В жарком, солнечном Кавказе

***

Совместная операция с бедными китайскими курьерами закончилась. У Артёма был четкий план на будущее, но руководство без малейших колебаний его разгромило на мелкие колючие осколки. Теперь он носил гордое, громкое звание "Востоковед". А ещё, не совсем гордо и не совсем звонко, ходил под руководством агента Николая Тимофеевича Гарина. Нет ничего более раздражительного, чем работать бок о бок с этим бессовестным человеком. Надо же было так сложиться судьбе. Они с ним изначально не были настроены положительно друг к другу. Гарин, правда, был позитивен и первое время старался наладить контакт с молодым чекистом, но каждый раз натыкался на штыки. Артём смотрел на него, как на прокажённого, ворчал враждебно настроенным животным. Не подпускал к себе и сам не подходил. И такое отношение сработало. Царский агент перестал как-либо пытаться угодить суровому юноше, отдавая предпочтение их общему делу. Так казалось Артёму. Всё внимание Светлова было направлено на прелестную китаянку, с которой общение сразу пошло как по маслу, и времени на надменного Гарина попросту не оставалось. Мимо светлых глаз проходил пристальный взгляд Николая Тимофеевича, прошло злое напряжение, там, на уличной площадке поезда, когда Светлов почти что поцеловался с Ван Лин. Проходило мимо всё, до поры до времени. Светлов с упоением ждал, как он вместе с Ван Лин будут проживать свою прекрасную первую любовь. Но милая, ах, милая Ван Лин, такая хрупкая, нежная, как птичка, получила в кратчайшие сроки статус "исчезнувшей".В актовом зале дело о её немедленной "ликвидации" с лёгкостью влетело в руки непонимающего Артёма, убивая напрочь остатки трепыхающейся надежды на ту самую беззаботную любовную историю. Сидящий сзади Гарин словно знал, что на него сейчас набросятся с кулаками, оттого испарился в считанные секунды прежде, чем Светлов повернул свою горячую голову назад. Взгляд непонимающе заметался по незнакомому, из ниоткуда появившемуся китайцу. Внутри юношеского тела забурлила злость вперемешку с обидой, вынуждая убежать из шумного зала на поиски Гарина, даже не взглянув напоследок на одиноко стоящую на сцене Лин. Теперь же она вернулась в Китай, и словно не было её здесь никогда, не было той детской, наивной любви между ними, возможно, это даже к лучшему. Как там говорил Гарин? К людям лучше не привязываться? Да нет, Коля, не сильно работают твои советы, только ты этого признать не можешь. Не можешь или не хочешь. Ведь так?

***

Время беспощадно утекало сквозь мозолистые пальцы. Артём стал принимать участие в операциях, по ходу дела изучая иностранные языки. Их дуэт с Николаем Тимофеевичем был достаточно эффективен, чтобы их начали регулярно ставить в пару. Мерзкое чувство опустошенности, скребущее по стенкам хрупких ребер, не отпускало Артёма с момента "ликвидации" Ван Лин. Почему-то не хотелось признавать слова Николая Тимофеевича правдивыми, не хотелось осознавать, что Гарин может быть прав. Он же ничего не понимает в любви, только делает вид, что что-то знает! В голове резвыми червяками ползали, извивались мысли, щекотали воспалённые нервы, запрещая расслабиться хоть на минуту. Образ Ван Лин размывался мутными пятнами перед глазами. Она стала температурной галлюцинацией, такой, когда в ушах звенит и действительность мягко утекает из-под ног, заставляя тебя беспомощно свернуться в калачик, трясясь от жуткого холода. Вместо неё стал появляться Гарин, вечно улыбчивый и почти никогда не замолкающий. Неустанное мурчание бело-царской морды в усы взбалтывало кровь в жилах Артёма. Но он не мог просто так взять и уйти, Гарин его учитель, начальник. Ему всё равно, что там думает Светлов, будет так, как сказал Николай, и ослушаться его - прямое неподчинение руководству свыше. Вопреки всем разногласиям, голову стали услужливо забивать иностранные языки, на какие-то