Симбиоз

Всё, что ты знал — умрёт. Ты проснёшься другим.

Это будет прекрасно.

I. То, что спит в слепой скорлупе

—...Нет. — Почему? Харрис возмущён. Кэлхун качает головой — он надеется, что тот отстанет. Внушительную историю болезни, подкреплённую уголовными делами, он ни за что почитать не даст — верит, что Джон образумится. Табу: про Эбардо здесь не говорят, а если и говорят — неслышимым шёпотом и украдкой за стенами лечебницы. Знающие шарахаются и с ужасом уходят, когда поднимается эта тема, словно испуганные какой-то древней легендой про заброшку дети. «Это не просто маньяк… Он — Дьявол». — Потому что это опасно. Это не самое лучшее решение, Джон. Джону плевать! Кто смеет ему указывать? Такой смелый и уверенный, амбициозный; закончивший ординатуру пять минут назад, будучи лучшим на всём потоке. Предостережения других людей — пустословство. Кто мог вообще допустить мысль, что он не справится? Это всего лишь научная статья — ничего не произойдёт. По крайней мере, Харрис так думал: он столько повидал за время учёбы, что ему ничерта не страшно. Первое правило: не переступать черту. Второе правило: не верить ни единому слову. Третье правило: не брать с собой колюще-режущих предметов. Четвёртое правило: не передавать никаких вещей. Пятое правило: не брать ничего.

Не смотри в глаза слишком долго.

Не говори о своих страхах.

Если он задаёт вопрос — не отвечай сразу.

Какие вопиющие глупости! Человек в изоляторе опасен только на словах, физический вред причинить невозможно, каким бы искусным убийцей он ни был. Это не лечебница, а склеп для душевнобольных; последнее место, куда попадут эти люди при жизни. И эта жизнь хуже Преисподний. Первый корпус — вправо — те, кто ещё хоть каплю вменяем; те, с кем можно справиться обычному санитару или медсестре, не прибегая к физической силе и лошадиной дозе успокоительного. Второй корпус уже не такой светлый, за исключением мягких поверхностей. Несколько этажей, усеянные в рядочки комнатами со стальными дверями — почти что бронебойными, но не звукоизоляционными. Так что отчаянно-безумные крики доносятся переменными воплями с каждого этажа. Джона это не интересует — в сопровождении двух санитаров он прошёлся по первому этажу, подбираясь к заветному коридору. В руках он держит чистый блокнот с обложкой из искусственной кожи и синюю ручку. Камеры видеонаблюдения разбросаны по всему зданию, но только не в том отсеке. Эта часть изолятора была отстроена совсем недавно и не сочли нужным проводить слежку за пациентом — говорят, финансирование не позволило. Ходят страшные слухи, что это всё из-за одного-единственного пациента. С самого начала коридора молодого ординатора окликнул знакомый голос. Ровоам Кэлхун — заместитель главного врача — выглядел встревоженным, если судить по его поджатым губам и нахмуренным бровям. Он сжимает в руках планшет с кучей листов — видимо, чья-то больничная карта с красочной историей болезни. — Постой, Джон. Ты уверен, что хочешь идти туда? — Абсолютно. Кэлхун окинул его недоверчивым взглядом, затем грузно выдохнул: — Осторожнее с ним. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Джон решил не удостаивать его ответом, а прошёл в отпертую санитарами тяжёлую дверь. Коридор неприятный: тёмный, в кирпичных стенах, с плохим освещением из-за соответствующей проводки. Один из санитаров вручил Харрису ключ и тот двинулся вперёд ещё долгое время наблюдая под ногами рассеянную, длинную тень от Кэлхуна, что смотрел уходящему силуэту вслед. Ровоам знал — наличие отличных оценок в аттестате не значит, что человек морально устойчив к таким личностям. Коридор, казалось, бесконечный. Крохотная, проходная комнатка прямо перед дверью. Типичная металлическая дверь, которую Джон уже видел, только есть небольшое решётчатое окошко и отсутствует мягкая обивка внутри камеры — бетонные стены. Ключ с трудом повернулся в скважине, а сама дверь отворилась с тяжестью. Чужой монолог был слышен ещё с порога, но пациента не видно. Места для гостя не слишком много: лишь деревянный стул посередине. От решётки исходит свет — люминесцентная лампа находится на стыке, но на стороне пациента. На стороне гостя, на полу, расчерчена толстая линия белой краской — слегка небрежно — предупреждающий знак. Харрис, прикрыв за собой дверь, прошёл на свет. За решёткой расположена полноценная комната. Слева находится стол и стул, справа — бордовое кресло, на котором виднеется пациент. Позади кресла — книжная полка, но с расстояния стула гостя разглядеть названия невозможно. Хотя вряд ли такому человеку дозволили бы читать всё подряд. Позади интерьера плохо виднеется скудная постель и отделённый санузел по разные стороны, а между ними на стене висела простынь. Слегка левее — раковина, что удивительно: почему она находится не в санузле? — «Per me si va ne la città dolente, per me si va ne l’etterno dolore, per me si va tra la perduta gente. Lasciate ogne speranza, voi ch’intrate», — зачитал мужчина и опустил книгу, что до этого держал на уровне лица. Его взгляд остренько зацепился на небрежно повязанном оранжевом галстуке. — Ах, новый Доктор… Извольте, знаете о том, что пишет Данте? — «Через меня ты входишь в вечную скорбь, через меня положен путь к обители всечасного страданья, я увожу к погибшим поколениям. Оставь надежду, всяк сюда входящий», — перевёл Харрис. — Вы пропустили строчки про вдохновение, вечность и любовь. Мужчина небрежно скинул книгу на пол и заинтересованно уставился на Джона. Последний не сводил взгляда. Пациент выглядел… обычно. В толпе ты ни за что не отличишь его — приятные, пропорциональные черты лица, отросшие волосы. Видимая Харрису кожа чистая, без шрамов. Одет, на удивление, тоже прилично, но в этом стиле прослеживается некоторое высокомерие с учётом того, где этот пациент находится. — Присаживайтесь, — по-хозяйски пригласил он, мгновенным взглядом указав на стул позади. Харрис поправил очки, чтобы силиконовые подушечки сжимали переносицу посильнее. Он разгладил складки длинного халата, присел на стул и раскрыл чистый блокнот. На углу страницы появилась дата. Новый взгляд на пациента — тот совершенно расслаблен. — Меня зовут Джон Дейви Харрис, я здесь для исследования. Надеюсь, мы найдём общий язык, — этим он более официозно задал тон беседы. — Общий язык? Милый Доктор, у нас даже алфавиты разные, — скучающе-сладко протянул мужчина, а затем, будто нехотя, продолжил: — Эбардо. Харрис стал что-то записывать. — Как мило. Вы ведь тут ненадолго, да? — подал голос пациент. Джон отвлёкся: — В каком смысле? — В последний раз девочка убегала от меня в слезах… — задумчиво проговорил Эбардо, словно смакуя на вкус каждое словечко. — Даже имени не припомню. Умерла, бедняжка… А была такой красивой. Кто-то при мне втыкал себе ручку в горло… Кто-то уезжал из страны после бесед со мной. Забавно, когда психиатру нужен другой психиатр. Он рассказывал это так, будто гордился каждым поступком, словно ведёт список «морально(иногда физически) покалеченных жертв». Джон не собирался становиться очередной игрушкой, а потому держал лицо ровным. Наставлениям старших подчиняться не хотелось — Харрис окончил ординатуру самым лучшим! Он точно знает, что делать. Лишь где-то в глубине взгляда проглядывается тонущая заинтересованность. — Вам нравится Данте? — Нет, — резко потускнев, ответил Эбардо. — «Божественная комедия» — бред. — Почему Вы так считаете? — монотонно спросил Джон, делая новую запись в дневнике. — Вечной жизни не существует, а очищение от грехов — бессмысленно. Грехи придумали люди, чтобы отсеивать неугодных. — Считаете себя неугодным? — Нет. Не каждому дано понять мою точку зрения. А Вы, Доктор, считаете себя праведным? — Нет. Джон словил на себе заинтересованный взгляд мужчины. — Получается, Вы сможете меня понять, Доктор? Как думаете, можно ли понять безумие, не касаясь его? Джон понял, к чему было то предупреждение о скорых ответах. Решил молчать, слегка теребя ручку меж пальцев. Эбардо мнимо протянул уголки губ вверх, затем томительно-медленно поднялся с кресла и, сделав короткий шаг, вцепился ладонями в прутья решётки. Взгляд его сделался пытливым, ищущим. — Осторожничаете, Доктор… Что думаете о «Песни Мальдорора» Лотреамона? Лицо у юного доктора нечитаемое. Он склонил голову вбок. Да, он припоминает эту сумасшедшую пляску сплошного безрассудства, возвышеного в абсолют сгусток негатива и странного, порочного помешательства. Казалось, там есть всё от душевнобольного автора такому же душевнобольному читателю. Джон осторожно ответил: — Знаю, но не дочитал. Это… тяжело для меня. На такой ответ Эбардо тихо посмеялся. Его приглушенный смех отразился от бетонных стен и остриём лезвия врезался в уши Джона до дрожи в костном мозге. Было в этом что-то зловещее. — Как очаровательно, Доктор. «Тяжело»... Да, тяжело смотреть в зеркало, когда понимаешь, что твоё отражение — чудовище. — Вы сравниваете себя с Мальдорором? — в голосе Харриса звенит лёгкий интерес. — Может быть… — задумчиво отозвался Эбардо, взглянув на стену сбоку, будто выискивая там более чёткий ответ. А затем резко впился в собеседника взглядом: — Я вижу в этом Вас, Доктор. Вы не смогли дочитать это произведение, потому что Вам тягостно признавать, что можете быть таким же. Испорченным, развратным, аморальным… Мальдорор признал свою природу, а Вы — нет. Боитесь. А ведь в каждом есть тёмное начало. Джон молчал. — «Я рождён, чтобы разрушать»... Разве Вы не находите это прекрасным? Никаких оправданий. Чистое естество, совершенство. Вы так не думаете? — Это лишь литература. — Это исповедь, — едва уловимые слова с уст Эбардо льются так сладко, что хочется поверить. — Мальдорор честнее Вас, Доктор. Он не прячет свою тьму… — его голос опускается до шёпота: — А Вы?.. Что Вы прячете, Доктор? Джон знал, что его пациент — случай исключительный; с ним нужно внимательнее. Жуткая улыбка сошла с лица Эбардо и на это место поселилось разочарование. — Ладно… Кажется, Вам ещё рано. Когда дочитаете — приходите. Сейчас Вы мне неинтересны, — тон голоса потускнел. Мужчина отстранился от решётки, вальяжно, гипнотично отшагивая назад спиной. Единственная лампа прямо над тем местом, где он находился минуту назад, не освещала камеру полностью — по углам расположилась густая тень, где и скрылся Эбардо. — Выйдите, пожалуйста. Наше время ещё не закончилось. Ответа Джон не получил и не получит. Он не мог не заметить, какой же Эбардо своенравный — пациенты не определяют время приёма! Ручка оказалась в кармане халата, а блокнот, вовсе не исписанный, звонко захлопнулся. Харрис поднялся со скрипучего стула и замер, взглянув вниз, на белую черту. Она кричала: «Не подходи! Опасно!» Джон остановился в полушаге от линии. Его глаза никак не улавливали в темноте силуэт. Где Эбардо тут прятаться? Разве что за стенкой, отделяющий латрину от остальной комнаты. Взгляд вновь оказался на проклятой белой черте. Сжав блокнот в ладони чуть крепче, Харрис уже решился ступить дальше. — Вас не предупреждали? Блокнот выпал и глухо ударился о пол, а Джон отшатнулся на шаг назад. Эбардо — недвижимо и безбожно жутко — находился близко, но в полутени. На его силуэт попадает рассеянный мерцающий свет и от этого его лёгкая улыбка кажется довольно пугающей. Харрис ощутил ритм артерий, что глухо отстукивали под черепом. Эбардо питается страхом. Он любит пугать и задавать неудобные вопросы. Надо будет записать. Джон не ощутил спокойствия — ни морального, ни физического! — в момент, как закрыл дверь на ключ. Чёрт! Да беседы же совсем не состоялось! Лампочка здесь куда более слабая и мигает с большими перерывами. Впереди длинный коридор, пронизанный холодом. Всё это время Харрис никак не мог позволить себе показать лицо, но теперь он может выдохнуть. Собственные шаги гудят отскакивающим эхом, а в голове будто что-то лопается.

