Изнанка зверя

      Ни конца ни края не было снегу. Под синей луной светились верха́ его, драгоценными камнями отвечала на поцелуи ночи снежная пыль. И тянулась кровь ядовитая рассыпанными бусинами, и окрашивала алым белоснежную гладь. И шёл альфа по следам этим, и глаза его малахитовые светились в темноте, и ноздри раздувались от заплывшей ярости. Потому что где-то там, за вершиной горной, его омега ждал, крик о помощи в небо втирал, другим волкам сопротивлялся. И альфа его спасти поклялся, даже ценой жизни собственной.       И догнал он волков, и полилась река крови по снегу белому. И завыли звери, боровшись не на жизнь, а на смерть. И омега лежал на подушке снежной, в страхе наблюдая. И косы его белые развязались, разметались по кружеву ледяному. И глаза изумрудные слезами запорошились. И решило тогда сердце его, что альфу этого себе заберёт. И зародилась любовь в изнанке кожи. И взмолился он хозяйке Луне, чтобы альфа в живых остался, и тогда омега любить его до конца дней своих будет. И склонилась Луна над ним, и в белый как снег лоб поцеловала, и обещала жизнь альфе сберечь. И осушила слёзы на лице юном, и даровала улыбку бледным губам. Потому что дети её, волки горные, лишь раз в жизни любят и от тоски умереть могут, а мать-Луна не допустит этого, ибо любовь любой смерти сильнее…

***

      Конец весны пылает свежестью. Лёгкий игривый ветер скользит по щекам, вспушивает волосы и несёт в себе запах предстоящего дождя. Весна считается временем перемен и нового начала. В каждом сочном бутоне цветка, в каждом солнечном блике слышится шёпот подступающего и неизбежного будущего.       Чимин делает глубокий вдох, ощущая необычайную тяжесть в груди. С самого утра он дико раздражён не без причины. Омега ненавидит весну, потому что она — ознаменование начала брачного сезона. Всех неспаренных омег заставляют участвовать в ритуале погони, едва тем исполняется восемнадцать. Глупая традиция, архаичная и в каком-то смысле даже жестокая. Чимин никогда не сможет с ней примириться.       Он до боли закусывает губу, сминая свежие соцветия васильков в кулаке. Каждый год одно и тоже: убегать, скрывать свой запах от незнакомых альф, запутывать следы и надеяться, что его никто не найдёт до конца охоты.       — Эй, испортишь же! — возмущается кто-то из младших омег, и Чимин только сейчас приходит в себя, разжимая ладонь с раскрошенными цветами. В другой руке недоплетённый венок, который омега должен подарить альфе, поймавшему его в Ночь Луны. Это уже четвёртый по счёту ритуальный венок, который он плетёт.       Четыре года, в течение которых его никто так и не смог поймать. Чимин научился быстро бегать и хорошо прятаться. Жизнь вынудила его быть быстрым и тихим. И ни в коем случае не доверять первым встречным альфам. Никогда.       — Слышал, в этом году недобор. После стычек с «одичалыми» альф не хватает. Много полегло, — с грустью выдыхает рядом сидящий омега, плетущий свой венок.       — Да, поэтому даже всяких калек принуждают участвовать. Слышал, Хосока тоже заставили.       При упоминании этого имени у Чимина сердце ухает куда-то в пятки. Он резко поворачивается к омегам, до этого не заинтересованный в цепочке разговора.       — Он же хромой. Альфа не сможет никого поймать. Пока будет бежать, охота того глядишь и закончится. Он же даже перевоплотиться не может. Зверь только внутри живёт, на волю не выбирается, — ещё один омега встревает в разговор, шепча так, что приходится прислушаться.       — Только посмешищем его сделают, — звучит удручённо. — Жаль, он хороший альфа.       Чимин не может произнести ни слова: ком застрял в горле непроходимый. В глазах зелёных жжётся от еле сдерживаемых гневных слёз. Он вскакивает слишком резко, смахивая с колен несостоявшийся венок. Он не обращает внимания на вопросительные взгляды омег и цветы под ногами — топчет их почти безжалостно. Удушливая злость и негодование переполняют тело, пока омега покидает поляну и следует в деревню. Чимин яростно дёргает за резинки, освобождая белые непослушные локоны из тугих кос. Волосы спадают вихрами до самой поясницы. Омега идёт широкими шагами, проглатывая недоумённые взгляды прохожих. Он знает, неспаренному омеге не пристало ходить с распущенными волосами, но плевать. Это его знак протеста. Как отец вообще допустил, чтобы альфу заставляли участвовать в охоте, когда тот, очевидно, не может этого сделать? Зачем? Чтобы потом получить тонну насмешек? Чтобы, когда альфы сорвутся на бег, смотреть в их удаляющиеся спины? Не слишком ли жестоко?       — Отец! — кричит омега, врываясь в логово старейшины. Он привлекает к себе внимание не только отца, но и Намджуна с Сокджином — двух сыновей вожака, что стоят у стола и оборачиваются на его голос.       — Несносный мальчишка, — рычит старейшина. — Сколько раз я говорил тебе стучать и дождаться разрешения войти! И как ты посмел разгуливать в таком виде?! Быстро завяжи косы!       — Это правда? — запыхавшись, спрашивает Чимин больше у Намджуна и Сокджина, и полностью игнорируя слова отца. Он ненавидит спорить со старейшиной, но в этот раз не может держать себя в руках. Только не тогда, когда это касается Хосока.       — Да, — спустя некоторое молчание всё же отвечает Намджун.       — Мы здесь по этому же вопросу, — добавляет Сокджин. — Лучше позвать альф из соседних стай, чем привлекать непригодных к гонке.       «Непригодный».       Слово, режущее слух. Оно так чертовски сильно не подходит Хосоку.       Хосок — это сила. Возможно не та, что живёт в теле, но определённо что-то, осевшее внутри. Чимин видел альфу в ярости. Один раз. Эта сила была неукротимой, бешенной, она лилась по венам вместо крови, она топила лёд и, наверное, могла бы сжечь целый лес. Но сейчас Хосок — это всего лишь травма, через которую его воспринимают. Это бесит, раздражает до слёз — не от грусти, а от бессилия.       Чимин стискивает кулаки и до боли закусывает пухлую губу. Он пытается подавить внутреннюю ярость и найти нужные слова, а на деле хочется лишь злостно зарычать и разнести это логово в пыль.       — Поймите, я тоже этого не хочу, — устало выдыхает старейшина. — В конце концов, наша семья обязана Хосоку всем. Мне никогда не расплатиться с ним за спасение Чимина. Но ситуация плачевная. Одичалые продолжают плодиться и бунтовать, угрожая границам. Неспаренных альф не так много, а количество созревших омег, готовых к потомству, с каждым годом лишь увеличивается. Для ритуальной охоты должно быть равное количество, вы знаете. Иначе Луна не одобрит, не благословит.       — Так что насчёт альф из других стай? — спрашивает Намджун. Брови заломлены, взгляд сквозит озабоченностью проблемой. Чимин знает — Хосок и его друг тоже. И Намджун пытается защитить его. По-своему.       — Я отправил гончих с запросом несколько недель назад. Но, увы, там ситуация с альфами не лучше. Именно поэтому было принято решение расширить круг до вдовцов и непригодных. И поднять возраст до тридцати. Это не моя прихоть, а итог долгих переговоров с другими старейшинами. Мы не можем допустить вымирание стаи.       — Хосок знает? — сквозь стиснутые зубы спрашивает Чимин.       — Мы оповестили всех альф, которые подходят, — выдыхает отец с какой-то жалостью, которая лишь больше выводит из себя.       — Ясно.       Чимин больше не видит смысла находиться в этом удушливом логове. Ему нужно срочно увидеть Хосока и спросить, как альфа себя чувствует? Спросить, справится ли он с этим? Спросить, может ли Чимин быть его…       Голос отца выбивает все мысли из головы и заставляет замереть у самого выхода.       — Чимин, прежде, чем ты снова совершишь какую-нибудь глупость, ты должен знать кое-что ещё. В этот раз всё будет по-другому. Омеги, которых не поймают до завершения охоты, выберут альф из тех, кто останется. Никто не уйдёт без пары. Больше у тебя не получится убегать.       — А я и не буду, — сглатывает Чимин, в глубине души уже приняв решение. Он знает, кого жаждет его омега, кого любит его сердце. Чимин бегает быстрее всех, но это не имеет смысла, потому что единственный альфа, которого он хочет, никогда за ним не побежит. Омега оборачивается к отцу и старается удержать с ним зрительный контакт. — Когда начнётся охота, я не стану убегать. Вместо этого буду стоять на месте и ждать до тех пор, пока Хосок не сделает меня своим.       Он чувствует, как альфьи запахи становятся насыщеннее, тяжелее. Чимину перекрывает дыхание, но он не позволяет себе стать слабым в ногах, держась на собственном упрямстве и бушующей ярости в груди.       — Это безумие. Альфы сорвутся и раздерут друг друга и тебя ещё до того, как Хосок сумеет до тебя добраться, — прерывает тишину Намджун, обеспокоенный его словами.       — Я сражусь с каждым, кто посмеет ко мне прикоснуться, — рычит омега, больше не сдерживаясь.       — Ты спятил, — встревает Сокджин, до этого лишь наблюдающий.       — Это мир вокруг спятил, раз приходится идти на такие меры.       — Довольно, Чимин! — приказ старейшины опаляет лёгкие, заставляя заткнуться. Чимин ненавидит это. Ненавидит, когда отец использует этот приём на нём, указывая место и лишая голоса. — Думаешь, я не знаю, почему четыре года ты не даёшь ни одному альфе себя поймать?       — Отлично, а то я думал уже, что ты великий слепой, — цедит сквозь зубы, противясь давлению приказа. За много лет омега научился делать это, несмотря на дикую головную боль после неповиновения. Его тело играет против него, но Чимин привык игнорировать.       — Я не враг тебе, — в итоге отвечает старейшина, ослабляя влияние феромонов в помещении. Кажется, даже Намджун с Сокджином выдыхают в облегчении. Чимин чувствует, как сдавливающее ощущение покидает его пылающую праведным гневом грудную клетку. — Я понимаю, Хосок когда-то спас тебя, в итоге сам став калекой. И долгое время я думал, что ты путаешь любовь с благодарностью. Но ты ходишь вокруг него уже пять лет и даже не смотришь на других альф. Я бы не стал препятствовать твоей любви, но, Чимин, — выдыхает отец, готовясь произнести что-то, что омеге точно не понравится. — Ты уверен, что Хосок чувствует то же самое? За прошедшие годы он ни разу не пытался за тобой ухаживать.       Отец надавливает на самую болезненную точку. Чимин кривится будто это приносит ему физическую боль. Хосок всегда с ним дружелюбен и нежен. Когда омега делает вид, что случайно проходит мимо его дома, альфа всегда приглашает его на чай c вкусной выпечкой. Они говорят обо всём на свете, и Чимину никогда не бывает скучно с ним. Хосок единственный, из-за кого в нём всё ещё остаётся вера в альф. Возможно это из-за того, что они с детства знают друг друга, несмотря на разницу в три года. Или из-за того, что альфа спас его в ту роковую ночь: откликнулся на болезненный вопль, на крик о помощи. Освободил Чимина из рук тех мерзких одичавших альф…       Но Хосок ни разу не флиртовал с ним, как бы Чимин ни подводил к этому, сколько бы намёков ни бросал, преодолевая своё стеснение. Альфа лишь снисходительно улыбался и иногда трепал его волосы, спутывая локоны и вызывая рычание.       — Я не ребёнок, — всякий раз отмахивался Чимин, щуря глаза.       — Конечно-конечно, — снисходительно улыбался Хосок, выставляя руки вперёд в примирительном жесте. — Ты красивый омега, за которым хотят ухаживать альфы со всех деревень.       В такие моменты воздух становился комом поперёк горла, сдавливал мышцы, мешал дышать. Тошнота поднималась со дна желудка, чтобы раздражать чувствительные стенки.       — Так вот, как ты обо мне думаешь? — вырвалось со смешком. — Просто красивый? Другие альфы? Ухаживания?       Единственный альфа, от которого Чимин мечтал принять ухаживания, был в нескольких метрах от него, а по ощущениям их разделяло непреодолимое расстояние, вековые пропасти, непроходимые леса. И омега совсем не знал, как с этим справиться.       