Незнакомец восьми этажей.

Неторопливо садившееся солнце обременяло очертания маленького, пронизанного ледяным ветром, неразборчивым шёпотом массивных деревьев и топотом многочисленной толпы через перекрёсток, когда наполовину поломанный столб с указанием разрешения, или же наоборот, красного цвета, начинает загораться зелёным, города, что подходил под описание «мегаполиса» в русских реалиях, на мрачные сумерки средь до этого белого дня. Карие пуговки мальчишки, что назывались глазами и напоминали яшму под ослепляюще белым светом, переливавшуюся от светлого, врождённо девственного подтона, в более тёмную гамму цветов, что собралась в маленьком камушке будто на подбор, любой вкус и предпочтение, посмотрели наверх, увидев пред собой ненадёжную идею для развлечения, а затем, недолго думая, мальчишка без особых усилий открыл сломанную калитку и поднялся по лестничной клетке вверх, что была построена с обратной стороны платной клиники и до сего момента ни разу не была оборудована под задуманное использование : лишь Бог и сами строители знают, для чего было нужно выстраивать шатко-валкую металлическую конструкцию высотой с 8-этажку, что в экстренных случаях особо и не спасла бы.  Кроме подбитых временем, проливными дождями и лапами бесстрашных крыс бычков, Лаер ничего подозрительного на загрязнённом бетонном полу не заметил. Усевшись на защищённый ржаво железным заборчиком край высотки, парнишка свесил ноги вниз, дёргая ими туда-сюда от непреодолимой скуки, что спасал лишь собранный годами и миллионами попытками начать слушать что-то более-менее адекватное, плейлист в стиле эмо-поп в его протёртых временем и собственными действиями Лаера, когда тот бессовестно, совсем ненароком, ронял их о кафель, наушниках. Несмотря на боязнь высоты, от получаемого дофамина при виде неземных красот Лаер отказаться не смог. Наблюдать, словно господствующий над этим миром, за судьбами десятка людей : кто-то запоздало торопится на ужин со строгой женой, кто-то прогуливается после нудной работы или тяжёлого дня до магазина за водкой, а кто-то, как Лаер, отдаёт себя запоминающимся в голове нотам и задающему нужное настроение темпу мелодии, проникающей внутрь души и тела через замысловатое, не так давно изобретённое, чудо технологий, как можно было стереть из жизни такое блаженство? — Эй, — до расслабленной спины мальчишки докаснулись грубовато шершавой текстуры худощавые пальцы, заставляя того встрепенуться от неожиданного «приветствия» со стороны незнакомца, сидящего сзади Лаера на корточках, отчего тот невольно покрылся гусиной кожей, поднимая каждую ворсинку своего тела дыбом.  Кареглазый левой рукой вынул один из наушников с отдёрнутого резкостью жизни уха, предварительно сунув другую в карман, где без дела лежал хорошо поточенный ножик из его миниатюрной коллекции, ожидающий быдлятские нападки со стороны пацанов, держащих район на благих матах и отсутствии понятия об истинных принципах, но, видимо, сегодня придётся орудовать его в более иных обстоятельствах. Лаер медленно перевёл смотрящий до этого на фиолетовые, неестественно красиво выглядящие облака на небе взгляд, на незваного гостя, что без спроса вторгся в его запертую от чужого взора зону комфорта. Перед ним открылся вид на высокого, дальновидного сероглазого парня в белом, опрятно выглаженном накануне медицинском халате, а затем его зрачок плавно перешёл к фону, коим являлась заржавевшая дверь посреди кирпичной стены, что осталась слегка приоткрытой. Почему-то Лаер решил, что она недейственна и, скорее всего, помещение, в котором находилась эта дверь, было забыто не только работниками, но и самими стенами давно построенного здания. — Спокуха, я студент на практике, не охранник, — незнакомец, встав с корточек, достал из правого кармана своей приличной одёжки помятую пачку сигарет, на её упаковке ажурно крупными буквами было выписано название дороговатого для подростков бренда : «Chapman», — шоколадные, кстати, будешь? — блондин протянул до сих пор дико смотрящему на него подростку одну.  — Ээ.. Не откажусь? — Лаер, предварительно просунув через небольшой промежуток между землёй и небом ноги в первую часть, что до этого бездельно болтались по ветру, встал с неприятно грязной поверхности, — спасибо, — взяв сигарету в руки, тот подождал, пока собеседник найдёт старенькую зажигалку из круглосуточного магазина и подожжёт искусно манящую его организм вредную сладость, никак иначе шоколадную «чапу» прозвать было нельзя. А затем закурил, обхватив её дугами своих тонких, немного обветренных высотами губ.  — Прости, если напугал. Я часто бегаю сюда, скрываясь от надоедливых медсестёр на практике, всю работу ведь на нас вешают.. — незнакомец прервал неловко нависшую паутиной на них паузу, объяснив своё резкое появление, — А ты тут что забыл?  — Я.. Да я просто.. Не знаю, люблю приходить сюда, любоваться закатом и слушать музыку.. — младшего мучил ещё не до конца сошедший с него тремор после непредвиденного появления блондина на его пути к уединению. — Ясно. Кстати, как тебя зовут? — Лаер наблюдал за блондином, чьи руки в элегантности своих действий обхватывали фильтр сигареты, а затем прислоняли его к такому же шершавому, как и руки, рту. Незнакомец затягивался, пуская дым в свои лёгкие, а после пропускал его через рот, умело выпуская осевший в его горле пар никотиновыми колечками. — Не люблю называть своё настоящее имя незнакомцам, зови Лаер, — яшмовые глазки, переливавшиеся на ещё не до конца ушедших за горизонт лучах уставшего солнца, вновь опустились на образ собеседника, — а тебя? На кого учишься?  — Аха, зови меня Мотя, кстати, псевдоним у тебя весьма прикольный. Я учусь на кардиолога, последний курс остался, скоро буду чужие сердца слушать, — Мотя в дружелюбной улыбке раскрыл свои белоснежно ровные зубы, — хочешь, послушаю твоё?  — А? — Ну, я прислонюсь ухом к твоей груди и послушаю ритм твоего сердца, я примерно могу определять посторонние шумы так, если они имеются..  — Можно, наверное.. — Лаер бросил под себя бычок, протоптал его повидавшим многое кроссовком и, ещё раз окинув блондина сомнительным взглядом, начал ожидать момента, когда и он последует его выше упомянутому примеру. — Давай, иди поближе, — Мотя, потушив окурок о негигиенично грязноватые кроксы, подозвал кареглазого обеими руками к себе.  Рост мальчишек достаточно сильно разнился, Мотя был выше Лаера на целую голову, потому глядел тому в макушку. Чтобы быть на одном уровне, первый слегка просел коленями вниз, а затем, будто вновь убеждаясь в разрешении со стороны младшего, грубовато, но в то же время стараясь не навязываться, он прикоснулся до черноватого цвета футболки Лаера, на что не получил никакой протестующе бурной реакции, разве что потерянный взгляд в серые глаза напротив, просящий решаться поскорее, пока ему духу хватает на эту лечебную авантюру.  — Что ж, — блондин, повернув голову налево, оголил для Лаера своё усыпанное приятными на вид родинками ухо, что, не скрывая постыдной правды, ему понравилось, а затем начал тихонько прислоняться к левой стороне грудной клетки мальчишки, чьё тело вновь невольно покрылось табором восходящих мурашек, — не бойся, — до барабанной перепонки Моти дошёл неравномерно сильный стук : сердце собеседника сначала стучалось так быстро, что он не успевал и просчитать его пульс, а затем, спустя ровных 7 секунд, начало наоборот, стучаться так медленно, что блондин ненароком смутился такой реакции. Лаер заметил опустившиеся в недоумении брови врача, отчего неосознанно попятился назад, сбивая того с задумчивости. — Что-то не так, Мотя? — блондин, встав с полуприседа, посмотрел на Лаера своими пронзительными, апатитово серыми глазами, в коих крылось уже разгаданное, ни от кого нескрытое смятение.  — У тебя аритмия, поздравляю, — улыбка здесь не кстати, но несмотря на положенный этикет, блондин вновь открыл для собеседника острые клыки своей фриковатой ухмылки, — надо бы тебе провериться, мало ли, есть ещё какое-нибудь отклонение.  — Да забей, живу же, — Мотя похлопал младшего по плечу, отдавая дань своего уважения за придуманное кем-то мужество.  — Ты часто здесь зависаешь? — заведя прядку светлых волос за ухо, что мешала разговаривать, болтаясь перед носом, блондин изогнул бровь вверх, показывая свой невыдуманный интерес к возникшему между парой диалогу. — Не сказал бы, что да, но бывает. Никогда прежде не видел, чтобы эта дверь открывалась, разве она пригодна для использования? — Лаер облокотился о забор, отдаваясь спиной назад, прямиком к медленно плывущим облакам. — Ох, знал бы ты, как тяжело до сюда добраться, — Мотя почесал висок, — в общем, вход сюда проходит через старую библиотеку, а затем через Богом забытую кладовку, которая ранее была закрыта на ключ. Я где-то месяц назад случайно нашёл его под столом кабинета, в котором практиковался, подумал-подумал и решил, что стоит оставить его себе, теперь вот выхожу сюда, когда люди раздражать начинают. — Хорошо, что об этом месте знаем только мы, — впервые за диалог и кареглазый отдал взору старшего свою ухмылку.  — Ладно, меня наверное уже заискались, пойду я, — уже узнанный Лаером незнакомец вновь отворил былую временем, и не только, дверь, — удачи.  — Давай, тебе тоже, — Лаер совсем чуть-чуть, но огорчился раннему уходу своего нового собеседника. Физически того не показав, он скрыл свои истинные эмоции под невозмутимым выражением его слишком феминного для парня личика…                                   *** Редевший закат сменяла мрачная, как лазурит в тёмном царстве, ночь, закрывая лица жителей сумерками облаков, поглощая массивные деревья в руки своей тусклой беспросветности и разукрашивая безоблачное небо хаотично расположенными звёздами на нём, что сияли ярче пылающих лесов от рук коварных людей, ярче палящего асфальт настырно летнего солнца, и, наконец, не ярче искры в глазах Лаера в тот злополучный вечер на высоте восьми этажей. Прошёл ровно месяц с момента его знакомства с медиком на последнем курсе, что как резко появился, нарушив личное пространство мальчишки, так и не спросив мнение кареглазого таинственно пропал, впредь не возвращаясь на зыбко ненадёжную пристройку. Вновь и вновь Лаер видел расплывающийся образ обладателя серых глаз и утончённой одёжки в своих посланных небесами свыше снах : твёрдо шершавые руки ненароком касались его робко дрожащей шеи, белёсо длинные волосы мешали, неловко развиваясь по ветру, бархатистый, словно плюшевый мишка на ощупь в детстве, голос, звучал снова и снова, заставляя прочувствовать всеми своими вкусовыми рецепторами и человеческой способностью обоняния сладковатый запах и вкус тех самых шоколадных сигарет, до этого заботливо отданных незнакомцем. Лаер, не оставив надежды снова увидеть лазурные очи блондина пред собою, каждые выходные возвращался на общественном, неопрятно выглядящем внутри троллейбусе в неродной для себя район, сжигая пепельно пристальным взглядом стальную пристройку у клиники, но ржавая дверь на её верху так и не открыла тому взор на загаданного им человека.  26 июля, 19:43 – кареглазый, не изменяя своим прежним традициям, вновь нагрянул субботним вечером на излюбленный ими пустырник, напротив которого однажды чьи-то по-рабочему грязному руки трепетно выстроили металлический карниз, будто заранее зная, что он станет чьим-то фаворитом среди ободранных многоэтажек и филиалов вокруг. Подняв темноватую макушку наверх, Лаер заметил распахнутые на высоте больницы окна, откуда пышно выходил и с долей торопливости взлетал к белёсым облакам на небе чёрный дым, нечётко слышались расплывчатые женские крики, детские возгласы и треск тлевшей мебели внутри филигранно чистых кабинетов : место, где прежде лечили и подбадривали приболевшие умы, стало страшным месивом разгоревшегося от чьей-то неосторожности пламени. — Блять, — по окружающим тишину катастрофы звукам тревожной сирены стало ясно, что пожарные не медлят с лечебной трагедией. Люди толпами выбегали через запасной выход горящего ярым пламенем здания, кажется, жертв было не так много, как могло бы быть, если бы спасатели не подоспели к месту неожиданно чудовищного разгорания пыла вовремя. — Лаер? — испод неохватного куста сирени вылез растрёпанный блондин, чётко представляемый Лаером все 30 бесконечно тянущихся ночей до этого дня.  — Мотя, — кареглазый кротко подбежал к опешившему парню, стоящему от него в шаговой доступности, а затем, хватая того за такие родные, в сочетании с этим неведомо загрубелые руки, начал первый после мучительно долгой разлуки диалог, — с тобой всё хорошо? — сероглазый в недоумении посмотрел на мрачно тёмную макушку младшего, а затем, переведя обеспокоенный взгляд на ещё не до конца разрушенную огнём больницу, тяжело вздохнул, предварительно взяв спёртый горелым запахом воздух в уже больные никотином лёгкие.  — Со мной да, а вот с нашим местом, — Мотя, выбравшись из крепкой хватки сжимавших его руки миниатюрно феминных пальцев брюнета, положил свою громоздкую, по сравнению с его, руку на оледеневшую от тремора тоски к горению драгоценного им сооружения шею Лаера, — ты мне снился, — до этого не поднимавшиеся вверх карие пуговки младшего, с надеждой уставились в туманные Моти.  — И ты мне, незнакомец, — усмехнувшись, смуглая маковка пушинкой осела на плече старшего, заставляя того переместить шершавые руки с непорочно мягкой на ощупь шеи на немного сыроватые, пару часов назад в спешке вымытые под горячей, испаряющей по ванне дым струёй душа, волосы, — мне каждый день, на протяжении всего этого месяца, снилось, как ты «случайно» касался меня за шею.  — Мне снилось то же самое, — охватив двумя руками очертания хрупко маленького черепа Лаера, Мотя повернул его в левую сторону, ненавязчиво кладя на свою неторопливо поднимающуюся от бездонно тщательного дыхания грудь, раскрывая смолистым глазкам поистине отчаянно некрасивую картину чужого горя : из здания в здание метались человеческие души, вытаскивая из полыхающего помещения оставшихся, от шока замерзших на месте людей, чья жизнь оказалась на волоске от неминуемой, мучительно жалкой смерти, слышался нескончаемо громкий детский плач, — тебе не страшно?  — Страшно, — Лаер поближе прижался к чисто, совсем беспеременно качающему кровь сердцу блондина, — где же ты был всё это время? — тембр брюнета дал неряшливый сбой, задрожав на последнем, еле выжженном им слове. — Был обременён на страдальческие сессии, в медицинском такое сдавать крайне тяжело.  — А я приходил сюда практически каждый день, ждал тебя.. Потом начал приходить лишь по выходным, думал, что ты появишься и вновь протянешь мне руку помощи в виде шоколадной сигареты, — пальцы Моти заторможенно перебирали увлажнённые ветром темноволосые прядки на голове Лаера, а затем, с каждым нервно тихим сказанным им словом, углублялись вглубь, массируя нервные окончания на коже его головы в знак того, что он тоже был неравнодушен к этой встречи, он тоже вновь хотел увидеть вживую незнакомо красивые антрацитовые очи, что являлись к нему каждые сумеречные мечтания в ночи. — Не думаю, что сейчас это хорошая идея, но я так хочу покурить с тобой. — Давай, — отстранившись от глубоко циркулирующей кислород грудной клетки незнакомца, кареглазый стал наблюдать за чересчур изящными действиями пальцев на руках уличного блондина, чей вид не состыковывался с изысканной манерностью, в виде элегантно держащих, оттопырив неровно прожженный непростой жизнью мизинчик от тлеющей сигареты в зацепке своих конечностей.  — Держи, — белёсый парнишка зажёг вторую в его правой, загрязнённой землёй и чем-то неопознанным руке сигарету об пепельно обжигающую огнём свою, протянув её кареглазому, — давай так же?  — Что так же?  — Ну, как сигареты, — втянув внутрь своего организма дурман сладковатой сигареты, Мотя, по своей придурковато обыденной привычке, завёл левую, спущенную к губам беловатую прядку грязных волос, ненароком окрашивая её в земельно-тёмный, передавая ей естественно природные краски своих пальцев, — хочешь? — тускло-серые очи взглянули на поражённые внезапностью игры не нарочно вздымающих пульс младшего слов, что проронил незнакомо родной посетитель стесняющих его сознание сновидений. — Хочу, — впадая в мучающий где-то снизу, бурлящий и восходящий по всему телу жар, Лаер поддался сковывающим его мышцы пульсу со стороны настырно пошлого блондина, чьи мысли тесно переплетались с его, вытесняя всю неудобность между парой, что даже не призналась друг другу в порочно любовных чувствах.  От близости дыхания их тел друг к другу не было нужды подходить ближе к с ожиданию смотревшему Моте на затруднительно решавшегося темноволосого мальчишку, оттого Лаер сделал лишь единый, телесно робкий шаг — коснулся его худощаво бледной щеки, что открывала тому взор на впалые, темновато нездоровые скулы, а затем, не медля насильно повешенную петлёй на них необходимость слиться воедино в нежно режущей их общие принципы такте ажурно страстного поцелуя, тот прислонил подсушенные не жалевшим его уличным ветром губы к таким же огрубевшим, но сладким на вкус от недавно проходящего по ним дыма шоколадных сигарет, губам Моти. Отвечая развязной взаимностью, блондин углубил их пылко возбуждённое слияние неизвестно чужих друг другу уст, заставляя до сих пор нежно положенную Лаером руку на правую часть его челюсти, начать живо поглаживать её в тандеме собачьего вальса. Тем временем, постройка на их фоне продолжала гореть, конечно, не былым до приезда спасателей пылом, но горела, скоротечно сжигая полученные воспоминания не только медиками, студентами и посещающих клинику людей, но и пары, восходящей рассветом на затухающим пеплом месте, где они в первый раз встретились, надёжно зацепились очами и впредь не захотели отступать друг от друга, слив свои души в один активно дышащий танец.