«Когда дочитаете — приходите.»

***

Даже одна встреча с ним оставляет яркий отпечаток, а другие пациенты кажутся слишком простыми, понятными, заурядными. Неделя подходила к концу, а соблазн прийти к Эбардо возникал всё чаще. Кэлхун не позволяет: говорит, что слишком частые встречи могут навредить, а по всей лечебнице всегда найдётся работа. Поэтому: «не чаще раза в неделю, а статья может подождать» — такой вывод сделал старший. Никакие возмущения и доводы он слушать не стал. Джону остаётся только смотреть на пустующий дневник и возвращаться поздно домой. Его там ждёт только сестра — мама погибла около полугода назад. Поздний вечер, время постепенно близится к десяти, а в окнах всё ещё горит свет. Джон припарковался на привычном месте, заглушил мотор, но выходить из салона авто не спешил. Невольно развилась мысль, зачем это всё и почему всё сложилось именно так? Все эти годы он так старательно учился, но… для чего? Чтобы вернуться в свой крохотный, глухоманный Харроу? Чтобы работать в этой проклятой лечебнице жалким ординатором? У Харриса ощущение, что он потратил эти годы впустую. Конечно, он рад вернуться к сестре, к старым друзьям, но, признаться, учёба ему была авторитетнее. Джон прошёл в дом и до слуха донёсся ломаный звук радио. Устало сбросив обувь, он прошёл по звуку и плавно покрутил аттенюатор, настраивая частоту. — Ты опять вернулся в халате, — послышался весёлый голос со стороны. И правда — даже бейджик с булавкой на месте. Джон улыбнулся ей, стаскивая с себя этот несчастный халат. — Ты чего всё ещё не спишь? — с мягким родительским упрёком спросил старший. — Не хочется… С самого приезда она такая: старается «быть в порядке», но это удаётся крайне плохо, особенно под профессиональным взором старшего брата. Смерть мамы сильно ударила по ней. Саша старается быть улыбчивой, но во взгляде карих глаз прослеживается печаль. — Ладно. Но не затягивай с этим. — Знаю, — ответила Саша, пройдя вдоль стола. — Есть хочешь? — Нет, — мотнул он головой. — У меня завтра выходной. Погуляем? Саша бросила на него быстрый взгляд, а на лице отразилась виноватая тень: — Прости, не могу… Подруга скоро уезжает на учёбу. Хотели провести день вместе. — Хорошо, без проблем, — махнул Джон рукой. В комнате он обнаружил, что блокнот забрал с собой, хотя, кажется, оставлял в лечебнице. Ладно, бывает: рассеянность — некоторая черта гениев, да? Новых записей в дневнике не нашлось, что, впрочем, логично: им неоткуда браться. После водных процедур ощущение свежести и накатившей усталости свалили Джона в крепкий сон. На утро, сразу после завтрака, Саша попрощалась, предупредила, что останется у подруги ночевать. — На рыбалку? — удивился Джон, глядя на наручные часы. — Не смущает, что сейчас десять утра? В такое время уже возвращаются с уловом, между прочим. Он опёрся поясницей о стол, держа трубку стационарного телефона между ухом и плечом. — Ой, ладно тебе! Не хочешь на рыбалку, можно куда угодно сходить. Ну, серьёзно… Ты приехал аж две недели назад, а мы до сих пор не виделись! — Какой беспредел, — напускно серьёзно проговорил Джон, всё же пустив в конце смешок. — Правда! Надо исправлять. — Мы можем просто поехать на речку. — Я примчу к тебе сейчас же! И телефонные гудки. Джон прекрасно знал, что его друг шустрый и хватку не терял, поэтому, наверное, чашка с кофе останется недопитой. Харрис поднялся в свою комнату, почти ненавистно взглянул на висячий на спинке стула халат, слегка нахмурившись. Он переоделся в белое поло с зелёными горизонтальными полосами и старенькие джинсы буткат. Он носит их уже столько лет подряд: можно заметить истёртости на текстиле и, в сравнении, они стали слегка короче. По крайней мере, складки внизу уже не так сильно подметают землю. Вернувшись к чашке кофе на первом этаже, из радио полилась знакомая мелодия — «Bleeding love» Леоны Льюис. Голос певицы такой приятный, что, закрывая глаза, можно запросто раствориться в ощущении ненавязчивого забытия. Пока входная дверь не откроется. Так по-хозяйски и нагло. Джон практически незаинтересованно выглянул из-за угла: — У тебя до сих пор есть эта дурная привычка — не стучать. Хоть через окна перестал залезать. — Ты! Лололошка мигом подскочил к нему, чтобы сгрести в объятия — Джон это знает и ему не нравится. В этих объятиях есть великая вероятность перелома костей. Харрис успел поставить чашку на стол, прежде чем они оказались по разные стороны. Лололошка делает рывок в сторону, Джон от него. Лололошка снова пытается его подловить — и ничего! Оба посмеялись и на их лицах засияли озорные улыбки. — Ну так? — вдруг отозвался Джон. — Саша ключи дала. — Вот как. — Да… после смерти вашей мамы я почти жил здесь. Ну, знаешь, Саша часто плохо себя чувствовала. Школу пропускала. Её, конечно, навещали подруги, но… — рассказал Лололошка и поджал губы, опустив взгляд на поверхность стола. — Спасибо, что приглядывал за ней. — Пустяки, — Ло поднял голову. — А теперь мы будем разбираться с тобой! — Сегодня весь день для тебя. — Давай, Винчестер, я хочу прокатиться на твоей Импале. Джон пропустил лёгкую усмешку. По пути к машине, они договорились всё же поехать на речку, где гуляли будучи детьми. Первое, что бросается в глаза при виде Импалы — длинный капот с плавными, изящными линиями изгибов, круглые фары и, конечно же, массивная решётка радиатора с хромированным обрамлением. Молдинги тоже покрыты хромом. За руль Харрис сесть не дал, но даже так, вид изнутри — шикарный. Широкая панель, обилие и разнообразие циферблатов и датчиков, массивный трёхспицевый руль с эмблемой «Chevrolet». Лололошка с радостью расположился на пассажирском диванном сидении с виниловой обивкой. — Да это же не машина, а мечта! — восторженно отозвался Ло, а затем посмеялся: — Ну чё, у тебя там в багажнике есть чемоданчик с инструментами, чтобы отпугивать нечисть? — Ага, соль, серебряные пули и Кольт М1911А1 идут вместе с покупкой Импалы. Джону не впервой прокатиться по родному городу, а ощущения каждый раз одни и те же: всё такое родное, но чужое одновременно. Это создаёт диссонанс и это понятно — его так долго тут не было… Лололошка не мог не заметить этого молчаливо-унылого настроения и терпеть это был не намерен, поэтому его рука сама потянулась к магнитоле. Настроив нужную, знакомую волну с любимыми песнями, Ло прокрутил громкость выше. Приоткрытое окно решил совсем опустить и высунуть руку, подаваясь порывам ветра. Парни подпевали хрустящей магнитоле, слегка фальшивили, но и в этом есть что-то родное. За городом есть заезженная тропинка среди пшеничных полей, где уже взошли колосья и лёгкими, ребящими волнами пританцовывали в такт ветерку. Лололошка смог сорвать стебель, чтобы пожевать. Он, честно, никогда не понимал, зачем в фильмах так делают, но ему нравится этот приём. Музыка затихла, когда тропинка закончилась на знакомой полянке. До речки недалеко — несколько метров сквозь высокую траву и преграду из старых деревьев. Двери автомобиля звонко захлопнулись и парни последовали по знакомому маршруту, к журчащей воде. Обувь осталась на берегу. «Да мы только ноги помочим и всё!» — а в итоге оба мокрые до кончиков волос. Но это всецело вина Лололошки — он первый начал плескать брызги во все стороны. — Смотри! — Ло пнул волну в его сторону. Брызги блеснули радугой. Джон засмеялся — и тут краем глаза заметил тень под водой. Длинную, извивающуюся. Это тина или чьи-то волосы со скальпом? Мурашки пробежали от пяток до поясницы. — Чего замер? — Ло хлопнул его по плечу. Джон отвлёкся на этот жест. Тень исчезла. — ...Ничего. Думал, рыба, может, какая… — Джон насильно расправил онемевшие пальцы. Они выбрались на берег. — М-да, ну ты даёшь, Чумовой, — задумчиво протянул Ло, стоя лицом к солнцу. Джон находился позади, лёжа на траве. После заявления он приподнялся на локте и, прикрывая глаза от ярких, солнечных лучей ладонью, спросил: — И что это значит? — Да то! — Лололошка обернулся к нему. — Уехал, блин, «отучусь пару лет и приеду», — пародийным тоном отозвался он. — А в итоге пропал почти на десять лет! — На восемь, быть точнее. — И ни разу даже на праздники не приехал. Харрис повёл подбородком по воздуху. — Учёба в медицинском не щадит, — улыбнулся он, но скорее приятному солнцу. Кончики волос просохли и пушились. Одежда всё ещё влажная. — Лучше расскажи про изменения в городе. Лололошка присел рядом. — Да много чего произошло. В парке пару лет назад деревья высадили, фонтан обновили… В твоей любимой библиотеке капитальный ремонт провели, — стал он рассказывать. Джон, щурясь от солнца, глядел на него. — Школу тоже обновили, да… Да тебе самому надо всё видеть, а не меня слушать! Ты ж, наверное, так и не выбирался нормально из дома, а? И правда. За эти две недели у него был заезжен маршрут только дом-работа, даже с сестрой планы никак не совпадали — что уж говорить про друга, у которого выходных априори не бывает? Лололошка внезапно затих, уставившись вдаль, за речку, за дряхлую стену деревьев, будто бы там мелькнуло нечто страшное и таинственное. По законам жанра нечисть является ночью, в более уязвимое время для людей, чтобы питаться страхом; а сейчас их макушки озаряет тёплое, приветливое солнце и любезно поддувает лёгкий ветерок. — Ты что там, призраков увидел? — усмехнулся Джон. Лололошка обернулся на него, выражение лица было потерянное. Он пару раз недоуменно, будто выходя из глубокого, леденящего транса, проморгал и уставился на друга. — Помнишь про часовню? Лицо Харриса сделалось озадаченным: — Что за часовня? — Ты не помнишь?.. — растерянно спросил Ло, но таким тоном, будто последний человек предал его вот только что. — Нет, — уверенно ответил Джон. — Ты что, опять пытаешься меня напугать? — С чего бы мне это делать? — Ты постоянно так делал, особенно когда мы ходили в ту часовню. Джон правда не понимал. Он, руку на сердце кладя, помнит, что творил много всякого дерьма в школьное время, но ничего не знает про ту часовню, о которой говорит Лололошка. — Я не спятил… — отозвался он. — Пойдём, покажу! Лололошка вскочил. Своим высоким силуэтом он закрыл солнце. На его лице поселилась странная встревоженность и капелька обиды — поджаты губы. Джон спорить не стал, к тому же оба практически обсохли, так что можно отправиться в глубинку леса. По дороге Лололошка ещё несколько раз пытался узнать, действительно ли Джон ничего не помнит и не издевается ли — а Джон правда не помнит! Сквозь листву просачивались вздрагивающие солнечные пятна. Иногда они рябили и игрались. Сам лес кажется далеко знакомым. Под ногами слабо хрустит трава, а над головой неслышно шелестит листва. Ведущая фигура осторожно ступает по невидимой тропинке и, в конце концов, они выходят на небольшую поляну, зловеще окружённую деревьями. В центре находилось скромное деревянное строение с треснутым витражом. Дерево изрядно сгнило и испортилось с течением времени, трещины проредили плотность, с крыши облезла черепица, а от крохотной лесенки остались только поломанные дощечки. Лололошка, будто и вовсе не дыша, замер на месте при виде часовни. — Странно, мне казалось, что до неё ещё долго идти… — отозвался Ло, обернувшись на друга. Джон разглядывал это скудное, явно заброшенное, строение и чувствовал что-то знакомое. Какие-то воспоминания со времён школы бились под толщей льда, но… Никакой конкретики: только абстрактные