мимолётные мысли о недавнем прошлом теперь не хватало времени. Обучал Артёма бывший царский агент. Светлов на эти учения с Гариным плевать хотел, сам бы неплохо справился, но получалось только раздражённо фыркать на очередное: "ну что, товарищ востоковед, начнем-с?". Причем Николай всегда выделял это "востоковед" своей насмешливой, игривой интонацией, заставляя волосы на голове Артёма вставать дыбом от отвращения. Ничего с этим поделать нельзя было, приходилось терпеть и упорно, стараясь не обращать внимания на остроумные издёвки, выучивать новые слова. Какой же востоковед из него, если он не знает как будет по-китайски "всего доброго" или по-японски "доброе утро". Их новая операция случилась на Кавказе. В июль. Противный, жаркий месяц лета. Нет, конечно, Артём вовсе не жаловался, по его мнению, лето – самое лучшее время года. Там, без страха замёрзнуть, можно покупаться в речке, там ягоды спелые и солнце, приятно согревающее кожу. Намного лучше суровой матушки-зимы, не жалеющей снега для толстых сугробов. Лето ласково лижет лицо до красноты, целует под глазами, оставляя еле заметные веснушки. Их наличие почему-то всегда подмечает Гарин. Зажмурив один глаз, он осматривает с расстояния вытянутой руки лицо подчинённого и легко, по-мальчишески улыбаясь, говорит: — почему лицо не умываешь? ты всегда должен быть при параде, Тёмка, вот — Николай широко обводит ладонью своё гладко выбритое, без единого пятнышка, лицо. — как я! Артёма это возмущало, рано вставая он всегда первым делом обливал лицо прохладной водой по-нескольку раз, затем рукавами рубахи обтирал кожу досуха, а ежели было мыло, то обязательно его использовал. Не могло быть там грязи. Николаю Тимофеевичу лишь бы выбить из колеи бедного юношу. Очевидно, что мужчина испытывал определенный восторг, наблюдая, как злится Артём. Светлов на такие выходки иногда по-оленьи хлопал ресницами и пытался понять, что же ему сделать: как не отреагируй, Гарин всё равно посмеётся, оставляя Артёма в дураках. Светлов пытался игнорировать Николая, хмуро отворачивался, сгибался упрямо над еле живой, исписанной иероглифами и иностранными словами записной книжкой. Но в большинстве случаев сидеть рядом с Гариным было выше всяких сил. Офицер, мало того, что загружал мальчишку тонной материала, буквально впихивал за час-два плотный пласт того, на что обычно уходит как минимум пара дней, а как максимум – неделя. Так он разговаривал каждый раз на каком-то новом басурманском, сбивая Артёма с толку. Было тяжело охватывать материал, параллельно слушая нечто новое. Светлов ненавидел Гарина за эту черту, ощущаемую как лозунг: "пятилетку – в четыре года!". Когда они остановились в деревенском домике переночевать, Гарин ласково ему рассказывал на итальянском, ради обучения, конечно же, какие-то истории из собственной жизни. Светлов особо не помнил почему, но он вскинулся пылко, развернулся корпусом к Николаю Тимофеевичу и, забыв, что хотел выкрикнуть, замер. Мужчина сидел лицом к нему, уместив на сжатом кулаке правую щёку и нежно, словно глядел на какое-то чудо света, осматривал Артёма. Таких случаев, когда Светлов ловил на себе взгляды, ласковые речи мужчины в свою сторону, было ни счесть. Кроме итальянского без малого у Гарина проскальзывал картавый, французский, единственный язык которому Николай не обучал Артёма ни под каким предлогом. Ещё и держал при себе странный дневник, заполненный полностью на нем. Гарин не боялся давать его Артёму, потому что всё равно не поймёт. Назло усатому, когда выдалось несколько выходных, юноша нашёл маленькое пособие по французскому языку в захудалой городской библиотеке и принялся, в тайне, чаще по ночам, практиковаться в изучении. Было забавно делать для себя маленькие открытия, в плане кусочного понимания мурчащих размышлений вслух белокрыса. А когда они цапались, и Гарин особенно сильно злился, Артём