Чимин тогда не получил ответа — лишь вздёрнутые плечи и какой-то самоуничижительный смешок. Он ушёл с пощипыванием в носу и неприятным осадком, и больше не решался поднимать тему чувств. Поэтому слова отца сейчас выбивают почву из-под ног.       — Это не ваше дело, — бросает напоследок и, наконец, покидает пространство.       Его чувства касаются только его и Хосока, и никто не имеет права вмешиваться. Если альфа ничего к нему не чувствует, Чимин примет это, даже если одна мысль об отказе причиняет ему дикую боль. Но если у него есть шанс, Чимин должен попытаться… особенно сейчас, когда всё так резко поменялось, и теперь у них обоих нет другого выбора, кроме как участвовать в этом ритуальном балагане.       Чимин направляется к заветному логову, в этот раз с серьёзным намерением получить ответы на все свои вопросы. Он больше не может ждать.       Омега всё так же не обращает внимания на острые взгляды, что бросают на него другие альфы, и тихие возмущения по поводу его распущенных волос от омег. Сейчас есть лишь пылающий огонь в груди и почти невыносимое желание прояснить будущее.       Когда он подходит к логову, то видит привычную картину, в которой Хосок, склонившись над грядками, ухаживает за красивым садом, что вот-вот распустится и зацветёт под натиском тепла. Тёмные волосы альфы всклокочены, в них играет ветер, беснуются солнечные лучи. Один лишь этот вид заставляет Чимина выдохнуть в облегчении. Вся злость утекает из тела, будто её там никогда и не было. Омега не знает, как Хосоку удаётся так влиять на него, даже не прилагая никаких усилий. Одним своим существованием успокаивать омегу, умиротворять, заставлять улыбнуться.       — Чимин, — слышит он хриплое и до щемящего родное. — Ты разве не должен быть на обряде плетения венков? Брачная охота через пару дней. Почему ты здесь? — Хосок опирается рукой на мотыгу и нежно улыбается ему.       Чимин хочет возмутиться. Почему альфа выглядит таким спокойным, когда буквально через пару дней его собираются выставить посмешищем перед всей деревней? На месте Хосока он бы рвал и метал. Но альфа, сколько Чимин его помнит, никогда не злился, не выказывал недовольства. Всегда старался быть полезным своей стае и смиренно принимал всё, что выпадало на его судьбу. Это одновременно восхищало и заставляло злиться.       — А ты почему здесь?       — А где ещё мне быть?       — Хотя бы у старейшин, у вожака. Тебя принуждают участвовать в ритуале, но это просто нелепо.       Выражение лица Хосока резко меняется — оно угасает, и это ощущается как будто солнце умирает в затмении. Между бровей пролегла складка, под кожей на шее вздулась вена — знак сдерживаемого напряжения. Весь его запах неприятно сгустился. До Чимина только сейчас доходят собственные выпаленные не подумав слова. Омега не хотел задеть его, он не имел ввиду, что Хосок не справится…       — Альфа, — полушёпотом выдыхает, пытаясь объясниться.       — Не здесь, — отрезает Хосок, оглядываясь по сторонам. Распущенные волосы Чимина и так привлекали излишнее внимание, а теперь ещё и запах альфы нависает сверху. — Пойдём в дом.       Хосок отставляет садовые принадлежности и хромает до крыльца. Чимин видел это прихрамывание множество раз. Он знает походку Хосока наизусть. Знает, в какой момент альфа переносит бóльшую часть веса на левую ногу, знает, как тот морщится от лёгкого дискомфорта, знает, как ему приходится замедлять всё своё тело, чтобы подстроиться под собственные шаги. И знает, что Хосок часто отказывается от трости, потому что так и не нашёл для себя подходящую.       Каждый шаг Хосока — это боль Чимина. Потому что омега знает — это его вина. Если бы он не был таким доверчивым, таким легкомысленным и наивным, ничего из этого бы не случилось. Ему не пришлось бы сейчас смотреть на мучения альфы, которого он любит.       Чимин уже привычно заходит в логово Хосока. Он знает всё наизусть: положение каждой чашки, узор всех подушек, количество шагов от одного угла к другому. Чимин никогда не мог скрыть, как сильно наслаждается запахом альфы: лёгким, свежим, заполняющим всё пространство и превращающим логово в дом. Это кажется раем.       — Как всегда, чай с ромашкой и мелиссой? Или хочешь ежевичный? Я как раз достал из подвала пару банок.       — Почему ты вообще согласился участвовать в этом глупом ритуале? — Чимин чуть не разнёс логово старейшины, своего отца. Ему нужно знать, что чувствует Хосок, и почему так чертовски спокоен.       — Ты не в настроении, — выдыхает альфа, наливая сладко пахнущий травяной чай в коновку и придвигая поднос со свежей выпечкой. Чимину ничего в горло не лезет, но он всё равно тянется к кружке, никогда не отвергая желание Хосока его угостить.       — Я разъярён. Мне хочется сжечь весь лес, чтобы не было этих чёртовых брачных забегов, — признаётся омега, не стесняясь браниться.       — Чимин, это традиции всех горных стай. Им много веков.       — Это архаично и жестоко.       — Но это работает. Именно на охоте в полную силу раскрывается запах альф и омег, а инстинкты ведут к собственной паре, — на лице Хосока появляется задумчивое выражение, которое омега не может считать. Чимину больно думать о том, что до травмы альфа участвовал в трёх забегах, гоняясь за кем-то, стремясь кого-то найти. Кого-то, кто не Чимин. Возможно кого-то лучше, красивей, послушней…       Чимин в глубине души был счастлив от того, что альфа никого не поймал, но и чувствовал невыразимую грусть, потому что… спасение жизни Чимина стоило Хосоку собственного будущего. Потому что альфа больше никогда никого не догонит из-за него. И поэтому Чимин сейчас здесь, полный решимости. Омега хочет сказать, что рядом с ним Хосоку никогда не придётся за кем-то гнаться: Чимин ему сам в руки дастся, сам своё сердце вручит, что и так для него стучит, им живёт, им дышит. Если только альфа даст ему шанс, Чимин покажет, каким хорошим омегой может для него стать.       Он отставляет коновку с чаем, так и не сделав глотка, и почти бесстыдно вдыхает запах альфы, собирая мысли воедино.       — Ты серьёзно собираешься стать посмешищем из-за глупых традиций?       — Если того требуют старейшины, я пойду на это, — так же серьёзно отвечает Хосок. Линия его плеч напряжена, вены на шее вздуты, губы превратились в ровную линию. В такие моменты Чимин почти не может устоять, чтобы не свести ноги под столом и не сделать что-нибудь постыдное. Хосок очень красивый и горячий, когда по-настоящему серьёзен. А Чимин просто безнадёжен.       — Почему? — он пытается усмирить собственное тело и запах, возвращаясь к разговору.       — Потому что это мой долг. Как альфы.       — И как ты себе это представляешь? — колкий смешок без разрешения покидает контур пухлых губ. — Все обратятся в свои звериные сущности, побегут, а ты будешь стоять и ждать, пока охота не закончится. И возьмёшь омегу, что останется без пары, которого совсем не знаешь и не любишь. И проведёшь с ним всю жизнь, воспитаешь детей и состаришься. Так это будет? — Чимин просит себя заткнуться, просит не озвучивать этих вариантов. Его сердце разрывается на куски, когда он думает, что Хосок выберет кого-то, кто не он.       Альфа смотрит на него прожигающим малахитовым взглядом, насквозь. Чимин давно не видел его таким сосредоточенным. Их запахи усиливаются, становятся тяжёлыми и удушливыми, и будто борются за доминирование. Чимину хочется склонить голову, обнажить шею, проявить покорность. С Хосоком он мог бы стать покорным омегой, смог бы вызволить всю нежность для него из своих глубин. Но Хосоку, наверное, это совсем не нужно. Потому что… Чимин боится думать о том, что альфа никогда не сможет его полюбить. Это причиняет почти физическую боль, это ломает кости, доводит до безумия. Чимин не думает, что сможет пережить, если альфа его отвергнет.       — А что в этом плохого? — спрашивает альфа тоном в два раза ниже. — Что плохого в том, чтобы больше не быть одному? Пусть не по большой любви, но найти в браке уважение и дружбу, и вместе вырастить детей. Неужели это так плохо? А насмешки… меня это мало волнует.       Чимин знает, что это самый подходящий момент, чтобы открыть альфе своё сердце. Другого такого не будет, и если Хосок примет его чувства, если рассмотрит хотя бы возможность быть с ним, Чимин обещает бороться до самого конца.       И всё же, это страшно — так открыто говорить о своих чувствах, о том, что его омега выбрала альфу ещё давно, в ту самую ночь, когда Хосок спас его, разрывая одичалых в клочья. Чимин тогда был очарован своим другом детства, будто впервые увидел его настоящего. И до сих пор эта картина ярко стоит перед глазами: огромная синяя луна и волчья пасть в крови чужаков.       — Если тебе всё равно, с кем быть — выбери меня, — Чимин сам удивляется, как его голос остаётся таким твёрдым, когда сердце дрожит, будто ему страшно и холодно.       В зелёных глазах Хосока мелькает удивление, словно он никогда до этого не замечал чувств омеги. Как будто только сейчас впервые смотрит на него. Чимин уверен, что это не так. Он для альфы всегда был как на ладони. Омеге всегда плохо давалось скрывать собственные чувства.       — Чимин… — только и может выдохнуть Хосок, ища подходящие слова.       — Я люблю тебя уже очень долго. С тех пор, как понял, что значит это слово. Вот почему я никому не позволял поймать себя, даже когда знал, что ты никогда не побежишь за мной. Я люблю тебя, я правда… правда люблю тебя.       Вот и всё. Он сказал то, что таил в сердце годами, что ныло внутри ночами, что не давало покоя даже в самые светлые дни. И теперь все его чувства, его сердце — на столе, пред Хосоком. И альфе распоряжаться, что с ними делать: уничтожить, растоптать или принять и беречь.       — Чимин, ты не знаешь, о чём говоришь, — выдыхает Хосок, напрягаясь всем телом. — Я спас тебя, и мы с детства друг друга знаем. И я понимаю, что ты не доверяешь другим альфам, но среди них есть много достойных, которые будут тебя любить.       — Но мне не нужны другие! — вскипает омега, ударяя руками по столу, но не чувствуя боли. Как альфа может говорить такие жестокие слова, когда единственный, на кого отзывается сердце Чимина сейчас сидит перед ним?       — А я нужен?! — отзеркаливает Хосок. — Вот такой я? Хромой альфа, который не способен охотиться и обеспечить. Не способен защитить. Да я даже для прогулок бесполезный, как ты не понимаешь?!       — Да какая к чёрту разница?! Я люблю тебя! Я бы любил тебя слепым, глухим, любым! Если бы ты только увидел во мне свою пару, я бы горы свернул, я бы сам за тобой погнался, хоть в лес, хоть в горы, хоть в долину смерти! — дыхание заканчивается, сердце не находит места в груди, так и рвётся через прутья рёбер. Хосок смотрит на него ошалевшими глазами, сам запыханный. Их запахи смешиваются во что-то слишком удушливое, но омега жаждет дышать этим воздухом. — Не отвергай меня, — полушёпотом. — Я не выношу мысли, что ты можешь быть с кем-то другим.       Хосок обходит стол. Чимин телом ощущает, как альфа переносит вес на здоровую ногу, избегая давления на повреждённую. Он подходит вплотную, обжигает запахом ноздри, разливает жар внутри тела.       — Посмотри на меня, — просит совсем тихо.       Чимин поднимает взгляд к гипнотическим зелёным безднам. Хосок тянется к его лицу, чтобы заправить пряди белых кудрей за покрасневшие уши.       — Ты такой красивый, Чимин. И молодой, и, несмотря на всю свою упёртость, очень милый и ласковый. Ты невероятный омега. Единственный сын старейшины. За тебя каждый альфа готов бороться не на жизнь, а на смерть. А ты выбрал калеку. Плохой у тебя вкус, — самоуничижительная усмешка ползёт на кромку губ.       Чимину больно. Каждое слово, сказанное Хосоком о себе, втыкается стрелой в сердце омеги.       — Хочешь посмотреть на себя моими глазами? — спрашивает Чимин, едва находя голос в глубине своей груди. — Я вижу тебя очень красивым, и сильным, и добрым. Твоя улыбка заменяет мне солнце, твои глаза освещают мне путь ярче звёзд. Всё, к чему прикасаются твои руки, становится для меня святыней. Мне Луна тебя обещала. Я знаю, звучит глупо, но это правда, — говорить о той ночи тяжело, но омега уже вывернул себя наизнанку перед альфой, и для него нет пути назад. — В ту ночь… когда на меня напали, когда хотели лишить чести, жизни, когда желали разорвать на куски, я взмолился Луне, я выл раненым зверем, просил о помощи. И пришёл ты. Пришёл и растерзал всех в клочья. И глаза твои горели зелёным пламенем, и я ещё тогда, на снегу, почти бездыханный, тебе своё сердце отдал. И Луна пообещала мне, что я выживу, чтобы любить тебя. Что ты выживешь, чтобы я мог любить тебя. Пожалуйста, пожалуйста, скажи, что не я один это чувствую.       Чимин едва успевает договорить, когда Хосок притягивает его к себе и целует со всеми чувствами, крепко прижимаясь губами. Альфа крадёт его первый поцелуй почти беспощадно, не жалея, не давая вдохнуть манящего воздуха. Но Чимин рад задыхаться, он предпочёл бы умереть в этом поцелуе, похоронить себя в руках Хосока, погрести себя под его запахом. Он не верит, что это происходит на самом деле, цепляется за плечи Хосока, чтобы осязать его тело как что-то реальное. Сладость поцелуя дурманит голову, возбуждение заполняет пространство, Чимин ощущает влажность между ногами. Ему кажется, он сходит с ума. Омега почти готов умолять, сам не знает, о чём. Но Хосок разрывает поцелуй, не дав безумию овладеть ими, и утыкается горячим лицом в изгиб омежьего плеча.       — Что же ты делаешь со мной? — шепчет он, обжигая нежную кожу дыханием. — Сводишь с ума, покоя не даёшь. Я тебя и во сне и наяву вижу, тобой лишь дышать хочу. Но ты мечта, а я… я простой смертный.       — Нет, это я простой смертный. Я умираю каждый раз, когда вижу тебя и не могу назвать своим.       Признания птицами вылетают из грудной клетки на свободу. Чимин лишь в самых смелых фантазиях и под покровом ночи позволял себе мечтать оказаться в руках Хосока как любовник, как возлюбленный. Сейчас своему счастью не верит, ущипнуть хочет, чтобы точно не сон, не наваждение. Но объятия Хосока так же реальны, как горящие от поцелуев уста. Первый поцелуй тлеет на губах теплом, и Чимину хочется улыбаться.       — На охоте… я сделаю всё, чтобы меня никто не поймал, слово даю. В конце я останусь без пары, и мне, как сыну старейшины, позволят выбрать первым из оставшихся. И я выберу тебя. Подарю тебе свой венок. Сплету самый красивый, — обещает Чимин, вспомнив, как растоптал предыдущие неудачные варианты. — Ты только прими его, ладно? — в глазах мольба с надеждой, немая просьба не отвергать, дать шанс. Даже если альфа только что поцеловал его, Чимин боится это мимолётное счастье потерять и умереть от горя.       Глаза Хосока сияют малахитом, и омега утопает в них, как в мареве летних полей.       — Как я могу отвергнуть тебя? Я и так отказывался от тебя много лет, больше не смогу — сердце не выдержит. — Альфа зарывается в белоснежные кудри омеги, гладит, снова целует — уже не глубоко. Лишь делится теплом губ. — Я буду ждать тебя в конце забега и приму всё, что ты захочешь мне дать. Всё, для чего сочтёшь меня достойным.       Чимин улыбается, теряя глаза в полумесяцах. Он хочет сказать, что Хосок достоин всего в этом мире, что это Чимин у его ног склоняется в покорности, а не наоборот. Но он уверен — альфа не захочет слышать таких речей.       — Тебе пора идти. Неспаренный омега в доме альфы, да ещё и с распущенными волосами… шептаться будут, — Хосок ещё раз проводит по волосам, будто пытается осязательной памятью овладеть.       — А тебе не всё равно, альфа? — дразнится Чимин, обнажая зубы в улыбке. Сегодня утром он даже не мог предположить, что всё сложится именно так. Радость распирает его кости.       Хосок едва слышно рычит, поднимая волну возбуждения в теле омеги. Аромат распускается вокруг них соцветиями.       — О тебе же волнуюсь, глупышка. Пришёл соблазнить меня, поработить, поймать, — дыхание учащается, зеницы увеличиваются, поглощают в себя свет. — Пока мы не натворили глупостей и не нарушили все правила — тебе стоит уйти.       Чимин с удовольствием бы возразил, но иметь дело с разгневанными родителями и слухами действительно не хочется, особенно перед охотой, которую омега впервые в жизни с нетерпением ждёт.       — Больше всего хотел бы остаться здесь с тобой до конца времён, — шепчет он едва слышно.       — Скоро, — обещает Хосок, в этот раз оставляя поцелуй на раскрасневшейся щеке.       Чимин верит.       Омега выбегает на улицу, бежит, а кажется, будто летит. Щёки пылают огнём, волосы, ветром запутанные, падают на лицо. Осознание приходит не сразу, а мягкими наплывами волн. Хосок не отверг его. Пусть не сказал, что любит, но не оттолкнул, не прогнал, и этим крылья ему подарил.       Чимину всё равно на осуждающие взгляды соседей, когда он вбегает в дом так и не завязав косы, ему нет дела до нравоучений отца, он пропускает мимо ушей причитания матери. А на следующий день, на поляне, дольше всех плетёт венок, до этого на рассвете с невиданным ранее усердием собирая цветы. Он изранивает пальцы о шершавые стебли, вплетает чайную розу, васильки и незабудки, папоротник и берграс становятся гармоничным дополнением, а полевая ромашка завершает композицию. Возможно, это не самый лучший венок, потому что Чимин не мастер на все руки, но это лучший из четырёх, которые он плёл для ритуала. Потому что венок этот соткан из любви, и омега надеется, что Хосок почувствует это.       Они не видятся два дня до Ночи Луны, хоть Чимин и пытается столкнуться с альфой хотя бы случайно.       — Ты же знаешь, что альфам и омегам нельзя видеться до забега, — вздыхает Сокджин, оттягивая косу Чимина и получая недовольное мычание.       — Отстань, спаренный и счастливый альфа, и дай влюблённому омеге сбежать к своей судьбе, — Чимин наблюдает издалека за Хосоком, что выходит из логова вожака, о чём-то переговариваясь с Намджуном. Тёмные волосы альфы всклокочены весенним ветром, рубаха расстёгнута на несколько пуговиц, оголяя шею и выемку выпирающих ключиц. Чимин сводит бёдра, чтобы не намокнуть и прилюдно не раскрыть свой возбуждённый запах. Хосок такой красивый, что омега готов наброситься на него средь бела дня у всех на виду.       — Боже, Чимин, ты дикий, — закатывает глаза Сокджин.       — Заткнись. Ты ничего не понимаешь.       — Куда уж мне, спаренному счастливому альфе, понять эту прелесть от муки любви, — смеётся старший, снова оттягивая косы омеги, чтобы подразнить.

***

      Чимин не спит в ночь перед охотой. Волнение и нетерпение берут своё. Омега распахивает окно, чтобы взглянуть на полную Луну. Она синим пламенем освещает кромки деревьев, поля, крыши их маленьких домов, узкие тропы и изумрудную траву.       В ту ночь пять лет назад Луна была такой же синей, а Чимин — много наивней. Ему тогда лишь недавно исполнилось восемнадцать, щёки горели на морозе, руки в варежках были холодными, как ледышки. Огни ярмарки отражались от снега. Февраль был безжалостным, но костры трещали высоко в небо, распространяя тепло.       — Ты такой красивый, — сказал альфа-чужеземец, покупая ему леденец в виде сердца на бамбуковой палочке. Чимин принял его с розовеющими щеками.       Они познакомились несколько часов назад, но уже разговаривали обо всём на свете и держались за руки. Альфа рассказывал удивительные истории из своих странствий. Он был высоким, красивым, с широкими плечами, в которых можно было спрятаться. А Чимин был молодым и доверчивым. И вовсе не предполагал того, что может случиться, когда альфа предложил прогуляться вдали от шумной ярмарки. Это было поселение Чимина, он знал его как самого себя, и не было даже толики волнения, когда они отходили всё дальше и дальше от толпы. Ноги проваливались в снег, по щекам гулял колючий мороз, Луна сияла синим пламенем, а глаза альфы блестели… чем-то животным, страшным. Когда омега заметил это — было слишком поздно. Альфа толкнул его на снежную подушку, навалился тяжестью всего тела, оскалился и зарычал в шею, парализуя.       — Маленький глупый омега, — голос ядом струился по венам, шипел, бурлил под кожей. Страх опоясывал грудную клетку, мешал дышать. — Неужели тебя не учили не доверять незнакомцам и не ходить с ними в безлюдные места поздно ночью?       Чимин слышал голос альфы словно сквозь толщу воды. Страшно… было так страшно, что не вздохнуть. Особенно когда альфа полез руками под его меховую накидку, под сорочку, забрался в исподнее. Холод чужих шершавых рук оставлял ожоги на нежной тёплой коже. У Чимина пропал голос, тело парализовало, голод в чужих глазах внушал дикий ужас. И всё же он попытался выбраться из-под крепкого тела: ударил ногой, толкнул на бок, поднялся, скинул накидку, что сковывала движения, и побежал, вдавливая ноги в хрустящий снег. Он отскрёб голос из глубины грудины и завыл, звал на помощь хоть кого-нибудь.       «Пожалуйста, пожалуйста», — молил, кричал, срывая голос, выпуская пары тепла на колючий воздух. Пусть его услышит хоть кто-нибудь. Но в ответ омега получал лишь убивающую тишину и отдалённые звуки шумной ярмарки. Его быстро догнали, схватили за белые косы, повалили на снег и потащили к кромке леса за поселением — туда, где обитали дикие волки, отступники, предатели.       — Ах ты маленькая дрянь! — прошипел тот, кто всего несколько минут назад казался самым учтивым. Голос, который был мелодичным и красивым теперь стал едким, колким, шипящим. Чимин проскулил. — Не хотел по-хорошему, будем играть по-плохому. Нас как раз заждались мои друзья.       Одичавшие волки, звери в человеческих обличиях. Преступники, что бежали в лес, так и не получив наказания. Если Чимин попадёт в их лапы, от него ничего не останется. Сначала они обесчестят его, а потом съедят. Холодящая мысль об этом дала новый приступ силы и Чимин сопротивлялся как мог. Но опоры под ногами не было. Был лишь белый мягкий снег.       — Не брыкайся, омега. Мы достаточно далеко отошли от поселения, тебе уже никто не поможет. Мы хорошо повеселимся, обещаю. Луна свидетель.       Его продолжали тащить за волосы, и это было так больно, что омеге казалось, с него сдирают кожу. Всё, что он мог, это пронзить клыками тонкую кожу на собственной ладони и оставлять красные следы на снегу. Кровь выглядела каплями рубина под синим светом Луны. Чимин надеялся, что так его быстрее найдут, хотя бы останки… но он так, так сильно хотел жить, ведь умирать очень страшно.       Едкие запахи усилились, потяжелели, и омега понял, что находился в окружении ещё нескольких волков. Они обступили его со всех сторон и давили альфьими дикими ароматами, лишая воли. Кровь отхлынула от щёк, Чимин был белее снега, прозрачным, как слёзы, что катились по щекам.       Когтистая лапа разрывала его одежду, когда омега сквозь слёзы посмотрел на Луну в небе и взмолился ей, словно она была его матерью. В каком-то смысле так и было. Луна всегда считалась покровительницей горных волков, ласковой, но справедливой. Никто и ничто не ускользало от её пронзительного взора. Одним она светила ярче солнца, указывая путь. Другие же видели обратную сторону Луны, наполненную всепоглощающим мраком.       «Неужели это мой конец? Неужели это всё, что ты мне уготовила, Луна-мать? Сгинуть здесь, быть запятнанным и растерзанным дикими волками-предателями? Неужели не суждено мне познать что-то иное? Любовь, верность, счастье? Неужели не угоден я для этого? Чем я провинился?», — Чимин завыл, что есть силы, пока ему не закрыли рот ладонью. Горячие слёзы всё так же обжигали щёки. А Луна всё так же смотрела на него своими глазами-кратерами и молчала. Омега не мог смотреть на неё без скорби, поэтому закрыл глаза, готовясь к своей участи.       