обрывки и куча несвязных наборов звуков. — Я сюда так и не ходил, с тех пор как ты уехал, — Лололошка на долгую минуту замолчал, а затем встревоженно спросил: — Ты правда не помнишь? — Что-то припоминаю… — неуверенно ответил Харрис. — Зайдём? Тенью на лице Лололошки отразился многолетний страх, который он хранил в себе все эти годы. — Ты струсил? — усмехнулся Джон и прошёл вперёд. Второй не сразу двинулся с места — он встревоженно смотрел в спину друга и с ужасом заметил, что он слишком легко относится к этому. А ведь они вдвоём боялись этого места. В их время ходило множество слухов про эту проклятую часовню и её боялись даже родители, яро запрещавшие ходить сюда. Времена изменились. Лололошка двинулся вслед за другом. Внутри разит пылью и гнилыми досками. А ещё чем-то подозрительно сладким, хотя, кто знает, что тут гниёт. Свет проникает сквозь щели. Кое-где виднеются пустые бутылки, покрытые грязью. На стенах висят иконы, все потресканные, замасленные, мутные, с многолетним слоем липкой пыли. Половицы жутко скрипели под весом и это был единственный слышимый звук — ни собственного дыхания, ни ветра снаружи. Джон смутно припоминает это место в частности из-за обстановки и запаха. Кажется, эта дряхлая часовня изрядно прохудилась и опустела. — Жутковатое место, — тихо сказал он и обернулся на Лололошку. Слова почти не отразились от стен. — Да… Лололошке явно не по себе. Его взгляд тревожно мечется по этому крохотному, затхлому пространству. Харрис заметил, что половицы — единственное, что не выглядит так плохо, как стены или потолок в этом убогом месте. Доски, пусть и скрипят под весом, но выглядят подозрительно на фоне основного, жуткого интерьера заброшки. — Ладно, пойдём отсюда, — предложил Джон и второй стремительно покинул здание. Дорога обратно, до машины, оказалась короткой. Разговор ни о чём в этом особенно помог. Въезжая в город, они пришли к единогласному решению перекусить. — Ты всё ещё травоядный? — посмеялся Лололошка, жуя свою порцию. — Очень жаль, что ты не узнаешь, какие здесь вкусные чизбургеры. Столики на улице высокие, без стульев — для перекуса стоя. Над головами расположен обширный зонт. Его складки разглаживаются порывами тёплого ветра. — Мне просто не нравится вкус и текстура мяса, знаешь же, — отозвался Харрис, цепляя порцию картошечки. — Это не мешает мне всё время тебя подкалывать. Рядом паркуются и уезжают машины, гуляют люди, смеются дети — в общем, типичный солнечный день в Харроу. Джон закатил глаза: — А ещё это экологично. — На экологов так долго не учатся, — с ноткой упрёка отозвался Лололошка и, прожевав ещё кусок, запил колой. — Я поверить не могу, что ты реально устроился в ту лечебницу… — Я и сам не особо в восторге, — сказал Харрис, утирая салфеткой уголок губ. — Я хотел доучиться до аспиранта, но не вышло. — Ты что, завалил сессию? — недоуменно спросил Ло. — Ни в коем случае! Как ты вообще мог об этом подумать? — с экспрессией высказал Джон, а потом продолжил спокойнее: — Не захотел. — Не захотел… — повторил Лололошка. — Не похоже на тебя. Он заподозрил что-то неладное, но допытываться до Джона не стал. А Джон никогда не расскажет о том, что к нему приставал препод. Пусть он и мог сменить университет, но именно этот Джон считал самым лучшим. И в выборе «либо здесь, либо нигде» — он выбрал второе. — Да что мы всё обо мне, — сказал Джон, отпивая коктейль. — Может быть, покажешь мне свой кинопрокат? Я всё-таки толком и не видел, что за место. Лололошке идея до жуткого понравилась, поэтому после перекуса они сразу отправились к кинопрокату. Машина встала около обочины, в ряд других. Джон прошёл за другом. Это здание находилось между секонд-хэндом и ремонтом велосипедов. На стекле вывешаны плакаты с новинками фильмов и объявление о скидках. — Ты что, не закрываешь двери? — недоуменно спросил Харрис, проходя внутрь. — Я оставил друга присмотреть за прокатом, пока меня нет, — ответил Ло и взглянул вправо, в сторону прилавка со стеклянной витриной, немедленно подходя ближе. — Привет, Ди! Ну, как дела? Из-за прилавка показалась чужая макушка: — Вообще тухляк. Привет, — обратился он к Джону и тот удостоил его лишь дружелюбным махом руки. Харрис решил быстренько оглядеться. За прилавком стоят небольшие колонки, откуда тихо доносится музыка. Стены окрашены в серо-голубой, на них вывешаны красивые постеры разнообразного кино, в основном, конечно фаворитов Лололошки. Небольшое помещение уставлено низкими стеллажами, которые ломятся от разнообразия кассет и дисков. Среди фильмов есть и анимированные шедевры(и не очень, если мы говорим о низкосорте, который нравится массе), виниловые пластинки, а также игры. В основном, конечно, всё имеющееся сдаётся в аренду, но редко бывают и покупки. С появлением новых технологий, кинопрокат теряет свою популярность. Джон заметил за прилавком дверь и, левее, — лестницу наверх. Там тихо. Дилан, судя по всему, решил остаться ещё на какое-то время, играя в геймбой. Лололошка позвал за собой, поэтому Джон прошёл за ним в комнату за прилавком. Сначала комната кажется крохотной, но если пройти буквально два шага вперёд и взглянуть вправо, то взору открывается заветное пространство, усеянное коробками, лентами, парой проигрывателей. В общем, как Ло объяснил, он ещё и поднатаскал за время навыки ремонта, поэтому занимается и этим тоже. Слева же находятся полки с коллекциями кино — Лололошка очень любит их и хвастается при каждом удобном случае. Меж полок стоит пара телевизоров с проигрывателями, напротив, прилегая к стене, — диванчик на двоих. — Внушительно, — отозвался Харрис, разглядывая полку с коллекцией. — Тут даже есть «Ковбой Бибоп»? Серьёзно? — Да, в напоминание твоей девственности. — Эй! — возмутился Джон. — Вообще-то, у меня была девушка. По правде говоря, они даже не целовались, даже не держались за руки и чувства однобокие. Молли просто пыталась привлечь его внимание и даже напросилась на проект, но Джону это не было интересно. — Кому ты затираешь, ты же задрот. Джон развёл руками в сторону, как бы очерчивая комнатку: — На себя, блять, посмотри. — Не-а, девушки очень любят кино. Слышал про «Сумерки»? Недавно вышло. Джон сделал такое лицо, будто его сейчас будут пытать. — Во-от, о чём я и говорю, — усмехнулся Лололошка. — В тебе умерла романтика, даже не зародившись. Ты даже в школе никогда не дарил девчонкам миксы с надписью «треки 4-7 — про тебя»! Он закатил глаза: — Потому что это несерьёзно, а детские попытки установить контакт. Как правило, из этой псевдоромантики ничего дельного не получается, а если и получается, то только в кино. Романтик хренов. Лололошка решил больше не спорить, хоть спор и был дружеским, несерьёзным; поэтому предложил: — Раз уж мы здесь, то почему бы нам не устроить вечер кино? Предложение оказалось слишком заманчивым. Особенно после холодного, некрепкого пива. Особенно после того, как Лололошка провёл экскурсию на втором этаже. Там две комнаты: его личная, с полноценной кроватью, с электрогитарой и кучей всякого хлама, будто Ло не вырос с пятнадцати лет; вторая — для гостей. Тут частенько устраивались тематические киновечера, но поскольку прокат сейчас безбожно пустует, можно занять любое удобное место и выбрать любой фильм. Харрису особенно понравилось кресло-мешок. А ещё больше понравилось пересматривать любимые фильмы под разговоры о том, что происходило за эти годы. Лололошка рассказывал о делах в кинопрокате, о его компании друзей, а Джону, помимо учёбы, и рассказать было толком нечего, но он рад был и послушать друга. После «Бойцовского клуба», «Сияния» и «Битлджуса» они решили всё-таки переместиться вниз — там и по порции пива и другие диски. Пока Джон выбирал с полки то, что ему приглянётся, Ло, отпивая холодный напиток, включил телевизор. На канале шёл знаменитый «Южный парк». — О, смотри!.. — позвал он и Джон мельком взглянул на монитор. — Помнишь, как мы вечно цеплялись за это «О нет, они убили Кенни»? — усмехнулся Харрис, припоминая школьные годы. — «Сволочи!» — спародировал Лололошка. — Да, помню как миссис Адамс это не нравилось и она позвала в школу твою маму. — Я тоже помню, — отозвался Джон. — Она ещё наговорила, что я слишком агрессивный. Повисла долгая тишина. Лололошка наблюдал за тем, что происходило на экране: карикатурные образы творили всякий абсурд. А пока Джон вернулся к прежнему делу. По стенам и потолку мелькают размытые цветные пятна и из колонок доносятся вульгарные фразы. — Эй, Джон, — внезапно позвал Лололошка. — А помнишь ту серию, где Кенни реально умер и все делали вид, что ничего не произошло? Харрис подошёл к нему ближе, держа в руке диск с «Нечто». — …Как с той часовней. Её никто не помнит, кроме меня. Ощущение, что я где-то был обманут. — Да, это всё теория заговора против тебя одного, — посмеялся Харрис. — Часовня — это проект инопланетян и, раз ты её помнишь лучше всех остальных, то ты ещё нужен им. — Нет, Джон, я серьёзно! — настроение резко сменилось на негативную окраску. — Ощущение, что я, блять, спятил! А я помню её! Помню, как будто мы ходили туда вчера! У меня есть старые кассеты, где мы там гуляем и как нам было страшно! Если мы спросим бывших одноклассников, то они ничерта не помнят. Если поспрашивать кого-то из более старших, то они с трудом вспоминают про эту историю, а я… Я помню о ней постоянно! Я не знаю, почему, — Лололошку одолела тоска, но это ненадолго. — Я вообще ничего не понимаю! Джон ненавидит ставить диагнозы вне лечебницы. Тем более ему не хотелось это делать на своём друге. Нельзя не заметить, как у Лололошки бегают глаза по комнате, как он обеспокоен, как сорвалось дыхание, как слегка трясутся руки. Он просто моментально вспыхнул. — Послушай, — тихо и мягко начал Харрис, аккуратно забрал баночку из рук Ло, быстро отложив её вместе с диском. Он взял руки друга в свои, стал слегка поглаживать. — Посмотри на меня. Да, вот так. Остановись. Ты здесь, дома. Я рядом. Часовня далеко. Мы у тебя дома. Вдох, выдох. Медленно, глубоко. Чувствуешь, как лёгкие дрожат? Давай ещё раз? Вдох, выдох. Дышать можешь? — положительный кивок. — Тошнит? Знобит? — отрицательный кивок на оба вопроса. — Ты как сейчас себя чувствуешь? — Лучше… — Выйдем, может, на свежий воздух? Лололошка кивнул, выпустил свои ладони из его и повёл наверх. Там, в личной комнате, Ло поднял оконную раму и вылез на крышу. Джон последовал за ним. — Ты прости, что я недооценил твою проблему. — Ничего, — отозвался Ло. Он свесил ноги с края. Сумерки поглотили город, солнце давно скрылось за горизонтом. Ветерок холодеет. — Ну, поставил диагноз уже? — с какой-то горечью поинтересовался Лололошка, глядя в противоположную от Джона сторону. Тревожно-фобическое расстройство. Но Джон об этом не скажет вслух. И не станет выписывать любые препараты, если только Ло не попадёт к нему на приём в стенах лечебницы — и не факт, что к нему по причине дружбы. Джон может только подтолкнуть к этому, но нарушать врачебную этику не собирается. — Я не хочу ставить диагнозы своим друзьям. Работу я оставил на работе. Харрис встретился с ним взглядом. Лололошка выглядел на грани встревоженного. У него поджаты губы и сведены брови. — Но ты же знаешь, что со мной. — Нет. Для того, чтобы тебе поставили диагноз, тебе нужно обратиться в больницу. Без халата я не психиатр, я просто Джон. Лололошка слабо улыбнулся.

