Вчера было наше завтра

      Это был обычный день. Весна стучала о своём приходе в каждое окно кривым и слишком ярким, для привыкших к темноте подростков, лучом. Иван сидел за своим рабочим столом, словно каменное изваяние. Тёмно-карие, почти чёрные, глаза смотрели куда-то вдаль облаков по ту сторону окна, чёлка пыталась преградить ему обзор, но сам парень этого, кажется, не замечал. Было в его поведении что-то совершенно не соответствующее светлой комнате, яркой одежде простого кроя и спокойному чириканью попугая в клетке.       За пределами комнаты кто-то громко зашуршал, от чего Иван нервно дёргается и с заторможенностью смотрит на приоткрывшуюся дверцу из-за которой выглядывает недовольное лицо Суа. Она холодно оглядывает всё ещё не собранного брата и закатив глаза, громко хлопает дверью, показательно всё проделывая в тишине, совершенно не догадываясь, какой резонанс чувств вызвала одним своим повелением.       Иван резко подрывается со стула и тут же падает, словно забыл как ходить. Руки начинают трястись, а фантомная боль в области спины, плеч и бока с силой отдаётся на остальные части тела из-за чего из него вырывается тихий стон. Он уже не пытается подняться. Всего пару часов назад, плывя в кромешной темноте, он считал, что наконец попал в ад, что наконец-то поставил все точки над i, решив всё одним поцелуем в заключительном раунде — в надежде на то, что хоть один раз в своей никчёмной жизни «паразит» должен спасти своё «божество». От воспоминаний в груди разгорелся огонь, боль усилилась, и Иван сжался в комок, как делал это в далёком детстве, пытаясь согреться.       Он не знает сколько лежал так, в какой-то момент закрывая глаза в желании снова оказаться в кромешной тьме — никогда не надеяться, не мечтать и не видеть прекрасные сны, как этот, где всё было СЛИШКОМ ярким, для него. В какой-то момент дверь снова открывается, Иван уже не реагирует, стараясь не думать, что всё ещё пребывает в блаженном мире, кто-то охает, затем кого-то зовёт, его хватают под руки и он наконец-то чувствует лёгкость, проваливаясь в блаженную тишину бездны. ­       — Не волнуйтесь, скорее всего это переутомление и стресс, такое бывает в наше время, — звучит чей-то голос, как через толщу воды.       Иван хмуриться и тихо-тихо, чтобы никто не услышал стонет. Однако, кто-то на этот едва заметный, как ему кажется, звук, резко сжимает его руку и нежно гладит по голове. От таких прикосновений, Иван дёргается, воспринимая, словно его снова гладит хозяин или кто-то из его прислужников. Хватка на руке ослабевает и снова слышаться голоса, но он уже не хочет прислушиваться и узнавать, что произошло. Когда-нибудь воспоминания и сны закончится, и он снова окажется на холодном полу, а его прах развеют над сценой, где будет выступать Тилл на последнем раунде. Не такая уж и плохая участь.       Только вот странный сон не заканчивался даже спустя два дня. Вокруг Ивана вечно крутилась неизвестная ему женщина, а может он её знал, смутно знакомое лицо будто жило в его памяти. Однако он понимал, что привязываться — самая худшая вещь в этом мире, а потому лишь отстранённо поблагодарил её за заботу, на что она удивлённо ахнула и бросилась обнимать его, за что-то извиняясь. Суа лишь закатила глаза и вновь ушла в неизвестном направлении, как и любила делать это в Анакат Гарден. Женщина щебетала о том, что дома ему следует ещё как следует отдохнуть и не доводить своё тело до подобного истощения. Иван послушно кивал, улыбался и старался как можно меньше говорить, так как боялся больше погрузиться в неизведанный сон и поверить в эту сладкую реальность.       Новый мир был слишком странным, не похожим на то к чему привык Иван. Всё было слишком ярким, люди ходили свободно и на них не было совершенно никаких ошейников, словно он попал в тот самый мир о котором рассказывала Мизи, без пришельцев, без космоса, без выживания. Вспоминая трущобы, Иван понимал, какими же люди в его жизни были жалкими по сравнению с хозяевами и, смотря сейчас на всех этих счастливых людей, чьи лица промелькнули в стекле бокового машинного окна, завидовал. Был ли смысл в их существовании? Раньше Иван с уверенностью бы ответил «нет», Тилл бы поспорил, впрочем, как и Мизи, но их рядом не было, а вот Суа спокойно смотрела в квадратную коробочку у себя в руках, отдалённо похожую на средство связи в его старом мире, сидела и молчала. Да… всё здесь было чужим…поэтому и ответить сейчас Иван точно бы не смог, потому что уверен, что для самих этих людей, смысл то точно был…       Иван не знал, сколько ему отведено в этом райском и спокойном сне, где Суа с нежностью целует щепетильную женщину в щёку и шепчет мягкое: «Мама, перестань». Сколько ещё ему будет можно спокойно сидеть в окружении так называемой «семьи» в маленькой, но уютной кухоньке, где та же женщина будет возмущаться из-за быстро съеденных блинчиков, мужчина рядом с ней улыбаться, обнимать её и говорить, что в следующий раз готовить будет он, а Суа в наглую записывать данное обещание на диктофон, с лицом словно ничего запрещённого в этом нет.       