Но неожиданно совсем близко раздался вой, переходящий в утробное рычание. Чимин встрепенулся, воспользовался замешательством одичалого и укусил руку, закрывающую ему рот.       — Маленькое дерьмо, — рявкнули над ухом и увесили злобную пощёчину. Боль обожгла щеку, но выиграла немного времени, чтобы волк-защитник успел приблизиться к ним.       Чимин смотрел во все глаза, когда среди снега показался знакомый волк. Глаза его светились малахитом, чёрная шерсть вздыбилась, морда в оскале обнажила длинные клыки.       Это был зверь.       Это был Хосок.       Хосок — его лучший друг. Хосок — соратник всех его бунтарских выходок. Хосок, знакомый с тех пор, как Чимин осознал себя. Они ребро к ребру, рука к руке.       Три года назад Хосок представился альфой и они неизбежно отдалились, но это всё ещё был его человек. Чимин надрывно выдохнул, чувствуя такое облегчение, которого не испытывал никогда в жизни. Он лежал голый, одежда почти не уцелела. Растрёпанные косы разметались по снегу, кровь с ладони окрасила белый бархат в красный. Привкус чужой крови вызывал тошноту. Чимин мог лишь неподвижно наблюдать за неравным боем — четверо против одного.       Он никогда не видел Хосока таким яростным, таким свирепым. Зверь рвал и метал — не жалел никого. Его пасть открывалась только чтобы откусить кусок чужой плоти, его когти терзали, впивались в кожу, заставляли других волков оборонительно отступать. Хосок никому не дал сбежать — настиг каждого, остервенело прогрызая кожу, мясо, суставы, и упираясь клыками в кости. Морда его была в крови, но Чимин в жизни не видел никого красивей. Он впервые взглянул на Хосока как на альфу, впервые что-то взбурлило в нём, вскипело. Грудь наполнилась теплом, сердце так и рвалось из груди к его альфе.       Хосок был его альфой.       Чимину казалось, сама Луна его нашептала. И только одно теперь было на уме — чтобы Хосок выжил. Потому что альфу кусали в ответ, терзали его плоть, заставляя болезненно выть. Омега хотел помочь, но он едва представился, едва научился перевоплощаться.       «Обуза», — кричало подсознание. Но Чимин бы только мешался под ногами. Да и сил не было ни капли. Всё ушло на отчаянное сопротивление.       Омега не знал, сколько времени прошло с начала ожесточённой борьбы: звуки то отдалялись, то приближались. Но всё закончилось в один момент: резко стихло, оставляя мертвенную тишину. Чимин напрягся всем телом. Сейчас решалась его судьба. Он надеялся, к нему не приблизится враг, надеялся, что они не сломили Хосока.       Тёплые руки подняли его тело со снежной подушки и прижали к сумасшедше бьющемуся сердцу: тёплому, знакомому, уже давно родному.       — Ну вот и всё, всё закончилось. Ты в безопасности, — голос Хосока был хриплым, едва слышным. Альфа пах кровью — своей и чужой. Но Чимин даже через слои чувствовал родной запах, и облегчение огромной волной обрушилось на него, освобождая все чувства разом.       — Я не хотел, я сопротивлялся, я… — Чимин плакал, хватаясь за шею альфы, вжимаясь в него всем телом. Страх наконец-то разжал тиски и дал вздохнуть.       — Тише, милый. Всё позади. Тебя больше никто не тронет, обещаю.       И Чимин поверил ему без страха и сомнений.       Свою первую брачную охоту омега пропустил. Вместо этого он сидел у лежанки Хосока в логове лекаря и ждал, пока альфа придёт в себя: ухаживал за ним, помогал умыться и поесть.       — Ты не обязан, — шептал Хосок, борясь с жаром. Заживление шло медленно, болезненно. Чимин даже не осознавал, скольких усилий альфе стоило просто держаться на ногах, чтобы донести его до деревни. И он никогда не видел, чтобы его отец, всегда строгий и гордый старейшина поселения, припадал на колени перед кем-то. Той ночью он поклонился Хосоку и сказал: «Спасибо, что спас моего сына».       — На моём месте так поступил бы каждый. Старейшина, встаньте, пожалуйста.       Хосок подождал, пока отец поднимется, передал ему Чимина бережно, осторожно. Будто омега был сделан из самого хрупкого стекла. А после, кажется, все силы разом покинули его тело и он упал без сознания.       С тех пор прошло несколько недель. Хосок боролся за жизнь и во сне, и наяву. По распоряжению главы стаи ему оказывали всю посильную помощь. Многие раны затянулись, но было ясно одно — Хосок уже никогда не будет прежним. Нога срослась не так, как положено, кости больше не были подвластны владельцу. И зверь внутри него затих, спрятался. Отныне альфа прихрамывал при ходьбе и больше не мог перевоплощаться. Это делало его неспособным участвовать в охоте и брачных забегах.       Чимин знал, что сломал ему жизнь, и от этого рыдал лишь больше, не отпуская руку альфы.       — Чимин-и, ну что ты? — шептал Хосок, поглаживая его голову. Косы рассыпались по лежанке, запах несчастья в омеге впитался в стены лазарета. — Я жив, видишь? И ты жив. Всё в порядке. Тебе нужно быть на брачной охоте.       — Отец разрешил не ходить. Только в этом году, — скулил Чимин, размазывая слёзы по раскрасневшемуся лицу. — Я предпочту быть здесь с тобой, чем где-либо ещё.       «Потому что я люблю тебя» осталось несказанным и томилось в груди дни, недели, годы.       Пять лет невысказанного, повисшего в воздухе между ними. Чимин счастлив, что спустя столько лет у него впервые появился шанс завоевать Хосока.       Омега смотрит на огромную Луну, та смотрит на него в ответ, мягко освещая силуэт.       — Завтра, — шепчет Чимин словно самое большое обещание.

***

      Когда наступает утро, омегу одевают в белоснежную рубаху с завязками-лентами, в косы вплетают белые альстромерии, на руках рисуют родовые узоры из хны.       — Ты такой великолепный, — говорит мать Чимина, надевая на его голову недавно сплетённый венок. Согласно ритуалу, омега должен отдать его поймавшему его альфе. Чимин надеется, что в конце ночи цветы окажутся на голове Хосока.       Несмотря на то, что ночью омега почти не сомкнул глаз, его переполняет искрящаяся на кончиках пальцев энергия. Он взволнован, и в предвкушении, и в желании поскорее связать себя узами. С Хосоком — единственным альфой, который смог поймать его, даже не гоняясь.       — Никогда не видела тебя таким воодушевлённым, — улыбка касается уголков губ женщины. Это придаёт её лицу ещё больше мягкости. Чимин в большой степени унаследовал её черты.       — Ты знаешь, почему.       — Сегодня сделаешь Хосока своим альфой? — снисходительность в голосе смешивается с игривостью.       — Я так люблю его, мама. Так, как не думал, что моё сердце умеет, — признаваться в собственных чувствах самому родному человеку не страшно. На самом деле, Чимин готов кричать о своей любви на весь мир, если только ему позволят.       — Я знаю, милый. Я просто надеюсь, что он испытывает к тебе то же самое. Он спас тебя, и я никогда не смогу отблагодарить его сполна. Хосок всегда был внимателен к тебе, всегда уважал и заботился, но… — в чертах лица женщины поселяется что-то тревожное, почти пугающее Чимина.       — Договори… пожалуйста, — к горлу подкатывает неприятный ком.       — Но любит ли он тебя так, как ты любишь его?       — Он не отверг меня, — шепчет Чимин, опуская взгляд. Тень ресниц падает на побелевшие щёки. Да, Хосок не сказал, что любит его, но ведь не оттолкнул. Альфа сказал, что Чимин сводит его с ума. И это больше, чем он когда-либо мог мечтать, но всё же… возможно ему хочется услышать совсем иное. Омега знает, что ему не стоит быть слишком жадным, но он просто так чертовски сильно влюблён.       — Да, но я продолжаю задаваться вопросом, не отверг ли он тебя только потому… что просто не сможет заполучить другого омегу? Ты замечательный, Чимин. И я говорю это не потому, что я твоя мать. А потому, что ты искренний, чуткий, самый прекрасный омега. И даже твоё упрямство абсолютно очаровательно. Но сердцу не прикажешь, и порой даже самых положительных черт бывает недостаточно, — нежные руки матери заправляют завихристую прядь платиновых волос за ухо, стараясь мягко улыбнуться.       — Хосок не такой альфа. Он не стал бы мне лгать, — твёрдо говорит Чимин. Омега мог быть не уверен в мире вокруг, мог быть не уверен в самом себе, но он не смеет сомневаться в Хосоке. Пусть кто-то скажет, что это глупо, Чимин не станет спорить. Но правда в том, что альфа ни разу не дал ему повод усомниться в себе.       Чимин не боится верить ему.       — Ты прав, милый. Не слушай, что я говорю. Я знаю Хосока с детства, как знала его благородных родителей. Он унаследовал от них лучшие черты. Я бы не желала рядом с тобой никого другого, — мать дарит ему тёплые объятия, и Чимин прижимается к ним, словно он всё ещё ребёнок. Сердце тревожно стучит, разговор оседает горечью на кончике языка.       Эта горечь не исчезает ни с наступлением вечера, ни по пути на поляну, с которой начинается охота. Огромная территория освещена факелами, в центре искрами в небо взлетают языки пламени от большого костра. Весенняя ночь убаюкивает — слишком тихая и тёплая. Даже лес почти не шелестит. Огромная Луна подсвечивает кромки деревьев в изумрудный, раскидывает драгоценные камни по небу, следит за детьми-волками своими глазами-кратерами. Сегодня особенный день — Луна ближе всего к земле, к вершинам гор. Сегодня она пришла благословить всех одиноких на судьбу. Чимин надеется, что её благословение коснётся и его лба, как и было ею обещано в ту роковую ночь.       На поляне собралось всё поселение, от мала до велика. Старейшины восседают на деревянном помосте. Среди них и отец Чимина в родовой мантии с вышитыми лунными символами. Вожак стаи с сыновьями-альфами — Сокджином и Намджуном — сидят ярусом выше. Молодые омеги с венками на головах одеты одинаково — в белые сорочки, что всё равно будут скинуты, как только они перевоплотятся. На другой стороне поляны столпились альфы в похожих рубашках. Многие из них выпячивают грудь, заискивающе улыбаются омегам, стремясь их очаровать. Те в свою очередь лишь смеются и отводят взгляд.       Чимин судорожно осматривается, выискивая родное лицо. Сердце норовит выбраться из клетки рёбер и полететь к небу, когда в поле зрения попадает лицо Хосока. У омеги перехватывает дыхание. Альфа такой красивый: росчерки его глаз похожи на мазки туши по прозрачному шёлку — резкие, точные, но с дрожащей нежностью. Изгиб его губ хранит в себе обещание улыбки. Зеницы его темнее ночи, и Чимин шагает в них, не боясь. Они не отводят друг от друга взгляды, пока омегу не перехватывает чужая рука.       — Ты сейчас загоришься. Успокой свой возбуждённый запах, — закатывает глаза Чонгук, его лучший друг и, так уж распорядилась судьба, омега Сокджина. Обычно Чимин рад его видеть, но сейчас Чонгук только отвлекает от важного.       — Я ждал этого пять лет. И ждал бы его ещё пять, веришь? Ждал бы до конца жизни своей. Я бы ни с кем не связался, ты знаешь, — почти скулит Чимин, снова вглядываясь в толпу альф, но уже не находя Хосока среди них.       — Да, но послушай, — Чонгук снова привлекает к себе внимание, мягко поглаживая по руке. В любой другой ситуации, Чимин знает, младший омега подразнил бы его, и между ними началась бы словесная перепалка, перерастающая в рукопашный бой. Но в этот раз Чонгук смотрит на него с обеспокоенностью и даже тревогой, и Чимин собирается выслушать. — Ты привлекаешь своим ароматом других альф… заманиваешь их. Они думают, что ты играешь с ними.       — Играю?       — Заигрываешь, призываешь побежать за тобой. И если ты сейчас не скроешь свой запах, им будет легче тебя отследить.       Чонгук говорит правильные вещи, Чимин это знает. Но волна негодования и даже какого-то гнева поднимается к горлу из самого низа живота.       — В таком случае, им придётся сразиться со мной. Я уже не тот наивный доверчивый мальчишка, каким был. Детство закончилось.       — Да, — подхватывает Чонгук. — И я знаю, как хорошо ты владеешь зверем внутри себя, как используешь свои размеры и скорость, и острые клыки тоже. Я ведь не раз был с тобой в спарринге, — губы младшего омеги растягиваются в успокаивающей улыбке, но взгляд остаётся острым и серьёзным, не терпящим возражений. — И ты с лёгкостью одолеешь двух или даже трёх сильных альф. Но что, если их будет больше? За тебя, сына старейшины, начнутся бои, возможно, на смерть. В прошлых годах ты хорошо скрывался, маскировал запах, затаивался и выжидал. Но сейчас от тебя пышет возбуждением, тебя легко отследить. Поэтому возьми себя в руки и вспомни, наконец, что стоит на кону. Даже мне не одолеть целую стаю альф одними клыками да зубами.       Чимин пытается осмыслить слова друга и привести собственный запах к нейтральной константе. Если не справится даже Чонгук, самый сильный омега из поселения небесных волков, что не побоялся в одиночку пересечь Долину Смерти и связать себя узами с горным альфой, не справится никто. Тело Чонгука пышет мышцами, от него исходит жар ветровых земель, он отлично владеет не только клыками и когтями, но и стрелами с ножами. Он умеет создавать искусные ловушки, скрывать свой запах, быть бесшумным. В нём есть доля хладнокровия и он может разрабатывать стратегии. И если при этом Чонгук говорит, что может не справиться, Чимину действительно нужно быть осторожным.       — Спасибо, что остудил меня. Я не дамся никому, обещаю, — Чимин улыбается и притягивает Чонгука в короткие объятия. Вместе с этим вожак поднимается на третий ярус помоста и начинает говорить. Шум тотчас стихает, оставляя тишину лунной ночи.       Чимин слышал эти речи много раз. Сначала основные правила, потом наставления, обозначение границ охоты, напутствие и пожелание удачи. Омеги показывают свои венки, а после раскладывают их вокруг дерева жизни. Чимин до сих пор не знает, зачем это делать, и не раз спрашивал отца.       «Традиции, — отвечал тот. — Мы выставляем венки в форме Луны вокруг дерева рода уже много веков, собирая её цветочное отражение. В ночь, когда Госпожа Луна ближе всего к нашим горным вершинам, она освещает сиянием своим каждый цветок, и таким образом благословляет и связывает тех, на ком этот венок окажется. Именно поэтому до начала забега венок носит омега, а после надевает его на голову альфы, что поймал её»…       Чимин не верит ни в эти глупые традиции, ни в то, что можно связать души альф и омег через ношение одного венка, цветы в котором завянут уже через пару дней. Он связан с Хосоком узами куда глубже, чем те, что закрепят их сегодня. Единственное, в чём он соглашается с отцом, так это в признании силы Луны. Омега знает, что она наблюдает за ним, присматривает. И в любом случае, они навеки связаны клятвой.       — Ты обещала… — напоминает Чимин полушёпотом, когда вместе с другими омегами выстраивается в линию — лицом к лицу с альфами. Прямо напротив него стоит Хосок, и у Чимина, наконец, спустя бесконечные дни, получается посмотреть ему в глаза с близкого расстояния. Все звуки вмиг стихают, звёздная пыль застывает в воздухе, природа замирает, даже треск огня не достигает ушей. Или омеге так кажется, когда взгляд Хосока блуждает по нему с восхищением и благоговением. И чем-то более глубоким, что пока нельзя произнести вслух. Что-то сладкое оседает на кончике языка, тянет уголки пухлых губ вверх, превращая глаза в полумесяцы.       И словно сквозь толщу воды прорывается взрыв огненной стрелы, пронзающей чёрное небо. Оранжевые искристые всполохи золотыми кометами падают вниз. Лицо Хосока светится под гаснущими искрами.       Начало гонки обозначено.       Омеги тут же срываются на бег, а для альф готовится другая стрела — на семь лунных минут позже. Необходимая фора, чтобы омеги успели перевоплотиться в свои звериные ипостаси, запутать следы, убежать подальше.       Но Чимин не сдвигается с места, всё ещё неспособный оторвать взгляд от Хосока. Он примагничен к нему неизведанной энергией. И омеге кажется, его даже силой не оттащат всей стаей. Зачем эти глупые забеги? Они ведь и так друг другу Луной обещаны.       — Чимин! — из дымки разума вырывает родной голос. Омега промаргивается, чтобы, наконец, увидеть обеспокоенное выражение лица своего альфы: морщинка меж бровей, опущенные уголки губ, стиснутая челюсть. Хосок тревожно оглядывается по сторонам, Чимин следует за движением его зениц. Другие альфы уже раздули ноздри, впустили на лица похабные улыбки и готовы его догонять, воспринимая задержку как возможность их подразнить. — Посмотри на меня, — призывает альфа, и Чимин снова смотрит на него. — Беги, пожалуйста.       И омега срывается на бег, будто сам ветер подталкивает его. Словно Хосок не попросил, а приказал ему. Чимину думается, что если бы альфа приказал умереть ради него, он сделал бы это сейчас же, не раздумывая ни секунды.       Добежав до кромки леса, омега на ходу сбрасывает длинную рубаху, оставаясь нагим, и даёт волю своей волчьей сущности. Кости плавятся, образуют другие — звериные. Всё тело перетекает из одной формы в другую — совсем не больно, а даже приятно. Их человеческая сторона — лишь изнанка зверя, а потому более привычная.       Чимин хватает рубаху зубами, прибавляя в скорости и прыти на четырёх лапах. Деревья одно за другим мелькают перед глазами, ветки хрустят под подушечками лап. Он старательно, но быстро запутывает следы, трётся шерстью о кору деревьев, оставляя свой запах, чтобы потом побежать в другую сторону: вдоль устья ручья, мимо горы Милосердия и долины Семи Троп, дальше на юг, ниже, ниже. Пока лапы не коснутся знакомой земли.       Пещера, в которой омега обычно пережидает охоту, находится недалеко от установленной границы. Добраться до неё занимает чуть больше часа, но впереди ещё целая ночь. Омега обваливается в траве, перебивая свой запах растущими травами, а потом сворачивается калачиком в глубине и темноте пещеры. Осталось переждать ночь и дождаться сигнальных огней, оповещающих о завершении охоты. А потом он вернётся к Хосоку и они свяжутся узами, и альфа укусит его, и они будут вместе.       Одна мысль об этом заставляет тихо восторженно заскулить. Грёзы блуждают в будущем, рисуют картинки совместной жизни, под веками отпечатывают мягкий образ альфы. Чимин нехотя, но медленно погружается в сон, до этого совсем не спавший.       Он думает, это его самая большая ошибка, когда через пару часов слышит хруст веток вблизи пещеры. Уши навострились, нос улавливает недвусмысленный запах альфы. Не его альфы. Это заставляет бесшумно и быстро встать на лапы, проглатывая утробное рычание, чтобы не выдать себя. Он не боится столкнуться с альфой в схватке. Больше нет. Не после всех изнуряющих тренировок в попытках стать сильнее.       Чимин знает, что его уже учуяли, поэтому не медлит, когда выпрыгивает из темноты пещеры и набрасывается на волка. Они перекатываются на спинах, приминая траву, рычат, скалят зубы. Тошнотворно возбуждённый запах альфы забивается в чувствительные ноздри. Чимин царапается, кусается, щёлкает клыками. Альфа пытается подавить его своим запахом — низкий поступок. Чимин на это лишь фыркает. Его буйная омега не подчинится кому-то столь отчаянному и подлому.       «Ну же, не ломайся. Сам манил своим запахом, а теперь упираешься, строптивая омега. Просто дай мне себя укусить и завязать узел. Это будет приятно», — противный голос звучит в голове. Этот альфа ещё и пробраться к нему в сознание имеет наглость. Использует все грязные приёмы.       Чимин ненавидит альф именно поэтому. Кажется, те способны только складно говорить, распылять свои удушливые феромоны и страдать от чувства собственного величия. Никакого благородства, никакого усердия завоевать омегу чем-то кроме своего узла.       «Ты жалок. Моя омега даже не проснулась рядом с твоими феромонами. Ты просто… воняешь».       Чимин не жалеет слов и силы, когда выпускает собственный подавляющий запах, когтями полосуя чувствительное место на шее волка. Он придавливает альфу лапами к земле, использует всю свою силу, давит и давит, пока не слышит долгожданный умоляющий скулёж. Удовлетворение растекается под кожей. Это капитуляция, признание поражения. Альфа больше не опасен, обмякший под его лапами. Но Чимину всё равно придётся искать другое место. Он выпустил слишком много запаха, ведомый накопленной годами внутренней ярости.       Однако, не успевает омега сделать и нескольких шагов, как видит ещё трёх волков. Один из них почти вдвое больше него. Глаза у зверей дикие, шерсть вздыблена, слюна стекает с крупных острых клыков. И вместо того, чтобы сражаться между собой за право связать Чимина узлом, они обступают его с трёх сторон, подавляя своими необузданными феромонами похоти, неистового желания и всепоглощающей ярости.       И всё это до боли походит на ту самую ночь. Сердце Чимина пропускает нервный удар, наполняясь страхом. Омега внутри мечется, словно пытается вырваться из клетки.       Почему, Луна?       Почему именно сейчас, когда он так близок к своему счастью? Зачем испытывать его снова?       Чимину хочется выть на предательницу-Луну, снова звать о помощи, снова расплакаться. Но он не может себе этого позволить. Он не вернётся к Хосоку с чужой меткой на шее. Не после того, как ждал так долго. Именно поэтому омега берёт себя в руки, вспоминает все уроки Чонгука и пускает по венам вместо крови чистую ярость. Да он лучше умрёт здесь, чем получит чужую метку. Главное — не подпускать к шее. Остальное не так страшно.       «Трое на одного, как подло», — рычит Чимин, бросая им вызов. У него больше нет времени бояться и прятаться. Омега разорвёт их всех: заставит скулить, молить о побеге. Это его клятва самому себе. Иначе он не достоин стоять рядом с Хосоком и называть себя его омегой.       «Зато эффективно», — рычит самый огромный из волков. — «Сначала свяжем тебя узлами, а потом будем делить. А то ещё сбежишь. Мы наслышаны о том, как быстро ты бегаешь».       Это звучит издевательски. Повелительные ноты в рычащем голосе в голове лишь раздражают. Чимину не терпится поставить их на место.       Он больше не оставляет места разговорам, вместо этого отслеживая каждое даже самое мелкое движение. Они нападают по очереди — быстро, но без какого-либо плана. Рассчитывают на силу, но не командную работу. Чимин заставляет их преследовать себя скрываясь за деревьями, он заманивает их в ловушки, заставляя продираться через колючие заросли. А если кто-то подходит слишком близко, то не колеблясь вступает в бой. И уже не разобрать в тот момент, куда он кусает, или толкает, или царапает. Он защищает свою шею как может.       Чимин знает, что сильнее их, но подавляющие феромоны сразу трёх альф быстро истощают ресурсы. Чимин выдыхается уже через пару часов. Он побеждает в спарринге одного из альф, заставив скулить и убегать, поджав хвост. Второго берёт на изнурение, заманив в ловушку в земляной ров. Но самый огромный из них настигает Чимина, когда у того уже почти не осталось сил. Омега отбивается, всё ещё предпринимает попытку за попыткой отдалиться, но всё будто тщетно. По яростным глазам альфы омега понимает, что лишь забавляет его. У Чимина много ран и порезов, ему нужна передышка, он не успевает восстанавливаться. Это плохо. Нет, это ужасно. Всё чертовски, чертовски безвыходно.       «Ну вот, так много лаял, а в итоге просто уничтожил моих соперников. Хотя признаю, ты довольно хорош. Под стать мне», — звучит в голове.       «Да я лучше убью себя, чем дам укусить, тупой альфа», — яд в голосе сдержать не получается, даже если он на грани. Даже если волк давит на него всем своим весом, разрушая кости грудной клетки. На зубах ощущается противный вкус крови и шерсти — Чимин только что вырвал ему часть плоти уха. Омега уже знает, что проиграл, что просто бьётся раненой птицей под давлением, трепеща крыльями до самого конца. Так не хочется умирать.       