаю, человек сто-двести. Большинство из них сидело в командовании или в правительстве. По ту сторону происходит точно также, молодняк уже не сражается за Темного Лорда и чистоту крови, а мы уже не сражаемся за Гарри Поттера и маглорожденных. Мы сражаемся, потому что знаем, что каждый день мы убиваем их друзей, они наших, и наша ненависть друг к другу растет, мы знаем что если они победят, то мы ответим за каждого убитого нами, и они знают это тоже. Эта война кадется не имеет конца. Как только придумали блокиратор магии и расставили везде где только можно мы начали использовать вооружение маглов. Артиллерия, огнеметы, ружья. И этим не брезгала ни одна сторона. Мы травили, жгли, взрывали, стреляли, делали все чтобы пройти хоть на метр вперед. И кадый год просто зарывались на метр глубже. Некоторые зарывались на два.... Свист. Тонкий протяжный. Столь ненавистный стариками и столь жаждимый молодняком. Мы знаем что после свиста часть не вернется, они считают, что после свиста они вернутся с медалями. Но честно скажу я бы обменял шесть этих железяк на кого-нибудь из своих. Увы, не знаю, как это сделать. По лестнице со скрипом я поднимаюсь по ступеням. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Вдох. Гарь. Артиллерия была злесь прошлой ночью, но земдя все еще пылала. Мы ринулись вперед. Потому что знали, что тогда есть шанс, что минометы тебя не заденут. За моей спиной победоносно пели песни и кричали. Это крик, наверное, слышал весь Эдинбург, столь яростным он был. Мне было страшно и я тоже кричал, но то был крик отчаяния, надежды, что сейчас я проснусь в школьной башне и все это окажется страшным сном. Дин будет спать на кровати сверху. Том напротив. Симус как всегда в кресле. Я хотел чтобы этот крик разбудил меня. Тщетно. Они так и будут спать в моей памяти. Пули просвистели рядом со мной и я прыгнул в воронку. В ней уже накапала дождевая вода. А потому я мог пробыть здесь еще два дня. За мной запрыгнуло еще два человека, а третий бедняга нарвался на пулеметную очередь. Один из запрыгнувших рванулся к нему, но я успел схватить его за воротник. На тело тут же прилетела мина, разорвав, еще, возможно, живого белнягу в клочья. Парень зарыдал, он осел и уткнулся носом в коленки. Тихо сопя он повторял его имя. Лин. Лин. Лин. Это продолжалось минут пять. Затем он начал успокаиваться. В нашей воронке было четыре человека. Мы ждали повторного свистка. Тихо. Очень тихо. Казалось это тянулось вечность. Второй свисток. Значит пора опять раваться к их окопу. Я полез первый наверх и тут же упал на землю. Пулеметяик попытался убит меня, но промахнулся. Резко переключился на других. Одни падали с криком и также доолго ворочаясь орали, другие падали бесшумно. Кричащих не добивали враги, ибо это пугало атакающих. Когда ты видишь тело с отрванной ногой, истекающее кровью и молящее, чтобы ты добил его.... Это пробирает тебя. Я застрелил его в голову. Опять стало тихо. Только пулеметные очереди и редкие взрывы мин разбивали устоявшуюся тишину. Я пополз вперед. , Я полз. Полз. Наконец увидел край окопа и запогнул в него с лопатой. Эта лопата уже спустя секунду оказалась промеж лопаток пулеметчика. Начался штурм окопа. Наши выжившие бойцы запрыгивали в окопы и стреляли во все, что движется. Окоп вскоре был чист и наши ликовали, но я знал, что этой ночью они атакуют нас в ответ и мы уйдем отсюда, оставив лишь тела в качестве напоминания, что мы здесь были. И ночь пришла. Пришла внезапно, а вместе с ней пришла и армия врага. Огнеметчики выжигали неопытных товарищей, которые не успели спрятаться поглубже и те, со страшеыми криками падали вниз. Тянуди свои руки к нам. Плакали. Затихали. Навсегда. Мы оступали. Отступали вновь. И через неделю это снова повторится. Я подгонял наших..... Боль. Острая. Быстрая. Я свалился на землю и огляделся. Вот она. Злополучная воронка в которой мы сидели в четвером. Они будут наступать и добьют меня в этом окопе. Но я не дамся им просто так. Я достал свою винтовку и ждал. Ждал. Вдруг какой-то человек завалился к нам. Он увидел меня. Секунда. Две. Он жмет на курок, а я думаю. Конец. Тихо. Он начинает дергать затвор, а я понимая, что это мой последний шанс бросаюсь на него. Выхватываю его нож из грудного кармана. Удар. Удар. Удар. Он захлебывается кровью. Я отхожу в сторну. Смотрю на него. Солдат отчаянно пытается дотяеутся до кармана, но конвульсия каждый раз одергивает его. Я шарю по этрму карману. Книжка. Слегка промокла, но я достаю ее, открываю и вижу фотографию. Он, жена, две дочери, на обороте подпись Шербур. Я показываю ему. "Если я доживу — отдам, клянусь, а теперь спи спокойно". Он услышал меня и теперь, казалось успокоился. Прошептал что-то. Тихо, снова тихо. Больше не слышно его булькающего горлового звука. Я вылезаю из окопа. Шаг. Второй. Третий. Бегу. Я бегу к нашим, спотыкаясь о тела. Прыгаю в окоп. Легкость. Я дошел. Теперь конец этому на неделю. Снова боль. Но в этот раз медленная режущая. Понимаю: " Они выбили нас". Я осаживаюсь на колени. Оборачиваюсь и вижу знакомое лицо. Мы учились на одном курсе. Блейз стоял со и отдаю ему две книжки, он смотрит на меня, а я смотрю в небо. Луна. Я ее давно не видел. Вдох. Еще. Я шел. Я видел их снова. Мы давно не виделись, но я был рад им как никогда. Наконец-то вы проснулись. Глухой удар тела. Где-то вдали радостно пел сыч.