На минуту Иван позволяет себе забыть обо всём, улыбается, кричит: «Мама, Суа снова это делает!», — и живёт, дышит так словно это его мир, зная, что он совсем не один во всей вселенной.       А затем наступает ночь, возвращающая звёзды на небо, такие же неизменные, как и в его прошлом, такие же, которые он видел, когда впервые чуть не умер. И они расставляют всё по полочкам, заставляют его очнуться и писать песни, вновь и вновь записывать все строчки, пропетые любимыми губами, вспоминать ощущения сцены и холод рук смерти. Он тихо поёт «My clemantis», позволяя, в самые редкие моменты, Суа тихо прокрадываться в его комнату и долго сидеть рядом, просто слушать песни и читать строчки прошлого. Ночь всегда была его временем, он всегда верил, что звёзды следят за ним, как и камеры в Анакт Граден и верил, что уж по ту сторону звёзд сидят те, кому точно есть дело до его жалкой жизни — в детстве он любил засыпать под открытым небом именно из-за этого, хотя скорее всего они были так же бездушны, как и многое в этом мире.       В один из дней боль в боку, преследующая его с самого пробуждения, становиться сильнее, Иван наивно спихивает всё на университет, в который с уверенностью идёт, даже не представляя, что тот из себя представляет, хотя должен был хоть что-то узнать заранее. Он улыбается своей привычной улыбкой Мизи, которая по какой-то причине решила обрезать волосы, и в этом мире была с безумно короткими волосами, но кажется Суа так нравилось даже больше, она с готовностью приняла объятья подруги, её смачный поцелуй в щеку и даже мило улыбнулась в ответ. Иван не стал говорить что-то ещё кроме приветствия, став, по мнению всей семьи после обморока, чрезвычайно тихим, что было на него не похоже.       Бок стреляет, когда он видит его, свой кошмар, свою любовь и своё божество. Он всегда наивно полагал, что они с Суа хоть и похожи друг на друга, он никогда не станет поступать так же, как она, однако сейчас, смотря в зелёные глаза, которые нацелены почему-то только на него, понимает, что точно получил бы все те выстрелы ещё раз.       Раны фантомные, нереальные снова адски пульсируют и ноги подкашиваются. Он шатается, тихо удивлённо охает, не отрывая взгляда от своего сердца и оседает на грязный и пыльный тротуар прямо перед универом. Тилл раскрывает глаза в недоумении и подходит ближе, от чего боль становиться сильнее, и Иван стонет, схватившись за раненное плечо. Голова подкидывают воспоминания о красных разводах на белой ткани, ощущение чужого пульса на руках и яркое принятие своей судьбы. Тилл был из таких людей, да он всегда был тем, кто пожертвует собой ради любимого, а Иван смеялся над такими… у них никогда не будет возможности стать ближе чем они были в прошлой жизни.       Суа подбегает так же стремительно, как и Тилл, но в ушах стоит гул грома, по лицу катиться дождь, и он всё смотрит, смотрит запоминая любимые черты. Страх обуревает изнутри, боль пронзает тело, но это не важно, ничего не важно, потому что, если своей жалкой жизнь он сможет продлить жизнь своей любви, то разве не так поступит любой по-настоящему преданный раб.       Иван медленно дышит, вокруг него кто-то копошиться, а на лице Тилла такое милое удивление и беспокойство. Да, Тилл именно из тех людей и он не видел свою жизнь без Мизи, без её очаровательной улыбки, ярких фантазий и пышной копны розовых волос, которые должны быть украшены цветами. А Иван всей своей никчёмной душонкой любил Тилла, непреклонного, упрямого, но верного себе, такого живого, такого особенного во всём… и Иван тоже не видел жизни без Тилла. Глаза стали закрываться, тупая боль сковала движения, и он ничего не слышал уже давно, кто знает умирал ли он и в этом мире, после встречи о которой мечтал все эти безмятежные дни? В любом случае терять ему было нечего… и тут в голову как назло стали лезть воспоминания о маленькой кухне, уютных взрослых, их несмешных шутках и тёплых руках, так или иначе касающихся Ивана. Он кое-как всматривается в глаза цвета первой травы и впервые не хочет умирать за Тилла, а хочет жить с ним в этом замечательном, светлом и спокойном мире, где не нужно никому выживать на потеху публике. И он из последних сил хватает Тилла за плечо притягивает к себе и плачет, как маленький ребёнок, плачет и умоляет не оставлять его. Он плачет и говорить, что не хочет умирать, а Тилл впервые не отталкивает его от себя, а наоборот притягивает ближе заключая в крепкие объятья и позволяет в эту минуту всё, что понадобиться. Обнимает и укачивает, пытаясь в таком милом жесте успокоить Ивана.       А где-то глубоко в темноте, куда уже не доберутся никакие лучи, с улыбкой на губах спит безымянный мальчик. Волосы его цвета вороньего крыла растрепались, белый костюм покрыт отвратительными красными пятнами, но на лице застыла улыбка, ведь ему наверняка сниться замечательный сон, из которого он уже никогда не проснётся