ловил тихие, французские, как ему казалось, ругательства. — ты меня даже послушать не хочешь, Артём! — на выдохе, совсем устало, взмаливается Николай, усаживаясь за накрытый белою скатертью, стол, аккурат напротив Светлова. — с каких пор я вообще должен тебя слушать, мы не на задании даже! — юноша бьёт кулаком по столу и встаёт так, что случайно роняет стул, но ему нет до него дела, он смотрит упрямо в глаза Гарина и еле сдерживает тяжёлое дыхание. — comme tu es sauvage, chaton. — Гарин качает головой и прячет улыбку под ладонью, наблюдая за Светловым, который вскипает ещё больше от незнакомых слов. Ещё чуть-чуть и Николай может остаться со сломанным носом. Бывало, Артём засыпал под французское бормотание. Оно всегда действовало на него подобно колыбельной для дитя, но нередко случалось что Гарин с надрывом вздыхал, замолкая на время. Светлов в такие моменты мышкой подглядывал, наблюдал за сгорбившейся спиной напротив него и ждал, что же будет дальше. Честно, хотелось встать, подойти и положить руку на крепкое плечо, показать хоть как-то, что Гарин не один, что ему есть на кого положиться. К сожалению, гордость всегда брала верх, хватала за волосы и тыкала лицом в подушку, чтобы не вставал. А когда уходила, оставляла после себя кислый привкус стыда на корне языка, сопровождающийся тянущим, мерзким ощущением тошноты в пищеводе. Николай на утро преображался в своё обычное, задорное настроение, не оставляя Артёму и шанса на выяснение ночных наплывов печали. Когда у Николая вновь произошел странный скачок эмоций, Светлов, внезапно для себя, решительно слез с постели и оказался рядом с мужчиной. Гарин испуганно подпрыгнул, словно он был один всё это время в комнате, повернул голову к Артёму, коротко осмотрел юношу, заметил, что тот в одной рубахе стоит, и без задней мысли расплылся в улыбке. — ах, это вы, mon cher,— Гарин медленно потирает уставшие глаза. — напугали вы меня... — Гарин. — Артём зовёт офицера чуть осипшим голосом. Сжимает руки в кулаки, понимая, что толком не знает, что ему нужно сказать, но внимание Николая Тимофеевича он уже забрал, поэтому нужно действовать. Тёплый, глубокий взгляд, смотревший прямо на него, сбивает с толку. Ван Лин так не смотрела. — всё будет хорошо. Спешно сжав плечо Николая, Артём кивнул, как будто подтверждая свои слова, и быстро ретировался в постель, забираясь под одеяло по самые уши. Лицо залил стыдливый жар, и руки как-то позорно тряслись, Артём так больше делать не будет, хватит Гарину. А белокрыс, пока Светлов не видел, весь засиял и сдерживался изо всех сил, чтобы не выронить счастливое "merci". Светлов, вынырнув из воспоминаний, мгновенно стушевывается, нервно пробегаясь взглядом по Гарину и уходит в их временную спальню, оставив мужчину одного. Артём не знает, что тогда произошло, но засыпал он один, без своей колыбельной. Наутро уже им нужно было выдвигаться. Выкрасть документы не так-то уж и просто. Сама суть их задания заключалась в слежке за ситуацией в деревне. Хотя странно было называть это деревней, тут что-то вроде посёлка городского типа, Артём сразу заприметил пятиэтажные дома, школу, магазины. — хорошая такая "деревенька". — плюет Артём, разглядывая спящие дома, они направляются в библиотеку. Светлов шагает чуть позади Гарина, хмуро следя за ленивой обстановкой. — всё, что нажито непосильным трудом, Артёмка... — Николай Тимофеевич даже не оборачивается, — всё погибнет. Внутри ПГТ по некоторым данным произошел подозрительный всплеск антикоммунистической пропаганды среди зажиточных крестьян. Кулаков там развелось, как тараканов нетравленных, а всё оттого, что в своё время ПГТ остался нетронутым по неизвестным причинам. Его попросту не раскулачили в двадцатых годах. Может, о нем забыли, а может, отложили на потом как долгосрочный проект, Артём не знал. Но знал, что сюда стекались репатрианты, как рыбы на