Но сама мысль о том, чтобы носить метку этого отвратительного альфы, чтобы выслуживаться ему, спариваться с ним, вынашивать его детей… и знать, что где-то рядом есть Хосок, который никогда не будет принадлежать ему… Это не та жизнь, которую Чимин сможет вынести.       Жаль умереть сейчас, когда Хосок наконец-то его поцеловал. Если бы Чимин знал, что так будет, отдался бы альфе в тот же день прямо у двери, или на полу, или на лавке. Пропитался бы его запахом, пометил своим, и всё равно, что подумают люди. Если бы он только знал…       «Как несправедливо, Луна. Ты же обещала».       Чимин уже готовится распрощаться с жизнью и рассчитывает момент, когда альфа приблизится к его шее, чтобы оставить брачный укус. Он планирует в последнюю секунду подставить другую сторону шеи — ту, где располагается смертоносная артерия. Это, по крайней мере, поможет ему умереть быстро. Омега немного задыхается, отсчитывая секунды до собственной гибели. Страх заглушается, когда он думает о том, что по крайней мере, Хосок останется единственным альфой в его жизни, которого Чимин когда-либо целовал.       Огромный волк тычется носом в его взмокшую шерсть, полностью подавляет запахом и вдавливает в сырую землю, заставляя издать скулящий звук. И так бы ощущался его конец. Но внезапно неистовый душераздирающий рык пронзает тишину, а волка отбрасывает от него с такой силой, что омега ощущает свистящий ветер. Яростный вой разрезает пространство, и два малахитовых глаза прорезаются сквозь темноту.       Чимин затаивает дыхание, не в силах отвести взгляд. Он знает эти глаза, знает эту ярость, знает тон рычания, мягкую опасную поступь, отсвет лощёной шерсти. Даже если он не видел Хосока в ипостаси зверя больше пяти лет, омега всё равно знает его. Всё немного напоминает события той ночи, только в этот раз волк очевидно прихрамывает. И Чимину больно думать, как сложно далось Хосоку перевоплощение. Но ярость альфы настолько велика, что когда волк-чужак в прыжке нападает, он просто берёт его в захват и впивается в загривок, припечатывая к земле и устанавливая иерархию, определяя лидера, победителя. Волк скулит под ним, разом обмякший, теперь даже не кажущийся таким большим.       В этот раз даже нет борьбы, Хосок просто быстро отпускает шею волка и переступает через него так, будто тот просто мусор под ногами. Его глаза светятся зелёным малахитом и смотрят на Чимина в упор. Зверь прихрамывает, и омеге кажется, что нужна целая вечность, чтобы Хосок добрался до него. Поэтому он делает усилие и поднимается на шатающихся лапах. В нём нет ни капли энергии, но, по крайней мере, он жив. Из-за Хосока. Второй раз. И Чимин не может не задаться вопросом, пока идёт навстречу, не сын ли Хосок Луны, посланный оберегать свою пару? Глупая мысль, но почему-то она поднимает в нём волну тепла.       Они встречаются где-то посередине, и Чимин почти заваливается на него, позволяя Хосоку себе почуять. Омега-волк такой маленький, что альфа полностью укрывает его, вылизывая раны, помогая быстрее восстановиться.       «Вот и всё, Чимин, я здесь. Я поймал тебя», — родной голос прорезается сквозь туман мыслей. Чимин думает, что сейчас самое время умереть. Его сердце трепещет от слов, которые он жаждал услышать много лет.       «Я твой», — скулит он, обнажая шею и поощряя Хосока дальше оставлять на нём свой запах. — «Скажи, что я твой».       «Ты мой. Всегда был. С той самой ночи. Нет, даже раньше. С самого детства. Даже если мы не были связаны, я знал, что ты для меня. После травмы я был полон неуверенности в себе, я перестал чувствовать себя альфой, моя вера в собственные силы пошатнулась. Я почти отказался от тебя, но ты никогда не отступал. Спасибо, Чимин, что всегда находил дорогу ко мне, даже когда я сам запутывал тропы».       Если бы омега умел плакать в звериной форме, он бы так и сделал. Но всё, что он может — это свернуться маленьким комочком в огромных объятиях своего зверя и доверчиво тереться о его шею, передавая через простые прикосновения больше, чем он может сказать словами.       Они проводят в тёплых объятиях друг друга какое-то время. За лесной кромкой уже брезжит рассвет, силуэты деревьев подсвечиваются оранжевым, и совсем скоро сигнальные огненные стрелы кометами разрежут небо, ознаменовав окончание этой бесконечной по ощущениям гонки.       «Я хочу смыть с себя эти ужасные запахи», — скулит Чимин. Его раны затягиваются, когда Хосок облизывает их. Ему даже удалось подремать в тёплых объятиях пару десятков минут. И Чимин бы с удовольствием остался в них до скончания веков, но скоро нужно возвращаться, а он не хочет предстать перед всеми в таком потрёпанном виде.       Хосок ничего не говорит, но поднимается с места и хромает к устью реки, расположенному недалеко от пещеры, в которой омега скрывался. Чимин следует за ним, опустив уши и чувствуя приливную волну вины. Он снова подверг себя опасности, снова чуть не умер, заставил альфу перевоплотиться и спасать его. Омега силой подавляет жалобное скуление в глубине грудины и вместо этого сосредотачивается на тяжело висящем хвосте альфы.       Они выходят к небольшому журчащему водопаду, тонущему в красках рассвета. Природа просыпается ото сна, Луна теряет цвет, становясь полупрозрачной, но остаётся всё такой же большой. Хосок с болезненным стоном перевоплощается, выворачивая кости наизнанку, формируя новый скелет. Человеческая сторона альфы более хрупкая, чем звериная, но даже так его плечи широкие, мышцы натянуты под кожей, вены опутывают предплечья и кисти рук. Альфа стоит нагим, и Чимин отворачивается, борясь с собой, чтобы не смотреть. Омега навостряет уши и прислушивается к каждому шагу Хосока, ожидая, когда тот окажется в воде. Затем перевоплощается сам — безболезненно, даже приятно. Кости превращаются в патоку, заливаются в новые формы, шерсть заменяет гладкая фарфоровая кожа, острые когти становятся твёрдой ногтевой пластиной. Платиновые волосы волнами ниспадают с плеч до самой поясницы.       Чимин делает пробные шаги в прохладную воду. Она остужает воспалённое тело, дарит необходимое успокоение. Каждый шаг совпадает с биением сердца.       — Можешь повернуться, — произносит омега, едва достигнув спины альфы.       Хосок оборачивается, чтобы столкнуться взглядами. В складках его лица считывается усталость и напряжение, но также облегчение. Альфа протягивает руку, чтобы коснуться лица Чимина и заправить прядь волнистых волос за ухо.       — Прости, я снова подвёл тебя, — шепчет омега, накрывая его руку своей маленькой ладошкой.       — Это не так. Ты был таким смелым, сражался до последнего, — в глазах Хосока, на самом дне зелёной радужки, плещется невыразимая нежность. И Чимин чувствует её каждой клеткой своего тела. Он осязает её в костях, в тканях мышц, в коже, в сердце. Эта нежность наполняет его, как вода из родника наполняет пустой сосуд.       — Я собирался умереть, но не дать ему себя укусить, — откровение само слетает с губ. Хосок должен знать, на что Чимин готов ради него.       — Я бы не позволил.       — Ты снова нашёл меня, снова спас. Перевоплотился ради меня, стерпел боль. Я… мне жаль и спасибо.       Хосок громко выдыхает и притягивает омегу ближе к себе. Они сталкиваются лбами, звуки затихают, вокруг остаётся лишь бесконечная вода и всполохи рассвета.       — Не благодари меня за то, что вшито в мои кости. Я готов отправиться за тобой, куда угодно. Плевать на травмы. Даже если у меня не будет руки или ноги, или всего сразу — я всё равно найду способ последовать за тобой. И не знаю как, но спасу. Я обещаю. Обещаю.       Это больше, чем «Я люблю тебя», больше, чем «Я дорожу тобой». Это «что-то» измеряется бесконечностью и глубиной, неведомой доселе миру.       Чимин давит в себе всхлип и вместо всяких слов целует Хосока, не помня себя. Тело к телу, дыхание к дыханию — поцелуй с привкусом сладости, жизни, всех выставленных напоказ чувств. Языки переплетаются в диком танце, ресницы трепещут, а под веками взрывается жизнь. Их запахи расцветают вокруг них чем-то тёрпким, приятным. Возбуждение растекается по телам, руки Хосока блуждают по плечам омеги, легко сжимают и гладят. Чимин прижимается ещё ближе. Ему хочется втереться в кожу альфы чем-то нестираемым, вечным.       — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю, — Чимин задыхается, когда они разрывают поцелуй. Его глаза светятся изумрудами, грудь пылает огнём. И омега внутри рокочет от счастья, что может, наконец, говорить о своей любви вслух. И всегда знать, что его услышат. — Ты поставишь мне метку? Пожалуйста. Сейчас, — он обнажает шею в знак покорности и доверия. Чистая кожа блестит от бусин воды. Хосок утыкается в неё носом, вдыхая сладкий аромат. Рычащий стон вырывается из его рта. Это правильно. Да, вот так, стоять в объятиях и делиться ароматом, признаваться в любви, целовать, обнимать. Быть вдвоём, скрытыми от чужих глаз. Омега бы навсегда хотел остаться в этом моменте.       — Чимин, — тихо зовёт Хосок, сильнее вдавливаясь в выемку шеи.       — Да, альфа, — полушёпотом, сквозь всхлип и дымку возбуждения.       — Ты доверяешь мне?       — Больше, чем себе.       Хосок довольно урчит, целуя шею возлюбленного, а потом внезапно тянет его под воду, оставляя на поверхности лишь лианы платиновых волос. Чимин задыхается от неожиданности, горло заполняется речной водой, лёгкие мгновенно начинают гореть. Но омега не паникует, не дёргается, не теряется. Он доверяет. Он ждёт. И когда острые клыки вспарывают тонкую кожу на его шее, лишь прикрывает глаза и полностью расслабляется в капкане рук своего альфы.       Укус не причиняет много боли, как ожидал Чимин. Это скорее похоже на жалящую медузу. Немного жарко, неприятно, но не так больно, как это описывали другие омеги. Возможно, прохладная вода смягчает ощущения, а может омега просто слишком возбуждён.       Чимин хватает Хосока за волосы, прижимая к себе, хотя уже невозможно ближе. Клыки альфы всё ещё глубоко в его коже. Волны тепла растекаются по телу. Что-то необъятно огромное вспыхивает между ними. Нити связи натягиваются, дребезжат. Омега теперь в собственных ушах слышит биение сердца альфы. Они теперь навеки связаны. Перестанет биться одно — остановится и другое.       Когда они выныривают из воды, Чимин кашляет, а Хосок зализывает рану на шее, всё ещё намертво держа в объятиях.       — Прости, так нужно было, — шепчет альфа, едва оторвавшись от его кожи.       Губы Хосока в крови, опухшие и такие манящие, что омега целует их с удовольствием, снова и снова. Он не замечает своих слёз и всхлипов прямо в поцелуй. В голове пульсацией отдается лишь яркая мысль: «Мы связаны, мы связаны». И это всё, чего он когда-либо желал.       Чимину плевать, что вода к утру становится холоднее, что его собственная кровь окрашивает поверхность в красный, ему нет дела до своего голода и усталости. Он хочет лишь вот так стоять с Хосоком до конца веков и ничего больше.       Но сигнальные стрелы пронзают небо, разлетаются искрами и гремят, распугивая птиц.       Это конец. Ознаменование пятой и последней гонки в жизни Чимина. Больше ему ни от кого не придётся бежать. Больше ему никого не придётся ждать.       — Нам пора, — хрипит Хосок, нехотя разрывая объятия, но сразу беря его за руку. Чимин пьяно улыбается, наблюдая смехотворное зрелище своей маленькой ладошки в большой, но изящной руке Хосока. Длинные пальцы альфы всегда привлекали его внимание. На самом деле, ему уже не терпится ощутить эти пальцы глубоко в себе, даже если он сам себя никогда не касался и не знает, каково это.       Они добираются до своих одежд, наспех одеваются и двигаются медленно, потому что Чимин против, чтобы Хосок снова перевоплощался. Он не выдержит, если альфе ещё раз придётся пройти через этот болезненный процесс. Лекарь сказал, кости могут не выдержать таких метаморфоз и каждое перевоплощение — это риск умереть. Теперь Чимин знает, что Хосок готов ради него попрощаться с жизнью столько раз, сколько потребуется, но омега сделает всё, чтобы этого больше никогда не понадобилось.       — Но так мы сильно опоздаем, — вздыхает альфа. — Твой отец места себе не найдёт.       — Ничего страшного не случится. Ему полезно поволноваться. Он сам мне сказал, без альфы не возвращаться, — Чимин тихо хихикает, когда они чертовски медленно продвигаются по утреннему лесу. Под босыми ногами запорошенная земля сменяется мягкой влажной травой. Птицы начинают утренние песнопения, сквозь деревья пробиваются первые солнечные лучи. Несмотря на хромоту Хосока и безудержную энергию Чимина, они находят свой идеальный темп. Омеге кажется, что это походит на настоящее свидание, когда они крепко держатся за руки, болтают без умолку и привыкают к новой связи между ними.       Хосок игриво толкает его и показательно дуется, когда Чимин предлагает понести альфу на спине. Это вызывает новую волну смеха.       — Как ты вообще нашёл меня? — спрашивает омега. — Я скрыл свой запах и запутал следы. И даже когда выпустил феромоны… ты не мог добраться так быстро.       — Называй это чутьём или повышенной тревожностью, но я почти сразу отправился за тобой. Я видел, как некоторые альфы бросали на тебя двусмысленные и кровожадные взгляды. Я был неспокоен. Это побудило меня найти тебя. И… было очевидно, что ты прятался в пещере, которую я когда-то тебе показал.       Чимин улыбается, проваливаясь в детские воспоминания. Ему тогда было десять или одиннадцать, и он часто сбегал из дома из-за разногласий с отцом. Омега всегда обладал бунтарским характером и был довольно упёртым. Мягкие черты внешности, рост и красота достались ему от матери, но внутренние черты он полностью унаследовал от отца. Омега даже не помнит, о чём именно ругался со старейшиной, но каждый раз во время словесного поединка с родителем оказывался то в лесу, то в долине, то у водяной дамбы — опасные места, если не знать всех их особенностей. И поэтому однажды, когда омега в очередной раз жаловался своему другу на собственного отца, Хосок взял его за руку и проводил до пещеры.       — Вот, это моё тайное убежище. Здесь безопасно. К тому же, легко скрыть свой запах из-за цветения колокольчиков летом и морозников зимой. А звук легко перебивает журчание водопада неподалёку. Из животных встретишь разве что кроликов да птичек всяких. Хотя один раз я видел здесь лань.       Хосок тогда ярко улыбался, и маленькое сердце Чимина почему-то стучало у него в ушах. Он пытался поймать своё сердце, но то убегало от него то под коленные чашечки, то в самые пятки.       Место было настолько красивым, что омега возвращался туда даже в свои хорошие дни. Они с Хосоком провели там много времени, создавая счастливые воспоминания, из которых состоит их детство. В свой первый забег Чимин даже не думал, куда бежать — лапы сами привели его к пещере. Теперь он понимает, что не могло быть иначе. Наверное, он каждый раз ждал, что Хосок придёт на их место, даже если знал, что это невозможно.       — Вот как, — усмехается Чимин, сильнее сжимая руку альфы и переплетая пальцы. — Ты нашёл меня так легко, потому что я всегда тебя ждал?       — Получается так, — Хосок останавливается, чтобы поцеловать его, и Чимин отвечает, размещая руки на плечах альфы и приподнимаясь на носочках. Он ощущает дребезжащие нити связи, кружащие вокруг них, и топит горячий выдох в чужих губах.       — Прежде, чем мы вернёмся, позволь мне сделать это, — говорит Хосок и вытаскивает из закромов одежды две прозрачные резинки.       — Ты не можешь быть серьёзен, — ноет Чимин, но без возражений садится у дерева и позволяет альфе пятернёй расчесать свои волосы, по пути массируя виски. Хосок напевает, пока заплетает ему две толстые косы, касаясь покрасневших ушей и даря поцелуй выпирающей косточке на задней части шеи. — Давай не будем прибавлять твоему отцу седых волос.       — Ты такой старомодный, — бормочет омега, но улыбка всё равно прорезает контур его пухлых губ, на которых ещё хранится тепло недавнего поцелуя.       — Но ты всё равно меня любишь.       Чимин даже не может поспорить, лишь закатывает глаза и крепко хватает альфу за руку, чтобы продолжить путь.       Они выходят к поляне, когда весеннее солнце уже высоко стоит в небе. Чонгук замечает их издалека и бежит навстречу, чтобы заключить Чимина в удушающие объятия.       — Я знал, что всё получится. Ты смог, — гордая улыбка окрашивает губы младшего омеги.       Чимин подхватывает улыбку и обнимает друга одной рукой, всё ещё отказываясь отпускать альфу. Вместе они приближаются к помосту, на котором всё так же восседают старейшины и вожак стаи. Сокджин и Намджун дарят Чимину поздравительные улыбки со своих мест. От большого костра остались только угли и вихри вздымающегося к небу дыма. На земле у родового дерева лежит лишь его венок. Это значит, что остальные уже завершили обряд и получили благословение старейшин. С парами стоят даже те, кто лишь недавно обещал завязать Чимина узлом, нападая на него. Омега даже не смотрит в их сторону. Охота всегда была жестоким ритуалом, раскрывающим не только запахи, но и помыслы.       — Мы ждали только вас, — произносит вожак стаи, поднимаясь со своего места. Это же действие повторяют старейшины. Чимин решается взглянуть на отца. Выражение его лица сосредоточенное и серьёзное, но в глазах, в самой глубине, есть уже привычная мягкость и теплота. — Покажи метку, омега, — продолжает вожак.       Чимину приходится отпустить руку Хосока, что даётся ему очень нелегко. Сейчас, после новообретённой связи, ему хочется прикасаться к альфе постоянно. Омега делает шаг вперёд и убирает косу на другую сторону, обнажая шею и демонстрируя метку всей стае. И какая-то неведомая до этого гордость переполняет его. Сколько раз Чимин представлял себе этот момент, сколько снов видел, сколько молился об этом. Он ничего в жизни не хотел так, как показать всем, кому принадлежит его сердце.       Вожак одобрительно мычит и приказывает завершить ритуал надеванием венка. Чимин дрожащими руками поднимает цветочную корону, радуясь тому, что цветы всё ещё пышут свежестью и очень хорошо пахнут. Хосок опускается на одно колено и наклоняет голову вперёд, чтобы омега возложил на него венок. Вожак произносит речь, благословляет вместе с повелительницей-Луной, предрекает им счастливое будущее, говорит что-то ещё. Но Чимин почти не слышит его, когда альфа поднимается на ноги, чтобы снова посмотреть ему в глаза. Сердце взрывается, снова убегает из клетки рёбер в самое горло, под коленные чашечки, в виски. Их запахи сплетаются во что-то общее, свежее, успокаивающее и очень правильное.       — Я надеюсь, тебе понравился венок, — шепчет Чимин одними губами.       — Мне нравится всё, что ты делаешь своими руками, — улыбка достигает глаз Хосока, и Чимин отражает её бессознательно, инстинктивно. Толпа взрывается, когда альфа целомудренно целует его.       Вожак объявляет сезон брачной охоты завершённым. Родные и друзья новообретённых пар наконец могут подойти и поздравить их. Мать Чимина обнимает Хосока словно собственного ребёнка.       — Ты всегда был частью нашей семьи, и я счастлива, что теперь могу называть тебя своим сыном, — из её изумрудных глаз текут материнские слёзы, которые Хосок пытается смахнуть, когда к ним подходит отец семейства. Он всё ещё сосредоточен и серьёзен, и источает сильный доминантный аромат.       — Старейшина, — склоняет голову Хосок в уважительном неглубоком поклоне.       — Подними голову, — говорит он строго, возможно даже слишком, по мнению Чимина. Омега почти готов встать на защиту своего альфы, когда лицо отца смягчается, а уголки губ едва поднимаются в мягкой улыбке. — Хотел бы я сказать, что теперь Чимин — это твоя головная боль, но с тобой он чертовски послушный и покладистый.       — Отец! — омега надувает губы, когда все смеются. Даже его собственный альфа. И если бы его сердце не было сейчас таким мягким, Чимин бы обязательно придумал план мести. Но, наверное, это дело для другого дня. Сейчас ему хочется только впитывать счастье большими порциями — столько, сколько сможет выдержать его тело, его сердце.       — Спасибо, Хосок. За то, что защищаешь моего сына там, где я не могу. Я рад, что с Чимином именно такой альфа, как ты, — старейшина пожимает Хосоку руку, а после хлопает по плечу.       — Спасибо, что доверили мне самое драгоценное, — выдыхает альфа. — Я его сберегу.       Этого достаточно, чтобы слеза скатилась по щеке Чимина, и он украдкой утёр её рукавом рубахи, пока никто не видит. Этого достаточно, чтобы стать нетерпеливым и желающим выразить свою любовь к альфе новыми, доселе неведомыми ему способами. Этого достаточно, чтобы пропустить мимо ушей поздравления Сокджина и Намджуна, которые, наконец, спустились с помоста и бесконечно жаловались на онемевшие спины. Веселье продолжалось, люди сменялись одни за другими. Им в руки сунули чаши с алкоголем, но Чимин не хотел пить. Он хотел поскорее уйти в логово Хосока — теперь их общий дом — и остаться наедине.       — Тебе скучно? — спрашивает Хосок, откладывая выпивку на деревянную лавку.       — Я предпочёл бы сейчас быть дома с тобой, чем веселиться, — выдыхает Чимин, опуская голову на плечо альфы.       — Мы всегда можем сбежать, — заговорщическая улыбка расцветает на губах.       — Звучит как отличная идея.       Хосок перехватывает его руку и ведёт через толпу, спешно со всеми прощаясь. Чимин краем глаза ловит многозначительно приподнятые брови Чонгука и его аморальные знаки руками, раскрывающими планы на их предстоящее занятие… любовью. Чимин фыркает и показывает ему язык.       Гул поляны остаётся позади, и теперь омега может ясно слышать их общее быстрое биение сердец. Даже прихрамывая, Хосок идёт быстрее, чем когда-либо. Чимин бы хотел сказать ему не нагружать ногу, но тяжёлый запах их возбуждения и нетерпения почти осязаем. Его будто можно потрогать руками. Омега сглатывает слюну, когда они уже знакомыми тропами идут к логову Хосока, поднимаются по ступеням и заходят внутрь. Чимин уже множество раз видел убранство дома и знает положение всех вещей. Ему нравится этот дом — его Хосок построил своими руками, когда родители покинули эти земли много лет назад. Однако сейчас в логове как никогда много запаха альфы, это почти удушает, подавляет. Но в самом хорошем смысле. Чимин ощущает, как возбуждение заполняет низ его живота и как по внутренним сторонам бёдер течёт горячая смазка. Хосок тоже чувствует этот запах, а потому лишь сильнее сжимает его руку и раздувает ноздри. Он ведёт омегу к лежанке, застеленной разными отрезками шкур, но также и большими подушками, одеялами и мягким хлопковым материалом, который предпочитает Чимин.       — Тебе нравится? — хрипло спрашивает Хосок.       — Ты построил… гнездо? Для меня? — удивлённо спрашивает Чимин, поворачиваясь к альфе. Обычно это дело для омег. Они отвечают за уют их с альфой общего спального места. Но Хосок… сделал для него что-то столь интимное: собирал шкуры, помечал их своим запахом, наполнял лежанку подушками и простынями…       — Позже ты сможешь построить гнездо по своему вкусу, я хотел… извини, я не знаю, зачем это сделал. Я просто думал о тебе.       Чимин прерывает альфу поцелуем. Захватывает ладонями лицо, прижимается ближе, ластится, горячо выдыхает, а после светит на него своими глазами.       — Оно прекрасно. Я счастлив разделить с тобой ложе, которое ты сделал для нас.       Сердце омеги трепещет от нового поцелуя и того, как легко Хосок подхватывает его под бёдрами, заставляя скрестить ноги за своей спиной. Их запахи витают вокруг, укрывая тяжёлым одеялом. И, несмотря на прихрамывание, альфа быстро добирается до лежанки и со всей осторожностью опускает Чимина на меха.       — Ты прекрасен. Ты выглядишь как любовь, — говорит Хосок.       — Ты видел любовь? — Чимин закусывает губу, нарываясь на новые комплименты. После стольких лет он жаждет слышать их из любимых уст постоянно, каждую секунду своей жизни.       — Я же на неё сейчас и смотрю, глупышка, — усмехается альфа.       Они снова целуются, руки Хосока бродят по телу омеги, и даже через ткань рубахи Чимин чувствует, как откликается жаром в теле каждое прикосновение. Он тянется, чтобы снять ненужную преграду и, наконец, бесстыдно смотреть на голое тело альфы, но Хосок отстраняется и смотрит на него, будто хочет что-то сказать.       — Ну что ещё? — недовольно спрашивает Чимин. Разве он уже не достаточно настрадался? Разве Хосок не может просто дать ему свой узел и наполнить щенками?       Чимин даже не собирается скрывать своего возмущённого скулежа, на что получает снисходительную улыбку альфы. И как только у Хосока получается быть таким собранным и терпеливым, когда омега вот-вот сойдёт с ума?       — Ты должен знать ещё кое-что. Не хочу, чтобы между нами существовали какие-либо недосказанности, — черты лица Хосока обостряются, демонстрируя серьёзность разговора, и Чимин приподнимается на локтях, не разрывая зрительного контакта и готовый слушать.       — Говори.       — Тогда… пять лет назад на той ярмарке… я искал тебя всюду. Был у тебя дома, обыскал каждую лавку, но ты будто сквозь землю провалился. А потом кто-то сказал, что видел тебя с альфой-чужеземцем, и я чуть не потерял контроль и не перевоплотился прямо посреди ярмарки. Я искал тебя, чтобы… — Хосок переводит дыхание и нежно касается разгорячённой щеки омеги. Чимин тут же ластится к ладони, нежно улыбаясь и сподвигая продолжать. Ему кажется, что он должен узнать нечто важное. И дребезжащие нити связи лишь подтверждают его догадки. — Я искал тебя, чтобы спросить, могу ли я погнаться за тобой на твоей первой охоте. Потому что я всегда любил тебя, Чимин. С самого детства. Любить тебя стало смыслом всей моей жизни. Мне пришлось отдалиться от тебя, когда я представился альфой. На своих брачных забегах я то и дело просто бродил по лесу: ни за кем не гнался, никого не искал. И когда той осенью ты представился омегой, это был шанс для меня. В то время я никогда ничего в своей жизни не ждал больше, чем весенней охоты. Я тренировался до изнеможения, потому что знал, что мне придётся сражаться с другими, возможно более сильными альфами. Все хотели тебя, Чимин, и я тоже. Но ещё я любил тебя и хотел, чтобы ты знал об этом. Мне не нужна была моя метка на тебе против твоей воли. Я лелеял надежду, что, возможно, ты хотя бы рассмотришь меня как того, кого можно полюбить. И тогда на ярмарке я наконец набрался смелости признаться тебе, но случилось то, что случилось. Из-за меня ты пропустил свою первую охоту, а мне больше нечего было тебе предложить. Я стал замыкаться и сомневаться в себе, а ты всё ещё был таким прекрасным. Ты тянулся ко мне, но я думал, что это из благодарности или чувства вины, что это временно, что ты обязательно полюбишь кого-то лучше меня. Но за все эти годы тебя так никто и не смог поймать, а я всё так же сомневался в тебе, в себе и в нас, — Хосок сжимает его руку и подносит к губам, чтобы оставить влажный поцелуй на тыльной стороне. — Прости меня за то, что заставил тебя так долго ждать. И спасибо… спасибо за то, что всегда выбирал меня и был смелыми за нас обоих. Я посвящу тебе всю свою жизнь. Отныне и навсегда. Это обещание.       Слеза скатывается из глаз Чимина прямо к его вискам, но омеге всё равно. Он тянется к Хосоку, чтобы поцеловать его всем своим сердцем. Он был готов довольствоваться малым. Даже если бы альфа выбрал его из жалости или безысходности — Чимин бы не стал жаловаться и потратил бы всю свою жизнь, чтобы заслужить его благосклонность. Но Хосок всегда его любил, всю жизнь. Дольше, чем Чимин его. И эта мысль плавит сердце омеги, превращает в патоку, в липкое месиво любви.       — Спасибо, что рассказал, любимый. Спасибо, что заботился обо мне всё это время. Спасибо, что принял меня сейчас. Мы будем счастливы. Я обещаю, — шепчет между поцелуями.       Хосок оставляет дорожку поцелуев на его щеках, на шее, в выемке ключиц.       — Да. Я верю, я знаю, — выдыхает он, когда снимает с Чимина рубаху и припадает губами к его фарфоровой коже, оставляет свои следы — поцелуи, тепло дыхания.       Чимин тянет одежду Хосока, просит остаться нагим, чтобы тело к телу, душа к душе. Метка приятно жжётся, всё тело изнемогает в истоме, и омеге хочется, чтобы руки альфы никогда больше не покидали его.       — Ты такой красивый, — Хосок вцеловывает похвалы в его кожу и куда-то намного глубже — в изнанку мышц и костей. Чимин выгибается, поддаётся, плавится восковой свечой в любимых руках. — Такой невероятный, и сильный, и прекрасный.       — И твой, — скулит омега.       — И мой. И я твой, — улыбается Хосок в поцелуй.       Альфа касается его в таких местах, к которым никто никогда не прикасался. Чимин раздвигает ноги шире, чтобы пальцы Хосока коснулись глубже, чтобы поцелуи длились дольше. Белые волосы разметались по подушке лианами, давно выбившись из кос. Губы алым пятном выделяются на белой коже. Вдобавок к ним розовые щёки и такого же цвета метка на сгибе шеи.       Хосок целует его между ног, наслаждаясь сладким запахом. Чимин не знает, почему не чувствует стеснения и волнения, ведь он впервые оголяется перед альфой. Но в глазах Хосока так много обожания, а в Чимине так много желания быть любимым им, что это затмевает всё.       Альфа снова поднимается к его губам, делясь вкусом. Они трутся возбуждениями, и омега не может сдержать тихих стонов.       — Хосок, пожалуйста, — стон не даёт договорить. Альфа тяжёлый на нём, и горячий, и накрывает его собой полностью, идеально. — Люби меня.       — Я люблю тебя.       — Люби сильнее. Войди в меня, сделай своим.       Эту агонию не остановить, этот жар не потушить, пока альфа не свяжет его узами. Хосок целует его последний раз, а после отстраняется, чтобы войти, заполнить собой, своими чувствами, своим узлом. Это больно и приятно, и так необходимо, и правильно. Чимин прижимается к нему, обнимает, шепчет что-то невразумительное. Хосок целует его слёзы, гладит по спутанным волосам, разделяет дрожь пополам.       — Ты такой идеальный, — шепчет в висок, начиная двигаться. Их ароматы становятся острее, капли пота стекают по разгорячённым телам. Чимин и не знал, что близость может быть так приятна. Хосок двигается в нём, ищет их общий ритм, и Чимин помогает ему движением собственных бёдер. Альфа успевает целовать его тело, шепча признания и бесконечно хваля.       — Альфа, — Чимин задыхается, не может сдержать собственный голос в клетке рёбер. Хосок целует его кожу, но каким-то образом касается души. — Альфа, позволь мне. Ты должно быть устал… твоя нога.       Хосок понимает его без слов: не спорит, не уверяет в хорошем самочувствии. Просто позволяет Чимину заботиться о себе. Омега седлает его и двигается сверху, танцуя бёдрами. Это более глубокое проникновение, особенно когда альфа ставит руку на его живот, ощущая самого себя под натянутой кожей. Они стонут в унисон, и рычат, и шепчутся, и снова целуются. Хосок собирает его волосы в кулак и притягивает к себе, чтобы пройтись клыками по кромке укуса. Чимин скулит, дрожит, изливается на живот и забывается на секунду. Удовольствие накрывает волной, сносит остатки разума, заставляет на секунду замереть, прочувствовав весь спектр того, чего никогда не знал. А теперь… теперь он будет жаждать этого каждый день.       — Альфа, Хосок… я не могу двигаться, но пожалуйста, ах… пожалуйста, дай мне свой узел, — Чимин упирается дрожащими руками в грудь Хосока. Он еле осознаёт своё тело, но возбуждение альфы пульсирует внутри, и омега просто хочет позаботиться об этом.       — Не обязательно всё делать сегодня. У нас будет ещё много времени впереди, — с нежной улыбкой выдыхает Хосок, не в силах оторваться от поцелуев в местах, куда он может дотянуться: нежные руки, розовая щека, шея, плечо.       — Нет, — скулит Чимин. — Сегодня, пожалуйста. Мне нужно, мне… — Хосок прерывает его сладким поцелуем и тихим рычанием.       — Ты доведёшь меня, клянусь. Я дам тебе узел, дам тебе щенков, дам всё, что захочешь.       Альфа крепко держит его бёдра. Чимин уверен — останутся следы. И пусть. Он хочет носить отпечатки пальцев Хосока на своём теле до последнего дня жизни. Потому что это единственный альфа, который может касаться его. Другим омега не позволит. Глотку перегрызёт, но коснуться не даст. Верен только ему будет. Так он когда-то решил. Так выбрало его сердце. Так благословила Луна.       Хосок уже не контролирует ритм, двигается быстро и дико, преследуя собственное удовольствие. Чимин не закрывает глаз — наслаждается выражением лица альфы, запоминает все черты, выжигает образ глубоко внутри себя. Лишь когда альфа завязывает в нём узел, закрывает глаза и предаётся абсолютному удовольствию. Хосок наполняет его, хрипло рычит, снова тянется оставить мягкий поцелуй.       — Так хорошо справился, так позаботился обо мне, такой хороший для меня. Спасибо.       — Ты тоже, альфа, — мурчит Чимин. — Так наполнил, так… мне так хорошо с тобой.       — Люблю тебя, милый.       Омега запечатывает эти слова в сердце. Признание прогревает его кости, расползается теплом внутри. Они ластятся и нежатся в объятиях друг друга на мягком мехе — склеенные, связанные. И даже когда узел ослабевает, они не спешат отстраняться. Хосок перебирает волосы Чимина, омега улыбается, прикрывает глаза. Ресницы дрожат, отбрасывая тени на розовые щёки, альфа целует их по очереди.       — Чимин? — тихо зовёт.       — М?       — Поставишь мне метку?       Омега вскидывается, смотрит удивлённо. Не то, чтобы он не слышал о метках, оставленных омегами. Но они не бывают навсегда. Всё равно заживают со временем. И толку от них нет — связь устанавливает метка альфы. Но Чимин время от времени замечал метку на шее Сокджина, если подходил к нему слишком близко. Она всегда казалась свежей и немного болезненной, и Чонгук слишком часто утыкался в неё носом, вызывая измученный стон альфы. Но Сокджин никогда по-настоящему не жаловался, так что Чимин не думал, что тот когда-либо действительно был против.       — Она исчезнет, — говорит омега, но у него не получается скрыть то, как он взволнован этой идеей. Как эта мысль будоражит его, снова возбуждает. Как теперь Чимин в нетерпении увидеть свою метку на красивой шее альфы. Это поднимает из глубин живота какое-то первобытное нуждающееся чувство.       — Когда она исчезнет, просто поставишь новую. Я хочу быть твоим. Я уже твой, но мне нужно, чтобы все об этом знали, потому что я никогда не хотел никого другого. Только тебя. Всегда только ты.       Чимин закусывает губу и кивает, а потом открывает рот, наблюдая, как Хосок оголяет свою шею, демонстрируя уязвимость и даже беззащитность. Покорность. Чимину впервые хочется ворковать. Он утыкается носом в шею альфы, вдыхает их смешанные ароматы возбуждения, сглатывает слюну, а после оголяет острые клыки и пронзает тонкую кожу.       Кровь у Хосока сладкая, а кожа солёная. И Чимин ощущает, как смазка течёт по внутренним сторонам его бёдер от этого контраста. Связь между ними натягивается железными нитями, опутывает, скрепляет сильней. Альфа болезненно рычит, поглаживая Чимина по волосам. Это заставляет омегу застонать и, оторвавшись от кожи, зализать рану.       Чимин поднимается и смотрит в сияющие глаза альфы. В них бездонные пропасти чувств, в которые омега падает, не боясь разбиться.       — Я с тобой до конца, — шепчет Чимин.       — А я с тобой даже после него.       Они снова целуются, деля на двоих кровь и дыхание, а Луна-мать смотрит на них сквозь окна и время, целует лунным светом своим и, сдержав обещание, уступает место Солнцу. Ибо нет тьмы без света, как нет света без тьмы. И нет зверей без изнанок своих, в которых хранится любовь, что смерти сильней.