***

Вот, халат снова на нём. И раздражённый взгляд Кэлхуна — невиданная щедрость в виде его предостережений в подарок! Невероятно. Джон на грани врезать ему, но сохраняет сдержанный вид. — Если ты так говоришь о том, как это всё опасно, почему ты просто не дашь мне почитать его дело? — отозвался Харрис в звенящей тишине пустого коридора. Кэлхун аж замер, поджал губы и сжал планшет с бумажками до белых ногтей. Он удивлён, что Харрис до сих пор хочет ходить на сессии к этому чудовищу. Считается нормой, если Эбардо кто-то не нравится, но куда хуже, кажется, если кто-то ему нравится. Такого ещё не наблюдалось. — Потому что я надеюсь на твоё благоразумие, — ответил он. — Если ты слишком глубоко залезешь в это, то уже не выберешься. — В чём проблема дать мне историю болезни? — Я уже сказал, Джон. Тебе в это лезть не стоит. Я знаю, что ты у нас выдающийся, блестящий ум — и я это признаю; я же просто хочу уберечь тебя, — решил пойти Кэлхун на такое откровение. Для Джона это звучит как вызов. Он хочет рассеять сомнения и доказать свой профессионализм и ради этого Харрис готов на многое. На слишком многое. — Ни к чему, — суховато ответил он. Кэлхун прямо сейчас вдарил бы ему своим планшетом по голове, но лишь до скрипа сжал. В коридоре по-прежнему мертвецки тихо. Ровоам вздохнул, признавая мнимое поражение, нехотя вытащил одинокую парочку ключей и вручил Джону. Тот довольно ими звякнул, бегло поблагодарил и скрылся за тяжёлой дверью. Старший проводил его взглядом, надумывая, что история повторяется. До Харриса доходили слухи, что это «ответвление» изначально не существовало на планах лечебницы и было отстроено совсем недавно — и это проглядывается. Кирпичи уложены ровно, сколов практически нет, пол совершенно не исхоженный. Говорили, что это место специально для такого специфичного пациента, как Эбардо. В этой и других лечебницах люди рядом с ним умирали: выковыривали ложкой глаза и потрошили собственное лицо, вешались на простынях и разбивали головы об стены; свидетелей не оставалось и даже, казалось бы, самые крепкие мужики сдавались и кончали с собой. Медсёстры шепчутся, что Эбардо умеет дыханием менять состав воздуха. Насколько Джон осведомлён, Харроу — родина Эбардо, поэтому его сослали сюда. Для смертной казни по причине «доведение до самоубийства» недостаточно доказательств, к тому же законодательство этого штата далеко от идеала — и местная власть исключений не делает. Был издан указ: содержать Эбардо в отдельном помещении. Некоторые санитары также не переживают встреч с ним. Джон понимает волнения Кэлхуна, но он уверен в своём образовании и стойкости. Коридор уже не кажется таким длинным. Харрис отпер дверь и спрятал ключи в карман халата, зашёл в камеру. Эбардо недвижимым исполином находился у решётки и глядел прямо-таки на своего нового психиатра. Он ждал. — Вы пришли, — констатировал он факт. — Очень мило. — Добрый день, — официозно отозвался Джон, присев на знакомый стул. Эбардо не сводил взгляда, на его лице заискрилась лёгкая улыбка. — В прошлый раз беседа у нас не задалась, — Джон открыл блокнот и перелистнул страницу, поставил сегодняшнюю дату. Они встретились взглядом. Зелёные омуты Эбардо жутко манящие, почти гипнотические. Они поглощают, утаскивают во тьму, если непозволительно долго глядеть в эту глубь. Харрис отвёл взгляд на кирпичную стену. Здесь нет окон, только вытяжка позади него самого. Эбардо разглядывает его, будто выискивает что-то необычное. — Что такое, Доктор? — бархатно спросил он. — Может быть, Вам неудобно, что я так близко? Я могу отойти, если Вас смущает моё явное присутствие. — Нет, — ответил Харрис. Его правда это смущает, но Эбардо вынуждает поступать противоположным образом, чтобы скрыть уязвимость. Джон хотел что-то сказать, но его нагло перебили: — Вы ходили в ту жуткую часовню посреди леса вчера, да? Холодные, шипастые укусы страха вцепились в рёбра. Джон держал лицо, но он не мог игнорировать вопрос — слишком проницательно. Он уже успел себе вообразить, что у Эбардо есть агенты, следящие за его новым психиатром. Или он распыляет своё сознание на флору и фауну поблизости. Какой бред, надо меньше фантастики смотреть. — Верно. С чего такой вывод? — спокойно спросил Джон. — Вы пахнете пылью. Вам не идёт. — Сочту за комплимент. А теперь я хочу задать пару вопросов, — предупредил Джон и ткнул ручкой в чистый лист бумаги. — Удивите меня, Доктор. — Что больше всего вызывает у Вас отвращение? Эбардо небрежно задумался(или сделал вид), проводя указательным пальцем по решётке. — Неаккуратность и глупость. Джон быстро записал ответ. — Хорошо. Можете описать ситуацию, где сожалели о содеянном? — Вряд ли, — посмеялся Эбардо. — Может быть, когда не убил того, кто мне приглянулся. — Вы высматриваете свою жертву заранее и строите планы? — Харрис не отрывал от него взгляд и старался зацепиться за невербальные сигналы. — Конечно, — улыбнулся он, отходя на полшага от решётки. — Мне интересны далеко не все люди. — Хорошо, — с лёгким налётом тревоги отозвался Джон. — Опишите портрет идеальной жертвы. — Это было так давно… Зачем же ворошить прошлое? Давайте поговорим о Вас, Доктор. — Нет, — отрезал Харрис. — Дерзкие, — сладким оскалом заявил мужчина. — Что? Эбардо упёрся лбом в решётку, одно из прутьев «разрезало» его лицо пополам. Чисто теоретически, пациент не сможет покинуть свою секцию камеры — решётка устроена таким образом, что дверная скважина полностью покрыта металлической пластиной и находится на расстоянии больше, чем вытянутая рука. Вряд ли с той стороны есть замок. — Дерзкие мальчишки, которые думают, что у них есть право голоса, пока они несовершенны. Мерзкий клочок страха затрепетал под кожей. Эбардо не стоит бояться, только если он внезапно спокойно не отворит скрипучую решётку. Слова не должны вызывать такую реакцию. Джон понимает — ему нельзя поддаваться и показывать слабости. Лицо ровное, нечитаемое. — Опустим вопрос? — словно ничего не было: тон голоса остаётся будничным и нейтральным. — Перейдём к следующему… — Вы действительно верите, что Ваше убогое исследование может кому-то помочь? — перебил Эбардо. Его суггестологичный голос пробирается сквозь кожу и цепляется в череп. — Или это просто способ убежать от реальности и доказать себе и всем вокруг, что Вы — здоровы? Если Вы здесь за этим, то точно не по адресу. Идите, поспрашивайте пресный мусор — они больше приближены к тому, что Вы хотите услышать. Джон молчал. Пустой взгляд впился в пациента. Эбардо — очевидно! — пытается вывести из себя. Его слова ничего не значат. Нужно продолжать. — Ваши жалкие потуги себя утешить выглядят очень мило, — приторно произнёс Эбардо, почти скучающе склонив голову в сторону. — Каждый человек склонен к жестокости, нужно лишь правильно всковырнуть. Хотите, продемонстрирую? — Не стоит. Я здесь не за тем, чтобы слушать Ваш… — Когда в последний раз Вы, Доктор, хотели ударить кого-нибудь? Пациента, заместителя главврача, может? Блять. — Что пугает Вас больше всего, Доктор? — Мы не будем обсуждать меня, — выразил Харрис протест. — Будем. Это честная беседа: Вы мне, я — Вам, — Эбардо вальяжно прошёлся вдоль решётки. — Иначе это походит на допрос. Запишите себе, что я не люблю допросы, ладно? Пишите, я подожду. Мужчина остановился и выжидающе уставился на доктора. Что ж, сделав вид, что Джон что-то записал, велика вероятность, что Эбардо возмутится и не станет больше разговаривать, поэтому ручка вывела заветную фразу. — А теперь отвечайте на мой вопрос. Чего Джон больше всего боится? Вероятно, это просто формальный вопрос. — Темноты, — ответил он. Эбардо улыбнулся: — Вы лжёте мне, милый Доктор. Ещё раз посмеете соврать — и я больше не захочу с Вами общаться. Я делаю поблажки исключительно, потому что нахожу Вас… довольно занятным. Не торопитесь. Обдумайте свой ответ как следует. — Извините, — дежурно выдавил из себя Харрис, поправив очки. Он задумался, чего мог бы действительно бояться. Что-то банальное, но искреннее: — Потерять семью. — Так уж и быть, я не зачту Вам половинку лжи, — улыбнулся Эбардо. Какого чёрта?! Почему он задаёт тут правила? — Я ответил честно, — возразил Джон. — Недостаточно, чтобы я в это поверил. Этот страх… присутствует почти у каждого, это неинтересно. Мне интересно узнать, что сидит у Вас глубоко в душе. Что-то такое, о чём никто не знает. Вы можете не беспокоиться, я никому не расскажу Ваш секрет, это не в моих интересах. Вы ведь хотите выстроить между нами доверительный мост? Расскажите мне, что Вас терзает каждую ночь? О чём думаете в глубоких размышлениях? Может быть о том, что допускали мысль о жестоком обращении с близким человеком? Может, Вы фантазировали о том, как убиваете домашнее животное? Или, может, о том, что Вы бы навсегда уехали из этого города, но новое место с оборванными связями Вас так страшит, ведь в случае поражения возвращаться некуда? — Эбардо ненадолго замолчал, а потом по его лицу поползла гадкая улыбка. — Нет, дайте угадаю. Вы ненавидите своего преподавателя по общей психопатологии за то, что он приставал, видя в Вас сексуальный интерес из-за Ваших выдающихся знаний?