заманчивую приманку. Здесь у них некий рай, нетронутая властями "деревушка", о которой наверняка уже знать никто не знает, живи – не хочу. Здание библиотеки ничем не отличалось от той же самой школы, только пара окон были забиты досками и сбоку деревянных входных дверей красовалась железная табличка: «Сельская библиотека №15». На самом деле, по рассказам Николая, если копнуть глубже положенного, то библиотека скрывала за собой клуб левой оппозиции. Да, и библиотекой была не простой, а оппозиционной, одно французское чтиво на радость усатому. Артём ещё не бывал внутри, так, разведывал обстановку только снаружи, ему всю информацию поведал Николай. Он туда уже сходил один раз, буквально когда они сюда прибыли. Гарин, со всей своей интеллигентной манерой пропускает Артёма первым, и сам проскальзывает внутрь, поправляя края пиджака. Светлов крутит головой, осматриваясь. Пахнет как в обычной библиотеке: толстым слоем пыли, старым деревом и бумагой, где-то на дальнем плане пробивается цветочный аромат, это стоит одинокая герань на солнечном подоконнике рядом с кафедрой выдачи литературы. Но когда дверь за ними закрывается, и доступ к свежему воздуху перекрыт, ситуация становится хуже. Значительно. Воздух тут кажется спёртым, все ароматы становятся ощутимо острее. Бедный запах герани превращается в отвратительную вонь, старая бумага сладостью оседает на языке. Артём морщится. Хочется чихать. В голове даже на секунду проскальзывает мысль, что он сейчас упадёт в обморок от обилия факторов, но лёгкие хлопки по спине будят Светлова, заставляя очнуться. Взгляд скользит от книжных стеллажей к Николаю. Этот взгляд. Он мгновенно наполняет Артёма решительностью. Товарищи проходят дальше, на полу покоится шерстяной, наверняка пыльный, узорчатый ковер. Это единственный целый ковёр на всю библиотеку, потому что путь к стеллажам проложили уже квадратные остатки, идентичного, второго ковра. Гарин хватает за локоть Светлова, с лёгкостью притягивает того к себе и утыкается носом в висок. — следи за обстановкой, если что – дай знать, я на втором этаже. — шепчет быстро, обдает ушную раковину жаром. Юношу всего передёргивает. — понял. Светлов стопорится после ухода Николая, но, чуть погодя, ныряет между стеллажей с буквами «С» и «Т». Рядом никого нет, но руки нужно чем-то занять, чтобы подозрений особых не было. Не глядя, Артём стаскивает первую попавшуюся книгу и раскрывает её примерно на середине. Взгляд сам опускается на строки. Французский словарь. Только предложения какие-то странные. — grimper aux rideaux...— читает вслух, ведя кончиком пальца по строке. Дальше идёт перевод, значение. Перевод ни о чем, совершенно обычный. Глаза ухватываются за третье значение предложения. «Засадить, получить неописуемое удовольствие»...Артём захлопывает книжку, чувствуя, как лицо заливает кипящая краска. Он неверяще смотрит на обложку. Золотистым выведено название: «Сексуальная лексика и выражения на французском». Рука быстро ставит чтиво на законное место. Неожиданно слышится странный шум в конце зала. Услышать его нетрудно, тут тихо, и уши Светлова работают как часы. Прокравшись на цыпочках ближе к источнику шума и чуть согнувшись, востоковеду удается увидеть, как неизвестный накрывает половицы куском ковра. Выглядит это подозрительно, нужно доложить Гарину. Выпрямившись и развернувшись на месте, Светлов почти умирает. Николай Тимофеевич стоит аккурат позади юноши, чем-то довольный. Значит, подводят Артёма часы. — и как давно? — шепчет Артём, утирая выступивший пот на лбу. Гарин глядит в раскрытые карманные часы. — секунд десять, не волнуйся. Говорит тихо, как будто бы томно. У Артёма внутри всё приятно трепещет, тянется, как чуть загустевшая смола дерева. Глаза в глаза, время замедляется. Гарин действительно не как Ван Лин. Светлов не понимает, чем его, цепляет этот офицер, но показывать этого