побег из Токио

      Густой вечер незаметно опустился на Токио, накрывая мегаполис теплым одеялом апрельской ночи и напевая бархатным голосом колыбельную, убаюкивая улицы, разгоняя людей по домам.       Тихие спальные районы подглядывали за ночным городом через редкие желтые окна полуночных людей: кто-то засиделся за книгой, кто-то все еще зубрит билеты к экзамену, кто-то собирается на работу в ночную смену, а кто-то просто смотрит в звездное небо, думая о чем-то далеком.       По маленькой кухне однушки разлился приглушенный желтый свет, исходящий от вытяжки со встроенной лампой. Свет расплескался бликами на поверхности давно остывшего чая и рассыпался хрусталем на каштановых волосах парня, скрючившегося на стуле. Он держал в ладони включенный телефон с открытой перепиской, а сам уставился на фонарь, торчащий на пустой улице в полном одиночестве и не понятно для кого освещающий пространство вокруг себя. Парню казалось, что у него с фонарем много общего.       Последнее отправленное им сообщение гласило: «Если ты снова не можешь уснуть, приезжай. Я тоже не могу». Сообщение было прочитано час назад. Тогда же, когда был налит чай. Время ночью часто бежит медленнее, пытаясь отдышаться после бешеных ритмов дневной жизни. Поэтому нельзя точно сказать, спустя сколько времени со стороны входной двери раздались стуки. Звук эхом отозвался в тяжелой голове, поэтому о том, чтобы встать, мозг догадался не сразу.       Замок щелкнул, дружелюбно приветствуя ночного гостя, и в проеме показался высокий парень в легком черном плаще. Такие же черные волосы, достающие до плеч, были растрепаны весенним ветром. Холщовая сумка, съехав с плеча, покоилась у сгиба локтя. В руках шуршал бумажный пакет с какой-то выпечкой.       – Сынмин, – улыбнулся вошедший в квартиру парень. Улыбнулся устало, но искренне, протягивая руки навстречу хозяину квартиры, заключая его в объятия и поглаживая свободной рукой мягкие каштановые волосы.       – Привет, Хенджин, – прошептал Ким, прижимаясь к чужому телу. Ему нравились объятия Хвана, в них всегда хотелось раствориться, чтобы забыть о существовании реального мира хотя бы ненадолго. Постояв так минутку, Сынмин забрал из рук гостя бумажный пакет, чтобы отнести на кухню, пока Хенджин раздевается в прихожей. Остывший чайник снова стал ворчать на газовой плите, а на столе появилась вторая кружка и деревянная доска для выпечки.       – Извини, что я опять тебя выдернул, просто... – спустя долгие минуты тишины сказал Сынмин. Он хотел подняться со стула, чтобы заварить чай и разложить выпечку, однако теплая рука легла ему на плечо, убеждая остаться на месте.       – Я сам, не переживай, – заверил Хенджин, мягко улыбнувшись, и отвернулся к плите. – Не извиняйся, Мини. Я постоянно тебя прошу не извиняться за себя. Я приехал, потому что я люблю тебя и хочу, чтобы ты был в порядке.       У каждого иногда случается такое. Кто-то называет грустью, кто-то – выгоранием. У Сынмина это больше было похоже на депрессивные эпизоды. Хенджин знал, что это нормально, поэтому и заботился изо всех сил. Всегда старался быть рядом, потому что знал, что в такие моменты кто-то должен быть сильным плечом. Потому что когда сам Хван нуждался в поддержке, никого рядом не было.       – Ты правда не спал? – спросил Ким, обнимая горячую кружку прохладными пальцами.       – Не спал. Я сегодня засиделся за курсовой, так что еще не ложился, – ответил Хенджин, садясь рядом с парнем.       Он солгал. Он спал, пока его не разбудили уведомления, но это все было не так важно. Ничего не было важным по сравнению с Сынмином.       Хенджин часто называл Кима своей звездой. Потому что сиял он ярко, хотя улыбка была похожа на холодное одиночество. Потому что грел он лучше всех одеял. Потому что он горел и сгорал. И в этом пожаре своей души Сынмин бережно хранил Хенджина. Хван умел обращаться с его огнем, он всегда хотел, чтобы этот огонь был вечным. И пока он находился рядом, у него получалось.       Когда-то встретились два одиночества: Сынмин с разбитой улыбкой и душой и Хенджин с дрожащим сердцем и заплаканными глазами. Так и полюбились. Они никогда не задумывались, почему вместе так легко и комфортно. Наверное, потому что понимали они друг друга без слов и лечили друг другу раны так трепетно и нежно, как никто бы больше не смог.       Они молча пили чай с малиновыми круассанами на кухне, думая о чем-то своем и ни о чем одновременно. Сынмин снова не мог уснуть, поэтому написал Хенджину. Наверное, Ким снова плакал от мерзкого опустошения. Словно чувство собственной ничтожности высосало из него все силы и жизненные соки, а потом выбросило, потопталось по его душе, вытерло об нее ноги и пошло по своим делам, как ни в чем не бывало. В такие периоды Хенджину хотелось поделиться с парнем своим теплом, отдать ему всю свою душу и вложить в его холодные ладони свое сердце, лишь бы бесконечная тоска его больше не донимала. Хотелось заплакать вместе с ним, чтобы отпустить тревогу, а потом забыться безмятежным сном в его руках.       – Давай убежим? – внезапно спросил Хван. – Тебе никогда не хотелось просто сбежать от всего? – и он знал ответ.       – Хотелось. Конечно, хотелось. Я всегда хочу убежать от всего. Только от тебя не хочу убегать, – Сынмин заглянул в глаза напротив. Глаза у Хенджина всегда были такими, словно он сейчас расплачется от того, сколько в нем таилось чувств и теплоты. Может, Ким и был эгоистом, но ему хотелось все эти чувства приютить в своем сердце и никому не отдавать, потому что такой Хенджин – с лохматыми от ветра волосами, сонным взглядом и голой душой – был только его Хенджином. – Только куда нам бежать? Мы ведь в моей квартире.       – Давай убежим от реальности? Хотя бы ненадолго. Для побега ведь не обязательно покупать билеты на поезд в один конец. Пойдем на улицу, – Хван аккуратно подхватил ладонь Сынмина, переплетая их пальцы. – Я хочу показать тебе побег моими глазами. Ким согласился и это было главной наградой для Хенджина. Он хотел, чтобы его самая яркая звезда отдохнула от тяжести мыслей.       Апрельский ветерок игриво пробрался в волосы, когда парни оказались на улице. Хван вручил своему соучастнику в побеге один наушник, оставив второй себе, включил какую-то легкую мелодию, а потом потянул Сынмина за руку.       – Побежали! – восклинул он абсолютно счастливо, заставляя Кима следовать за ним и развевающимся на бегу черным плащом.       Сынмин хотел начать возмущаться, что бегать ночью за руки – это несерьезно и по-детски, но что-то заставило его выключить голову и просто бежать вслед за смеющимся Хенджином. И пусть это будет по-детски. Жизнь коротка. Им всего лишь слегка за двадцать, зачем чертить какие-то рамки и позиционировать себя как серьезного человека? Они бежали вглубь дворов спального района и остановились только тогда, когда голова начала кружиться от нехватки кислорода из-за бега и смеха. Со стороны скамейки послышалось мяуканье, а затем Хенджин легонько сжал руку Сынмина:       – Смотри, кажется, кому-то тоже не спится.       На лавочке сидел, поблескивая шерстью в свете фонаря, черный кот. Он пристально оглядывал нарушителей своего спокойствия, а потом наклонил голову вбок, ожидая следующих действий беглецов.       – Давай погладим? – спросил Хван, сверкнув глазами. И ради этих искорок счастья Ким был согласен на все.       Они осторожно приблизились к черному коту. Он был таким же черным, как ночное небо, а блики фонарного света сияли на его шерсти подобно звездам. Кот приглашающе вильнул хвостом и осторожно прильнул к вытянутой ладони Сынмина.       Спустя пять минут чесания ночного кота во всех допустимых местах, он, пресыщенный лаской, спрыгнул со скамейки и нырнул в кусты, оставляя парней наедине. Они молчали, стоя под одиноким фонарем и держались за руки. Сынмин подумал, что они с фонарем все же не похожи. Фонарь встречает на своем пути разных людей и все они проходят мимо. У Кима в жизни было то же самое, вот только Хенджин всегда был рядом. Несмотря ни на какие обстоятельства. Константа, постоянная, без которой Ким не был бы собой.       В наушниках заиграла песня «Sweater Weather» от The Neighbourhood и Хван приобнял Сынмина за талию, положил голову ему на плечо и стал тихонько перешагивать с ноги на ногу. Ким обнял его в ответ, представляя, что двор – это зал для дискотек, одинокий фонарь – прожектор, а они с Хенджином – школьники, танцующие медляк в лагере. Как самые настоящие влюбленные подростки, которые обычно смущаются и, будучи неумелыми танцорами, наступают друг другу на ноги. use the sleeves of my sweater, let's have an adventure       Иронично, ведь Сынмин был одет в свитер Хенджина. Пусть они уже не были подростками и уже не смущались, не наступали друг другу на ноги, в их сердцах все еще жила искренняя любовь. i don't mind if there's not much to say, sometimes the silence guides a mind       И любовь эта цветущая не требовала никаких слов, чтобы ее выражать. Поэтому, когда песня закончилась, они так ничего и не сказали друг другу, читая все ответы в глазах. Рука Сынмина нырнула в мягкие черные волосы Хенджина, а тот в свою очередь прижал Кима поближе за талию. Их теплые губы осторожно легли друг на друга, пока ресницы затрепетали от нахлынувших чувств, словно целовались они впервые. Малиновый вкус от круассанов сахаром растворялся на языке, и голова немного кружилась от ощущения тепла и счастья. Хенджин подстроился под неспешный ритм губ Сынмина, позволяя ему вести поцелуй.       Напоследок Ким оставил легкий поцелуй на носу Хвана и улыбнулся. Так обезоруживающе и очаровательно, как улыбался он только Хенджину.       – Спасибо тебе за этот побег. Я чувствую себя счастливым и отдохнувшим, – прошептал Сынмин апрельским ветром, обнимая своего ночного черного кота за шею.       – И тебе спасибо, что согласился убежать со мной, – и ради этих звезд в глазах Хван готов был на все.       Одинокий фонарь почувствовал себя не так одиноко, впитав в себя человеческие чувства. Они, оказывается, теплые на вкус и напоминают солнце.       И пусть завтра жизнь снова будет нестись куда-то, сейчас времени не существует. Этой ночью сон будет самым крепким и безмятежным, пока Хенджин в руках Сынмина и любовь залечивает их человеческие сердца.