Откуда?

Откуда он знает?

У Джона стал ком в горле. Заметно охладели артерии. Голос Эбардо пронзительно ввинчивается в голову. Желудок до болезненного узла скрутило, лёгкие сжались. Вдохнуть также тяжело, как при рождении — нужно, чтобы крепкая рука приложилась к спине, чтобы расправить жизненно-важный орган. Важно не задохнуться от крохотной порции кислорода. Джону хочется ослабить удавку галстука, но руки окаменели — одна поддерживает блокнот на колене, другая до хруста корпуса вдавливает стержень ручки в стопку листов. Эбардо не мог не заметить этого, поэтому с удовольствием продолжил: — О, Доктор, у Вас было бы великолепное будущее, но у Вас пропало желание учиться до следующей ступени. Вы горели идеей стать настоящим учёным, но этот старый болван отбил всё желание, а Вы не увидели перспективы учиться в другом университете, потому что остальные кажутся для Вас не такими выдающимися и престижными. Холод пробил колени. От таких подробностей не по себе — это мягко сказано! Головокружение стало верным другом: из-за недостатка воздуха или самовнушения? Кажется, это то, о чём говорил Кэлхун. Как же мерзко. Собственные ногти чешутся разодрать плоть в неизвестное месиво — от слов Эбардо прошла волна мнимых прикосновений. — Верно? — с напором уточнил мужчина за решёткой. — Верно, — утвердительно повторил Джон. Это простое слово далось мучительно тяжело. По коже бегают колючие стаи мурашек, впиваясь ледяными клешнями. — Но как… — Этот вопрос неинтересный, я не стану на него отвечать, — обрезал Эбардо. Харрис чувствует, как побледнел; как кровь отлилась от всех конечностей разом. — Ваша очередь. Подумайте над вопросом. Джон выжидает долгую минуту, собираясь обратно по кусочкам. Он чувствует, как артерии болезненно пульсируют, как каждая альвеола вздувается и почти лопается. Голова нещадно раскалывается как под гнётом ржавых гвоздей в дуэте с мушкелем. — Вы различаете людей? Или они все для Вас объекты? — Как книги, — легко отозвался Эбардо, медленно шагая около решётки со сцеплёнными позади руками. — Одни — как рукописное издание в единственном экземпляре с кожаной обложкой, другие — как бульварный мусор. Вы, например, интересный черновик. Его шаг остановился аккурат на последнем слове, а взгляд снова впился в ординатора, что на скорую руку накинул несколько предложений в дневник. — Теперь мой вопрос, — продолжил мужчина, не сдвигаясь с места. — Когда Вы в последний раз прикасались к кому-то без соответствующего протокола? Ах да, извините, забыл, что Вы предпочитаете… наблюдать. Вероятно, у Вас даже не было контакта без собственного принуждения, без «потому что так надо». — Эбардо замолчал, напитываясь чужими эмоциями. Он прекрасно чувствует их и с удовольствием, жадно пожирает. — С Вас последний вопрос, потом уходите. Джону с великим трудом дался вдох. В голове по-прежнему всё смешано в тошнотворную кашу. — Что мешает Вам убить меня прямо сейчас? Вопрос прозвучал неожиданно даже для Эбардо, судя по его удивлённому взгляду. Он растянул губы в улыбке. — Ску-ка, — по слогам протянул мужчина. Он вцепился руками в решётку, а в Харриса устремился зловещий, немигающий взгляд. — Мне незачем ломать игрушку до начала игры. Всё. Хватит. — Спасибо за ответы. До следующей встречи, — быстро попрощался Джон и поднялся с места. Уже когда он собрался покинуть камеру, Эбардо остановил его: — Постойте, Доктор… Вы когда-нибудь чувствовали, как чьи-то пальцы впиваются Вам в мозг?.. Вот так, — мужчина демонстративно-резко сжал кулак. Джон не стал слушать больше. Покинув камеру и заперев дверь, он опёрся спиной о холодную поверхность и, дрожа, выдохнул. Он не чувствует себя в безопасности, а ледяные пальцы, впившиеся в мозг сквозь черепную коробку, — так явно различимы, что страшно. Страшно до той степени, что ноги онемели, а руки выронили несчастный дневник. «Это всего четвёртая встреча, а я уже размяк… Так нельзя.» Остаток дня прошёл неотчётливо, мутно. Будничная суета в виде осмотра пациентов, разговоров с ними… Всё такое серое, заурядное и предсказуемое. Харрис даже не вспомнил, как оказался дома, в постели, а обнаружил это постфактум. Он размышлял о том, что говорил Эбардо. Его вопросы и ответы давили в Джоне всё живое, словно все его чувства и эмоции — жук. Паразит. Эбардо говорит так, будто у Джона на лице имеется бегущая строка с выверенным текстом. Эбардо видит его насквозь; поедает изнутри. Жадно и вульгарно. Слишком откровенно, без толики смущения и сохранения этикета. Это дикий зверь под изящной шкурой аристократа. Мысли о нём не покидают голову ни в душе, ни перед сном, ни на следующий день за завтраком, за рулём, за очередным рабочим днём…