нельзя. Артём отворачивается, нарушая интимный момент между ними. Выглядывает из-за стеллажа, никого нет, кусок ковра лежит на том же месте. Рядом с местом интереса стоит дверь, наверняка подсобка, нужно быть тихими. Гарин командует действовать Светлову, а сам остается стоять на шухере. Правда, стоит буквально за спиной Артёма – это не совсем похоже на шухер, но юноша делает вид, что так и надо. Он убирает ковёр в сторону, на глаза бросается кусок половицы чуть меньшего размера, чем его собратья. Подцепив пальцем деревяшку, Артём тянет её наверх. Она легко выходит из гнезда, обнажая глубокую дыру в полу. Артём оборачивается к Николаю с таким выражением лица, что уже так понятно – руку туда совать он не горит желанием от слова совсем. Николай Тимофеевич, закрыв глаза, медленно кивает. — надо. — говорит он одними губами. Зло выдохнув, Светлов пару секунд мешкается прежде, чем сунуть левую руку в дыру по самое плечо. Там, под полом, температура оказывается гораздо ниже, стенки каменные и очень острые, наверняка, углублению придавали форму наскоро, лишь бы было. Причем пространство необычайно узкое, рука еле пролезает. Артём не хочет думать, какую позу он сейчас принимает, но спину ломит знатно от его акробатических трюков. Вот! Пальцы нащупывают какие-то бумажки, остается только их схватить. Щека практически срастается с доской, дыхание само по себе задерживается, может, так будет легче достать заветные бумажки, задница почти что задрана к потолку. — fais-le grimper aux rideaux. — слышится тихое, больно знакомое мурчание сзади, столь стыдливое, возмущающее, то, чего слышать никогда бы не хотелось в свой адрес. Артём только успевает пискнуть от негодования прежде, чем вскидывается на ноги, разворачиваясь лицом к обомлевшему Гарину. — Гарин! да чтоб вы...и... — юноша, весь пунцовый, окидывает яростным взглядом с головы до ног бывшего царского агента. Испачканным в пыли кулаком Артём замахивается на него. — такое говорили! В кулаке шуршат документы. Светлов кричит в беззвучной библиотеке. Они на задании. Горькое осознание бьёт обухом по голове, раскалывает её на две кривые части, выбивает воздух из лёгких. Артём смотрит своими плошками на Николая, медленно опускает руку, забывая начисто, что нужно делать в непредвиденной ситуации. Внутри носится испуганная кошка, бьется о стенки, мешая дышать. У Гарина на лице виден страх, но он тут же пропадает, отдавая место уверенности. За дверью слышатся быстрые, глухие шаги. Времени думать нет, только бежать. Оба стартуют с места, пробегают мимо библиотекарши под её негодующие возгласы, почти что выбивают несчастные деревянные двери. Солнце неприветливо слепит глаза, вдобавок жарит тебя так, что невольно ощущаешь себя сырым яйцом на раскаленной сковороде. Артём суетливо, на бегу, пихает документы себе в сумку, параллельно молится, чтобы ни одна из бумажек из пачки не была порвана. Сапоги поднимают клубы пыли за собой, туфли Гарина не отстают в этом деле. Сзади слышатся крики, топот, в каком-то смысле это успокаивает. Не хочется среди этой симфонии различить ещё и свист пуль. Сердце бешено стучит в груди, горло пересохло, в рот летит одна пыль, глаза слезятся. Останавливаться нельзя. Артёму кажется, что они недалеко убежали. Их машина предусмотрительно оставлена приблизительно в одном километре от места проведения "операции". Гарин замедляется, пока вскоре совсем не останавливается. За ними никого нет. Тяжело дыша, юноша прислоняется плечом к дереву. По спине тонкими струйками бежит пот, в сапогах пульсирует и горит. Хочется упасть прямо здесь, под этой сосной. В этот самый момент Николай Тимофеевич, будь он неладен, вспоминает, что он всё-таки учитель юного востоковеда. — ну-ка, мой хороший, — начинает Гарин, переводя дух и ловко стаскивая с себя пиджак.