***

— Саша попозже подойдёт, да? — Ага, — произнёс Джон, проходя за другом. На втором этаже кинопроката, судя по всему, сидят пару человек за каким-то фильмом — тяжело уловить детали. Лололошка как-то с начала знакомства связал их жизнь с кинематографом — и теперь они оба заядлые любители. И они находят хорошее даже в самом плохом кино, но на сеанс «Сумерек» Джона пришлось уговаривать очень-очень долго. В какой-то момент к телефонному разговору присоединилась младшая Харрис и, под гнётом двоих людей, он сдался. — Кстати, — бодро отозвался Лололошка, проводя пальцем по полке с дисками. — Вот! — аккуратным движением заветная кассета оказалась в руках. — «Изгоняющий дьявола» оригинал семьдесят третьего года. — Ло подмигнул: — Для новоиспечённого психиатра. В прошлый раз забыл отдать. — Такая вещь, — улыбнулся Харрис, наверное, впервые за неделю. — Спасибо. Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался он, спрятав руки за спиной. — А, это… — Лололошка неловко усмехнулся. — Мне лучше, правда. Я, наверное, просто перенервничал. Я итак постоянно на стрессе из-за того, что кинопрокат тухнет с каждым днём, твой приезд и всё такое… Короче, просто нервы, — он беспечно пожал плечами, будто это пустяк. Быть может, Ло и правда так думает. — Ладно… Но если что-то будет беспокоить, ты всегда можешь поговорить со мной. — Надо же, Чумовой, — усмехнулся Лололошка, стаскивая с верхней полки пыльную коробку. — Когда это ты в добряки заделался? — Мне никогда не было на тебя плевать, ты мой друг. А вот ты ведёшь себя как кретин, — с дружеской издёвкой отозвался Харрис. Лололошка это, конечно, уловил. Он поставил коробку на пол и присел рядом, разорвал линию скотча. Джон подошёл ближе, по-прежнему держа руки за спиной. — Что это? — Я запечатал эту коробку с нашими вещами, когда ты уехал. С тех пор не открывал. Видимо, сейчас самое время. Гляди! Рука Лололошки нырнула в коробку и достала оттуда пару очков: голубые и оранжевые. О, Джон помнит: они такие носили в старшей школе. Он прибрал свои, оранжевые очки и заменил ими те, для зрения, что были на носу. — Какой кошмар, — посмеялся Ло, надевая свои. — Согласен, — отметил Джон и вернул свои очки на место, а эти, оранжевые, нацепил на вырез поло дужкой под одежду. Лололошка сдвинул очки выше и стал рыться в коробке дальше. Харрис присел рядом. Ему в руки перепадали старые портативные приставки(в большинстве уже нерабочие), кассеты, полароидные фотокарточки с подписями и прочий хлам, который выкинуть рука не поднимается — много воспоминаний. Ло замер с двумя кассетами в руках, пока Джон перебирал фотографии — обратил внимание: — Что такое? У него слегка встревоженный вид. Кассеты ударились друг об друга, когда Лололошка свалил их на пол. — Мои старые записи… — и резко он сменил тон: — Ну, помнишь, я снимал частенько, а? Ленту переводил на всякий бред. Я же хотел как-то фильм свой снять… И сейчас хочу, — уже тише прозвучало. — Любительское кино тоже ценится, — ободряюще сказал Джон. — Не так высоко, конечно… — угрюмо ответил Лололошка и, при вскрытии кассеты, тихо выругался: — Вот дерьмо. — Что там такое? — Плёнка повреждена. Лололошка осторожно приподнял ленту. Та изорвана в некоторых местах. — Её не проиграть, — констатировал он. — Зато… зато я могу её починить! — лучезарная улыбка засияла на лице Лололошки. К приходу Саши уже были готовы баночки с холодной газировкой и карамельный попкорн — Ло и Саше без разницы, а Джон не любит солёный. На экране проигрывается фильм, который Джон собирался избегать. В комнате приятный полумрак — позади старого диванчика слабо мигают гирлянды. Окна завешаны, а дверь плотно закрыта. На Саше плед с логотипом «Человека-паука». — Они какие-то странные… — с лёгким недовольством отозвался Джон, делая глоток газировки с вишней. — Да брось, они же просто переживают, — ответила Саша. Ей, кажется, действительно нравится. Она с удовольствием тягает попкорн из общей тарелки. И, кажется, нравится Лололошке, но это поначалу. Джон уловил в нём шлейф издёвки — фух! Он думал, что потерял друга. — Эдвард, — мечтательно протянула Саша. — Фу, — тихо отозвался Джон, к тому моменту уже полностью откинувшись на мягкую спинку дивана и слегка съехав с сидения. — Ничего не «фу!» — возразила она. — Да ты сам как он. — Я? — возмущённо спросил он. — Да! Он же весь такой холодный… Ну, кажется так. А на самом деле он же хороший, как и ты. Джон закатил глаза, а Лололошка тихо посмеялся на их беседу. Они ещё какое-то время молчали, но всё же Харрис решил высказаться: — Это идиотизм. Это биохимически неестественное свечение кожи. — А ты не смотри на это, тут же главное другое. — Это слишком выделяется… Джон, признаться, смотрел фильм сквозь пальцы. — О, смотри, Чумовой, это же шедевр! — обратил на себя внимание Ло, который указывал на экран. — Вампир целует человека, без укусов даже! Где логика? — Для любви не нужна логика, — романтично отметила Саша. — Ладно, допустим. Если он монстр, то она — его оправдание? — спросил Джон. — Надо же, Доктор Хаус заинтересовался вампирской драмой, — посмеялся Лололошка. — Не припомню, чтобы ты так вникал в то, что тебе не нравится. Джон пожал плечами. До конца фильма он молчал, как молчал и на последующем обсуждении. Взгляд пусто уставлен в дисковую полку. Почему-то в голове всплыл образ Эбардо, тяжело шагающего у решётки. Все его вопросы — нож, разрезающий плоть наживую. Из размышлений его вывел не разговор, а что-то, что бьётся в стекло. Он поднялся с места, раздвинул тонкую штору и заметил: это мотылёк. Стоило насекомому проникнуть сквозь открытое Харрисом окно, как упало на пол замертво. Разговоры затихли. Джон хотел подобрать насекомое, но, присев, замер с протянутой рукой — на крыле мотылька свежая кровь. — Что там такое? — заволновался Лололошка. — Ничего, — бегло ответил Джон, брезгливо подобрал насекомое за чистое крыло и выкинул в окно, затем похлопал рукой по джинсам. На полу осталось крохотное пятнышко крови.

…

Перед ним — решётка из сухих корней. Они разветвились на ровные квадраты. Скрипучий пол под ногами кажется знакомым. На нём хаотично расположены свечи с игривым огоньком, что странно: ветра тут нет. Ещё пару секунд на осмотр — вокруг мутные иконы с толстым, несмываемым слоем пыли, из-за чего образы святых до жуткого искажены. Часовня, будь она проклята. Сейчас она кажется больше. По бокам расположены побитые витражи, а осколки озорно бликуют на свету. Слышен тихий хруст — так не горит фитиль. Пахнет ладаном и кипарисом. Ещё чем-то сладким, противно сладким — будто яблоки гниют. Посреди этой скудной комнатушки расположен силуэт в чёрном. Похоже на старую церковную рясу, она вся в зацепках, а по краям разодрана, будто этому человеку пришлось в спешке убегать. — Грех… Это объедки от ужина Бога. За окном эхом прозвучал гогот вороны. — Джон… Джон… — могильно, но завораживающе произнёс силуэт. — Плачете ли Вы о своих грехах? Харрис решил подойти к решётке ближе, заметил — дверь открыта. Стоило вернуть взгляд вперёд, заметил фигуру Эбардо — он уже обернулся. Позади него проглядывается алтарь из костей, а на стене кровавые кляксы в виде крыльев. Кровь, судя по всему, легла случайно, но очень удачно. — Грех — лишь устрашающее слово для маленьких, пугливых детей, что боятся темноты… В нос врезался запах свежей крови, будто они сейчас не в заброшенном, пыльном подобие церкви, а в необъятном океане человеческих останков. Чёрные свечи освещают это гиблое место. Эбардо не мигает — застыл, словно восковая фигура с пугающей улыбкой. — Бог создал людей из грязи, а я… я просто совершенствую их. Разве это — не милость? Труп не может лгать. Кровь никогда не предаст. Боль — чище самой непорочной любви. Люди зовут пороком то, что естественно, как дыхание, а я — единственный, кто дал этой плоти истину. Эбардо медленным шагом оказался ближе к решётке. Его устрашающая фигура остановилась совсем близко, кончиками пальцев коснулся иссохшего дерева — и оттуда посыпались бутоны сухих роз, что ломались об пол. — Вы же понимаете меня, да? На грани понять. — Нет, — тяжело ответил Джон. Эбардо приблизился к решётке вплотную и приглашающе протянул руку. — Выходите… — хрипло прошипел он. — Или Вы боитесь, что Ваша добродетель умрёт с первым шагом? Джон, противясь, протянул руку к чужой. Стоило прикосновению случиться, как по коже поползла стайка жуков. Он проснулся. Он в своей постели.

«Грехи не исповедуют, их подписывают кровью»

Учащённое дыхание делает всё вокруг слишком тихим. Настолько, что вдохи кажутся чересчур тяжелыми, вязкими. Часы на тумбочке показывают время 4:48. Сердце колотится. Голова кругом, в бесплотном теле обременяющая тяжесть. С трудом Харрис добрался до ванной комнаты, там умылся холодной водой, смочив и волосы у лица. Пальцы не слушаются. Взгляд в зеркало — синяки под глазами легли полупрозрачной тенью. Шум воды наполняет пространство. Джон опустил голову. Вода ритмично стекала, но затем она забулькала, захрипела и кран выплюнул кровавые ошмётки. Харрис в страхе отшатнулся от раковины, взгляд зацепился за зеркало, на котором капли конденсата образовали гремучую фразу: «Труп не лжёт». Спустя секунду Харрис заметил в дверном проёме силуэт заспанной сестры. Она щурилась от яркого света и на лице разит беспокойство. — Джон? Ты чего? Он взглянул вперёд себя. Прозрачная вода, чистое зеркало. — Ничего… — тихо отозвался Джон. Горло сжал ком, но тон голоса естественный, звучит ровно. Он стискивает ладонями край раковины, чтобы не выдать дрожь в руках. — Может быть… Пойдём чай попьём? — предложила Саша. — Да… — Спускайся, я сейчас поставлю чайник. Джон выверенно улыбнулся ей и остался в ванной, чтобы собраться в нормального человека. Как только шаги утихли, Харрис выключил воду и вытер лицо полотенцем. Уходя, он услышал утробный голос из водостока:

«Вы-хо-ди-те»