— пройдемся по пройденному материалу! Светлов, явно не ожидавший такого подвоха, даже не понимает, что имеет в виду Гарин, но, осознав, хватается за ствол дерева, чтобы не упасть. У него глаза как две плошки и рот беспомощно открыт, как у декоративной рыбки. — сейчас? когда мы с вами, — Артём истерически машет свободной рукой, совсем позабыв слова. В его голубых глазах плещется искреннее непонимание, от этого Николай ярко улыбается, до морщинок в уголках глаз. Ему нравится такой живой Артём, не с каменным выражением лица каждую минуту его жизни, проведенной бок о бок с Гариным, а с искренним всплеском эмоций. Светлов весь яркий, вспыльчивый, пышущий жаром юноша, но как только появляется офицер с усами, всё исчезает. Обидно, знаете ли. Причём никак не угодишь этому строптивому зверю. Подойдёшь не с той стороны и на тебя уже смотрят с такой цепкой, неприятной ненавистью, что по спине невольно пробегает холодок. Бывает затишье, но оно, как обычно, всегда перед бурей. В затишье Артём весь из себя прилежный ученик, впитывает информацию губкой и, когда выдаётся возможность, сам обо всём расспрашивает с детским интересом. Гарину льстит это внимание, он хочет, нет, желает, чтобы Артём был к нему настроен положительно. — скрываемся от пуль?! — Светлов внезапно вырывает его из мыслей. Волосы на голове смешно кучерявятся, торчат в разные стороны, создавая приятный взору беспорядок. Гарин обводит мимолётным взглядом эту причудливую копну волос, хмурые брови и останавливается на глазах. Эти глаза, порой в них и утонуть не жалко. — Светло-ов, — улыбчиво тянет Николай, чуть наклоняясь в сторону юноши. — чтобы знать языки в совершенстве, нужно их учить и постоянно практиковаться в них. — idiota.— криво усмехается Артём, смахивая каплю пота с подбородка. — già meglio, mio caro amico! Разговаривать долго им не суждено. За спиной раздаются громкие, ненавистные выстрелы. Рефлекторно пригнувшись, Николай и Артём срываются с мест. До машины рукой подать, она виднеется между плотной завесы колючих веток. Артём чуть отстает от Гарина, с размаху влетает в гнилой ствол дерева, разбив его на множество кусочков, в голове роятся мысли: как бы не развалиться здесь, как бы не попасть под пули. От неожиданного столкновения Артём падает на четвереньки, спотыкается, но все же поднимается. Выстрелы прямо над ухом разносятся, свистят комарами около головы. Плечо пронзает тупая боль, она кипятком разливается по всей руке, выбивая глухой вскрик из груди. Кажется, это Артём снова влетел в дерево. Они в машине, несутся по пустой дороге, дышат еле-еле. Артём тихо смеётся, почти что плачет от навалившейся усталости. Адреналин всё ещё бьётся под кожей, кусается беззубой пастью. Гарин улыбается за рулём, жмёт на педаль и цепко смотрит на дорогу. Артёму странно нехорошо. В голове как-то заторможено всплывает воспоминание, что на одежде наверняка сейчас осталось множество опилок. Светлов глядит на себя и с ужасом замечает, что форма прямо от плеча, пошла грязными, небрежно-акварельными пятнами крови. Его губы дрожат, не в силах сказать и слова. — мы смогли, Артёмка! — слышится будто сквозь толщу байкальского льда. Левое плечо с каждой секундой обрастает свежим, колющем слоем боли. Здоровая ладонь неверяще прижимается к ране, мгновенно пачкаясь горячей, липкой жижей. В тяжёлой голове воспаленно стучит, подобно сердцебиению: больно больно больно больно. Вместе с болью подкрадывается и страх. Он паучьими лапками ходит по голове, залезает в рот, лезет по горлу внутрь, в самую грудь, сплетает там паутину, охотничьи быстро хватает скачущее сердце, и уже оплетает его в толстый кокон, предвкушая скорую трапезу. Взгляд Артёма замирает на грязноватом лобовом стекле, страшно смотреть на Гарина. Страшно увидеть в его глазах животный ужас, а ещё страшнее увидеть безразличие, Светлов же сорвал их задание, если бы не его заскоки, всё было бы хорошо. — Тём? Гарин смотрит. Артём это