II. Первая кожа, лишённая глаз

Джону крайне некомфортно здесь сидеть. Вчера, в его выходной, сломался лифт. Совершенное совпадение, но внутри была медсестра Линда. Троссы оборвались и лифт раздавил бедную женщину. По коже ползёт холодный ужас — совпадение, но в это совсем не верится. Записи с камер рассеивают сомнения и от этого ещё страшнее. В её кармане нашли записку, обёрнутую в небольшой целлофановый пакет. Содержание было символичным: «Когда небеса — тяжёлый колпак, Где надежда, как летучая мышь, Бьётся в стены… Сдавится так зрак, Что ты — слепая и не дышишь!» Случайность. Ей просто не повезло не понравиться Эбардо. А он расхаживает по своей части камеры, будто ничего не происходило, и будничным тоном делится своим потоком сознания. Взгляд Джона прикован к белой черте, и изредка в этом взоре мелькает чужая обувь. Харрис прекрасно понимает переживания Кэлхуна, но поделать со своим любопытством и желанием прикоснуться к науке ничего не может. — Дорогой Доктор, Вы совсем меня не слушаете… — со скучающей тоской заметил мужчина, лениво опираясь о решётку. Его взгляд пронзил Харриса насквозь. Он держит ручку над бумагой. Новая дата — как приговор его интересу. Эбардо — выдающийся клинический случай. — Вы всегда убиваете тех, кто Вам не нравится? — Да, но так было не всегда — как только оказался здесь. Забавы ради. Ручка быстро вывела короткую фразу. — Подсядьте ближе, Доктор, — бархатно зазвал Эбардо. — Нет, — отрезал Харрис, подняв голову. — Почему же? Боитесь, что я кусаюсь? — на лице мужчины блеснул острый оскал, который вмиг пропал. — Не бойтесь, я не откушу Ваши прекрасные пальцы. Руки Вам ещё пригодятся. — Мне запрещено приближаться, — сухо ответил Джон. — В прошлые разы Вас это не смущало, — улыбнулся Эбардо. — Смелее. Я ради Вас тоже присяду поближе. Вместе с этим мужчина отошёл вглубь камеры и сдвинул бордовое кресло под линию света над решёткой. Харрис всё же подвинул стул ближе, но держался на условных полшага от белой линии на полу. — Так-то лучше, — Эбардо удобно расположился в кресле, сложил пальцы в «домик». — О чём хотите поговорить ещё, Доктор? Джон подбирал варианты в своей голове долгие секунды, но выдал то, что хотелось знать больше всего. Этот вопрос стоял голиафом, затмевая другие. — Вас возбуждает нанесение физического вреда или страх жертв? — И то, и другое, — на лице Эбардо расползлась слабая ухмылка. — Но я ненавижу крики — это мешает насладиться мне остальной симфонией. — Симфонией?.. — в замешательстве отозвался Харрис. — Да, Доктор… Каждый раз она разная. В один раз это хлюпающая кровь в глотке, в другой раз — хруст костей. Сделалось тошно. Ощущение, что их сближение вызвало нехватку кислорода из-за жадного желания Эбардо завладеть контролем над ситуацией. — Что Вы испытываете, наблюдая за чужой болью? — Удовольствие, — приторно ответил Эбардо. — Теперь я. Почему Вы выбираете одиночество, Доктор? Боитесь, что в постели можете стать таким же агрессором, как Ваш преподаватель? Джон закинул ногу на ногу, чтобы унять возникшую дрожь. Взгляд Эбардо выжидающий, жуткий в этом пустом молчании. Его глаза в этом освещении будто светятся. Светятся опасным, кричащим «Уходи! Останься! Утонешь!» Нужно отвечать. — Я не выбираю одиночество, а рассматриваю дальнейшую постройку своей личной жизни. Просто для меня это сейчас не в приоритете, — ровно ответил Харрис. — Мой преподаватель — далеко не образец моего поведения в отношениях. — Как Вы уверены в себе, — тихо посмеялся пациент, а затем поднялся на ноги: — Давайте второй вопрос мы опустим, но вместо этого Вы подойдёте поближе. — Я не подойду, — невозмутимо возразил Джон, смотря на фигуру снизу-вверх. — Давайте не будем отвлекаться. — Меня раздражает, что у Вас паршиво завязан галстук. Лицо Харриса слегка вытянулось в удивлении. И правда — с утра он завязывает галстук в спешке, как придётся. Конечно Джону важен внешний вид, но галстук — проблема, ускользающая из-под пальцев. — Доктор, если Вы не соизволите подойти, то я просто… Замолчу. Не бойтесь меня, я не хочу Вам навредить. Это не в моих интересах. — А что тогда в Ваших интересах? — Подойдите, — мягким, приглашающим жестом Эбардо заставил его подняться. Джон оставил блокнот с ручкой на стуле. Он в полшаге от линии и в полтора — от решётки. Эбардо умилительно наблюдать за тем, как его любимый Доктор всё не решается сделать несколько жалких шагов. — Давайте, Доктор. Вы же исследователь. Его слова отталкивают, но притягивают ещё больше. Что-то в Джоне противится — очевидно, здравый рассудок. Он почти уверен, что Эбардо с ним искреннен, но это самое «почти» заставляет сомневаться. Подходить ближе — безрассудно, но любопытство берёт вверх. Ради этого стоит преступить черту. Всего разок. — Ближе, — нежный голос мужчины прозвучал эхом и обласкал уши. Мнимый выдох — и Харрис переступил черту. Пальцы Эбардо аккуратно поддели галстук и опасно повели вверх, ближе к основанию узла. Не зря Джону захотелось отскочить — в эту же секунду оказался прижатым к решётке. Он упёрся ладонями в прутья, отставив голову назад, предвещая удар металла с очками. Однако вопреки всему последовало мягкое развязывание узла. Ткань заново овила шею под воротом рубашки. — Папа Вас не учил таким простым вещам? — спросил Эбардо, медленно завязывая галстук. Джону максимально некомфортно. Этот вопрос, эта близость, его пальцы. Лёгкие почти до болезненного сжались из-за недостатка кислорода. Эбардо в такой интимной близости кажется жутким и совершенно нормальным одновременно. Это бытовое действие с завязыванием галстука вызывает приступ кошмарной неприязни. — Не учил. — Он пропадал в командировках? Моряк? — стал он душить вопросами. — Геолог? Военный? Джон молчал, поджав губы. Ему приятнее смотреть в потолок за решёткой, пока ему не позволят отойти. — Вы никогда не знали его. Утверждение Эбардо режет по сердцу без лезвия. Джон готовился к озвучиванию этого вывода, но не был готов. — Мой отец был деспотичным тираном. Если интересно, бегите записывать, — спокойно отозвался Эбардо, тягуче-медленно поправляя чужой воротник. Одними губами Эбардо произнёс по слогам «ум-ни-ца». Джон проигнорировал это и вернулся на своё место. Он заметил, что удавка галстука не душит и ткань лежит «как надо». Однако от этого не легче. — Из-за него Вас стало тянуть к жестокости? — поинтересовался Джон, приняв прежнее положение. Эбардо стоял у решётки со скрещёнными руками позади. — Я не жесток. Я нахожу свои действия правильными. Это в моей природе. — Как прошло Ваше детство? — Отец убил мать, а я помогал убирать труп, — почти весёлым тоном отозвался мужчина. Джона крайне смущало отношение пациента к таким вещам. Хотя удивляться и не стоило — у психопатов похожая реакция, но всё равно кровь стынет. — Как считаете, это событие стало отправной точкой? — Да. Тогда я задумался: мой отец слишком грубо это сделал. Но он её и не любил, а прикончил за очередной ссорой, — мужчина склонил голову вбок. — Для меня убийство — путь к совершенству. Это этап, возможность, которую я даю людям. Осознание того, где их место на самом деле. Джон продолжил записывать. Эбардо разглядывал его. — Доктор… Если бы Вы стали мной на день, кого бы убили первым? Харрис поднял голову и задумался. — Этот вопрос не в моей компетенции. — Это не тот ответ, который я хочу услышать, — мужчина покачал головой. — Доктор, не разочаровывайте меня. Ординатор поджал губы. Он не хочет даже задумываться об этом вопросе. — Хорошо. Если это теоретический вопрос, то… — взгляд упал на черту. — Кого-нибудь, кто отличается от меня и не понимает моего мировоззрения. Они встретились взглядами. Эбардо до жути доволен, словно кот, поймавший добычу. Джону это не нравится. — Вы понимаете меня, — сладким, гипнотичным шёпотом произнёс мужчина. — Нет, я лишь… Харрис хотел отвергнуть утверждение этого маньяка, но собственные слова сформулировали его. Джон закрыл глаза и грузно вздохнул. — Что? Поняли, какую глупость хотели сказать? — Понимание ничего не даёт. Как доктор, я обязан понять пациента, но это далеко не значит, что однажды я поступлю, как Вы. — Знаете о понятии «контрперенос»? Конечно знаете, — протянул Эбардо. — Опасная вещь для Вас. — Я не эмпатирую Вам. — Вы очень ею подвержены. Эмпатия в комбинации с холодным, расчётливым умом даёт Вам тонну професионализма, — просмаковал мужчина. — Я контролирую свои действия, — ответил Харрис. — Вы хотите так думать. Джон сидит как на иголках. Эбардо создаёт иллюзию привыкания — на деле, время от времени, он постоянно подкидывает нечто такое, от чего стынет кровь. — Ваш вопрос, Доктор. Харрис опустил взгляд на свой блокнот. Половина листа исписана записями с сегодняшнего приёма. Новый вопрос… Что-то, что Джону интересно узнать. — Какую… — он на секунду засомневался, — фразу Вы бы хотели услышать перед смертью? — Перед смертью… Доктор, Вы меня пугаете, — притворно отозвался Эбардо. — Хотите убить меня? — Нет. — Это личный вопрос? — Да. — Тогда я отвечу. Я хочу услышать перед смертью, — Эбардо прижался лицом к решётке. — «Кровь чище любви. Красота в истине». На лице Джона отразился неподдельный ужас — насколько это возможно увидеть при сохранении им хладнокровности. Ручка повисла над бумагой, но вопрос не записан — всё же это личное, не относится к исследованию. — На сегодня всё, — вынес Эбардо и скрылся в густой тени своей камеры. Блокнот тяжело захлопнулся. Джон поднялся с места, не улавливая силуэт пациента. — Возвращайтесь, когда узнаете обо мне немного больше, — прозвучал голос мужчины откуда-то из глубины камеры, но так чётко и ясно, будто он был совсем за спиной. Джон обернулся напоследок и ушёл. Дни проходили одинаково: с раннего утра завтрак, поездка до лечебницы по пустым дорогам, работа с пациентами. Всё кажется невыносимо унылым и серым. Однотипные вопросы и однотипные ответы, если пациенты вообще реагируют на взаимодействие. На пятиминутке главврач — доктор Чолмондри — высказал о делении обязанностей — поскольку ряды санитаров и медсестёр иногда прореживаются, их обязанности выполняют и другие врачи. «Харрис сегодня на ночном». Дежурство должно пройти спокойно, а пока ещё есть дела… Пациент: Ксант Л. (шизофрения, параноидальная форма) Динамика: Бред сохраняется. Отказался от арт-терапии. Лечение: Рисперидон +2 мг. Хотелось бы Джону отправить пациента на ЭЭГ, но их лечебница таким не владеет. Он говорит последние слова, уходит в свой кабинет. Ску-ка. Там, на столе, среди кучи бумаг, стоит полупустой стаканчик холодного кофе. Остался нетронутым. Джон подошёл к телефону и набрал знакомый номер. — Алпразолам закончился?.. — он поправил очки. — Что ещё есть? Диазепам?.. — Харрис задумался, уставившись в календарь. — Ладно, хорошо, когда сможете доставить? Повесил трубку и занялся обходом ещё нескольких пациентов, скоротав время до вечера. Кэлхун перед уходом заглянул в кабинет: «Хорошего дежурства». Джон только махнул ему рукой напоследок. Мужчина, наверное, хотел сказать что-то ещё, но не стал — понадеялся на благоразумие. Лечебница опустела. Остались только две медсестры и столько же санитаров — на всякий случай. Вдруг кто-то захочет вылететь из окна или повеситься на простыне. Такое тут не редкость. Часы тикают привычный ритм, но это вообще не расслабляет — как будто по обнажённому черепу сам Дьявол настукивает тромнером. Харрис вышел из кабинета, аккурат когда рядом проходила медсестра. — Мисс Тьюринг, оставите потом ночную сводку в кабинете доктора Чолмондри, хорошо? Девушка ему улыбнулась, кивнула и пошла по своим делам, по мрачному коридору, дальше. Харрис остался на месте несколько секунд, затем прикрыл кабинет и поспешил на первый этаж. Архивные материалы находятся в библиотеке, в обширном помещении кабинета номер «тринадцать». Вокруг тихо, но дверь оказалась заперта. Неудивительно. Джон неслышимым шагом прошмыгнул на пустую стойку регистрации. Слева от приёмного окошка находится доска с ключами. Отыскав нужное, Харрис вернулся к изначальной точке — к заветной двери. Тут пахнет пылью и старой бумагой. Лампы прерывисто проморгали, прежде чем полноценно включиться. Стеллажи высокие, упираются в потолок. Есть столик и стул для архивариуса. Джон прошёлся в первом ряду, дошёл до конца, где ряды заканчивались, и перед ним предстала полка во всю стену. Он быстро нашёл ту, помеченную красным маркером — для особо опасных пациентов. Не те, которые бросаются на санитаров в приступе или выкидываются с окна, а действительно опасные. Через окно, находящееся на два с половиной метра, просачивается свет полной луны. Подобрав стремянку, Харрис стал искать нужную карту. Ему приглянулась толстая, с небрежным «Ψ» — каким обычно помечают «особый контроль» — и без имени на корешке. Твёрдый, бордовый картон, на котором выведено «Эбардо Макабрус Маллум». Почему? Почему именно он? Почему тянет к нему? Почему так хочется его изучить? Почему к нему тянется всё нутро?