чувствует. Ещё чувствует вязкий привкус крови во рту, ощущает слизистой её приторный, раздражающий навязчиво-железный запах. Её много, она не останавливается. Машина резко съезжает на обочину и останавливается. Суетливый Николай почему-то такой медленный, это кажется забавным. Гарин оказывается слишком близко к Артёму, дышит сбивчиво, расстёгивает нервно пуговицы на френче, открывает себе вид на пулевое ранение. Светлов кривится от боли, скулит, когда задевают поврежденную кожу, закрывает устало глаза, не желая на всё это смотреть. — cazzo! мой bon, чекај мало! — Николай, не замечая, как начал говорить на всех языках сразу, выскакивает из машины, оббегает её, открывает дверь Артёма, и, не медля, стягивает с плеч верхнюю одежду на бёдра. Не замечая, случайно пачкается. Рисковое действие, стоять у открытой машины, но Гарину нужно пространство для тщательной перевязки раны, иначе Артём попросту не доживет до ближайшей деревни. Светлов поднимает, по ощущениям, свинцовые веки, помутневшим взглядом обводит Николая, замечает кровь на его светлом жилете. Гарин видит, как вытягивается побледневшее лицо в каком-то первобытном испуге. Артём хватается обеими руками за грудки мужчины, мажет остывшей кровью по жилету, задевает рубашку. У него на ресницах дрожат слёзы. — моя вина...Коля. — мужчина убирает руки Артёма с себя, боязливо стягивает с хрупкого плеча рубаху, обнажает кровоточащую рану. Артём давится стоном от жгучей пульсации. — Гарин...Гарин.. Коля тушуется, сжимает зубы до боли, ему невыносимо смотреть на такого юношу. Нужно найти аптечку, в ней удобно спрятаны несколько рулонов бинтов. Гарин находит злосчастную коробку в бардачке, вскрывает её, вынимает бинты. — mon fils, нет твоей вины нигде, chaton.— Гарин, успокаивая встревоженного Светлова, проверяет сквозное ли ранение, а когда выясняет, что да, то старательно показывает, что всё хорошо. Коля без промедления принимается перевязывать плечо, как его учили. Прижать марлевые подушки к ранам, чтобы новому потоку крови было куда впитываться. Продеть марлю под здоровой рукой, перемотать плечо, закрепляя "подушки", и так по нескольку раз. Светлов плачет не то от боли, не то от гнетущего чувства вины за свой провал. Воспалённый мозг подкидывает омерзительные сцены смерти Николая Тимофеевича, а затем мучительную собственную кончину без шанса на спасение. Ему видится, как рука через время перестаёт двигаться, как дыра в плече начинает гнить, источая запах испорченного мяса. У Артёма озноб, пекущее солнце только разгоняет по салону вонь от обильного количества крови. Оно забывает о своей главной задаче. Забывает, что должно источать тепло. Светлов будто на мороз вылез, весь съеживается, трясется, хватается одной ладонью за плечо Гарина, ища столь нужную поддержку. Артём смотрит на него мутно, болезненно. Шепчет тихо, на грани потери сознания, чужую фамилию. А затем, в лихорадочном порыве, тянет на себя и смазано целует в край нижней губы Николая. — мне страшно. — Артём дышит через раз. Николай сам боится. Проводит трепетно ладонью по мокрой щеке, стирает дорожки подсохших слёз, смешивает их с потом и грязью, улыбается слабо. В ответ быстро целует Артёма в макушку, боится реагировать бурно, знает, что такое поведение подкидывает испуганное сознание. — всё будет хорошо, Артёмка. Машина трогается с места, едет теперь быстрее, чем в первый раз. Гарин выжимает из нее все силы, что представляется возможным. — mon cher Thème, restez avec moi, s'il vous plaît. — говорит громко, ждёт хоть какого-то ответа. Внутри разрастается тревожность, дырявит когтями пузо, грудину, бьёт по позвоночнику. Гадкая мерзость давит на шею, пытается забрать контроль в свои лапы. Коля не поддается, мотает головой, отгоняя пакость от себя подальше. Артём всего лишь без сознания, он живой, он точно живой, плечо не грудь, не живот. Всё точно будет хорошо.

***

Здесь тепло, вкусно пахнет деревом и за спиной мягко. Нехотя, Светлов открывает глаза. Перед ним тёмный потолок, слева стена как в обычной избе. А справа Гарин. Задремавший Гарин, аккуратно держащий его за руку. Артём слегка, будто проверяя, двигает пальцами, отчего мужчина моментально просыпается. Утирает заспанные глаза и с облегчением смотрит на юношу перед собой. Ладонь рефлекторно стискивают в крепкой хватке. В молодой голове вспышками возникает, как Артём, ничего не понимая, поцеловал Гарина. Как стыдно. Ой, как стыдно. А Николай, будто ничего не было, как мама, бережно проводит ладонью по лбу Артёма, слегка зачесывает непослушные волосы назад. — Гарин, я... — востоковед старается вытащить руку из чужой хватки. Предпринимает попытку подняться, но моментально жалеет об этом. Шипит от внезапно обширной, пронизывающей боли. Повернув голову, Артём замечает на себе чистые бинты, они обвили плотно его грудь, закрыли полностью повреждённое плечо. Точно, ранение. Взгляд цепляется за новую одежду Коли, широкая, крестьянская рубаха. Прошлая была испорчена - беспощадно перепачкана кровью. Артём сам лежит без одежды, его прикрывает одна тонкая простыня, лето всё-таки, одеяло давно спрятали. — mon cher, я так рад, что ты очнулся. — Николай проверяет целостность бинтов одними кончиками пальцев. — ты меня сильно напугал. Светлов предпринимает очередную попытку встать, и в этот раз Гарин ему помогает, расцепляя без особого энтузиазма их руки. Теперь они на одном уровне. Артёма чуть-чуть шатает, но он быстро приходит в себя и смотрит на Николая со всей осознанностью. Сердце неприятно толкается. Либо сейчас они выяснят эти странные, скомканные отношения, либо всё это стечение обстоятельств было зря. — а помнишь, ты мне давал совет? Гарин непонимающе хмурится. — к людям лучше не привязываться. Артём видит, как мужчина напрягается. Вспомнил. — насколько сильно ты веришь в свои же слова, Коля? — нападает вопросом прямо в лоб, хоть Артём и волнуется, но рот у него закрываться не хочет. — ты себе веришь? Молчание со стороны Николая Тимофеевича впервые хочется прервать. Хочется вытащить из него хотя бы слово, лишь бы не молчал. Артём стискивает в пальцах край простыни, кусает губу, сдерживая рвущиеся наружу слова. К щекам льется кровь, обдумывать слова нет смысла и из груди вырывается первое попавшееся: — научи меня французской культуре. Гарин выпучивает глаза, замирает на этом несчастном стуле. Артём сам не понимает, что сказал, его моментально окутывает мелкая животная дрожь. Возникает желание зашить себе рот плотной ниткой, чтобы больше никогда его не открывать. Спустя секунду Коля разрывается самым искренним на свете смехом. Хватается за живот, закрывает ладонью рот и почти что падает на пол. От такого поведения Артёму остается только руки в сторону разводить. Но Николай быстро успокаивается, садится на край постели, с трепетом обхватывает ладонями осунувшееся лицо Артёма. — alors, jeune homme, commençons par les bases. И, улыбаясь, целует Светлова в губы.