Кто чей пациент?

Окно открылось под порывом ветра и рама дрогнула после удара так, словно стекло разобьётся прямо сейчас. Но ничего — помимо того, что Джон почти выронил карту пациента. Он спустился со стремянки и прошёл по архиву, присаживаясь за стол. Харрис раскрыл книжку(по весу тянуло на небольшой готический роман). Первое, что его встретило — правило № 6. Пролистав несколько страниц, невозможно не заметить, как же много тут вставок и вклеенных листов; и как же часто меняются почерки. F60.2x — Диссоциальное расстройство личности крайней степени выраженности. — Пациент демонстрирует ноль эмпатии, грандиозность, манипулятивность. Не реагирует на наркопсихотест даже под ЛСД. Следующая страница. F62.0 — Хронические изменения личности. — В 14 лет свидетельствовал как отец расчленил мать. Помогал убирать остатки. Без травматической реакции. R48.8 — Избирательная алекситимия. — Физически неспособен распознать некоторые эмоции на лицах. Всегда оживляется при виде слёз. Дополнение: распознаёт страх. Следующая страница. Нечувствительность к боли: — Намеренно вставил вилку в руку во время обеда. Смеялся, наблюдая шок медсестры. (1998 г.). — Не реагировал на грубое, физическое вмешательство санитаров. (2001 г.). — Расковырял себе бедро пружиной из матраса. Кровью на полу написал «Вы все умрёте». (2002 г.). Биохимия крови: — Уровень серотонина — 37 нг/мл. — Кортизол не реагирует на стресс (лаборатория, 2001 г.). Зрачковая реакция: — Расширение зрачков только на красный цвет и запах гниющих яблок (невролог, Уиллис М. 1999 г.). Джон пролистывал страницы, вычитывая диагнозы, наблюдения врачей, заключение лабораторий.

Не вербализирует галлюцинации.

Физически не контактирует с персоналом.

Причины смертей сокамерников — не установлены.

Преступления(до поимки): — В 15 лет выловил мальчика и подвесил на дубе около своего дома за кишки. (из полицеского отчёта). Предоставлена копия всего дела, в том числе и фотографии места преступления. — Вырезал сердца и консервировал в мёде. Предлагал следователю попробовать. — Отправлял открытки в полицеский участок. Написаны кровью жертв.

Всего — 47 убийств.

Наблюдения врачей: — Поместил в ручку иглу с цианидом. Ждал, пока кто-то повзаимствует. Умер санитар(доктор Марлоу Л. 1997-1999гг.). — Предсказал смерть медсестры. Умерла в приступе астмы(проф. Вэйл Э. 2004г.). — Подарил медсестре кулон, внутри были ногти, залитые формалином. Сказал: «Носите на солнцечном сплетении. Там теплее.» (1996.г). — Откусил несколько пальцев за раз санитару(2003-2004гг.). Джон надолго задержался на этих страницах, изучая дела. О том, как умирали врачи, профессора из штата, куда Эбардо ссылали в тюрьму. Судя по его карте, он побывал во многих тюрьмах и лечебницах, но везде исход один: кто-то умирает. Кто-то, кто рядом с ним. Пациенты, заключённые, санитары, врачи, профессора… «Убил сокамерника, подражая голосу его дочери. Выманил к себе и сломал шею.(1994г.)» «За ночь на простынях повесилось четыре близлежащих заключённых. Просился в освободившуюся камеру.» «Проявляются вспышки каннибализма. Так, отгрыз медсестре Роуз Д. палец, прожевал при ней и проглотил. Вместе с костями.» «Врач Росс К. подошёл за черту. Через три дня был найден в своей ванной со вспоротым животом. Перед смертью написал на зеркале «Я добился правды».» «Работник пришёл заменить лампу. Пришёл в спецодежде, в берушах. Умер от споров чёрной плесени в лёгких.» Веки затяжелели.

До заключения его жертвы страдали посмертно.

«Только плоть кроет в себе истину.»

…

Утро задалось: его разбудил Кэлхун, вырвав из-под рук карту пациента. Гневная тирада лилась с его уст так долго, что Харрис даже устал слушать. «Как вообще можно было уснуть за чтением… Этого?!» О, для Джона это тоже вопрос со звёздочкой. — Так… — Ровоам раздражённо поправил очки на носу и злобным взором окинул ординатора. — Получаешь отгул на неделю. Не приближайся к лечебнице. Езжай домой прямо сейчас. Жду тебя только на следующей неделе. Выходишь в пятницу, уяснил? Джон хотел что-то возразить, но под взглядом старшего перечить не стал. Всё же он чувствовал себя помято… Из-за того, что прочёл или уснул за столом — непонятно. Кэлхун проводил его взглядом. Вслед он бы пригрозил увольнением, да вот незадача: в их лечебнице с персоналом негусто, а лишаться лишних рук не хочется. Вслух об этом говорить опасно: Джон может совсем распуститься, особенно если и дальше позволять ему встречи с Эбардо. Убедившись, что горе-ординатор уехал, Ровоам решил пройти в тот злосчастный изолятор. Он давно там не бывал. Дверь в камеру злорадно скрипнула. — Не ожидал гостей, — улыбнулся Эбардо, демонстративно опуская книгу. — «Занудный» доктор Кэлхун, и Вам доброго утра. Ровоам подошёл к линии, руки спрятал в карманах халата. Кресло стоит поодаль от решётки. Эбардо видно, но подходить ближе он не намерен — даже книгу не отложил. — Я пришёл обсудить доктора Харриса. Эбардо нарочито громко перелистнул тонкую страничку, глядя прямиком в глаза собеседника. Палец замер на строке. — Вы так осторожны в выражениях, Ровоам. «Обсудить»… — просмаковал он. — Прямо как в прошлый раз, как трогательно. Он жив? Или уже повесился в архиве? — Отдыхает, — коротко и сухо ответил Кэлхун. — Что ты с ним делаешь на приёмах? — Что я делаю? — усмехнулся Эбардо. Он вложил палец между страницами и закрыл книгу, подходя ближе. — Я задаю ему вопросы, он — мне. Как Вы сейчас. Только вот… Доктор Харрис задаёт правильные вопросы, интересные. Например… О! Почему Вы боитесь вида крови, доктор Кэлхун? — Прекращай. Твои манипуляции… Эбардо сделал шаг к решётке и мягко перебил врача: — …Работают только на тех, кому есть, что скрывать. Несомненно, Вы чисты. Как скальпель, — он прижался лбом к прутьям. — Только вот скальпели имеют свойство… Тупиться. Как тот юнец до Доктора Харриса. Как его звали?.. М-м… Ллойд? Ллью? Лиам… — Закрой рот, — прошипел Кэлхун, поджав челюсть. Эбардо широко, хищно улыбнулся. Он был похож на плотоядную птицу. — Он тоже рылся в архивах. И тоже уснул над моим делом… А потом его нашли в морге. Он отрезал себе руку, стал сдирать с себя кожу. Потом — скальп. И нашли его с ключами от моей камеры. — Харрис не повторит его путь. Я не позволю.

О, Доктор Харрис идеальный сосуд для проведения метаморфозы. Все остальные — просто неудачные варианты. Мусор.

— Ох, не позволите? — Эбардо расхохотался. — Как не позволили тому отродью? Ах, простите, запамятовал… Вы успели к нему, когда он был как два часа мёртв… Доктор Харрис умнее. Он уже знает про Ваши страшилки… И он вернётся ко мне, — фраза прозвучала угрожающе. — Не сомневайтесь. — Нет, — стискивая ладони в кулаки, Кэлхун едва сдерживается, чтобы не выпустить накативший всплеск агрессии. — О, Ровоам… — бархатно промурлыкал Эбардо. — Знаете, что делает загнанный зверь на воле? — Сеанс окончен. Кэлхун покинул камеру в спешке.

«Он ищет клетку. Или строит новую. Для себя. Или других.»

Эбардо вернулся к книге: опёрся о решётку спиной и раскрыл на нужной странице. «Lasciate ogne speranza, voi ch’intrate»

Правило № 6: «Не произносить полное имя вслух. Он слышит.»

***

Середина июля — не самое лучшее время для того, чтобы кататься по всему городу на велосипеде, да ещё и без головного убора. Силуэт Лололошки был впереди, иногда безрассудно выпуская руль из рук, вытягивая те вверх. Вода в бутылке закончилась давно. Хотелось чего-то холодного… Голова опасно кружится и в глазах до жуткого темнеет, собственное дыхание бьёт в артерии с немой просьбой немедленно спрятаться в тень. Слева — ларёк с мороженым. Дети окружили фургончик, пока мороженщик раздавал им заветные лакомства. Самое примечательное в этом — тёмная фигура рядом. Мужчина хитро улыбался и сжимал что-то в одной ладони. И, кажется, его никто больше не видел, не обращал внимания. Не успел Джон подумать, какого чёрта Эбардо тут делает, как колесо велосипеда цепляется за впадину в асфальте. Знакомство с ним было не самым приятным. Лололошка довольно быстро подскочил к нему, но Джон слышал только оглушающий звон в ушах, а фразы размазывались как под толщей воды. Взор тоже не сразу стабилизировался, но мелькающее перед ним пятно — явно силуэт обеспокоенного друга. Кажется, тут прохладно… Когда взгляд сфокусировался, понял — они в тени какого-то здания. Рядом их велосипеды(видимо, помогли прохожие). Под шеей, кажется, холодная бутылка воды. Стало полегче. — Жесть… Ну ты даёшь, Чумовой, — беспокойно произнёс Лололошка, обмахивая его какой-то газетой. — Я же говорил кепку надеть… Стоило Джону предпринять попытку подняться, как капитуляция настала сама собой: правая рука до жуткого ныла — видимо, ей хорошо досталось. Какая-то девушка принесла медикаменты. Ло поблагодарил её и пообещал вернуть потраченные деньги. Она пожелала что-то вроде «удачи» напоследок и скрылась. Ссадины жгло от перекиси. Тошнота с головокружением постепенно отступали. Взгляд в сторону — фургончик с мороженым. Рядом уже не так много детей, но силуэта тоже нет. Вряд ли это действительно был Эбардо, но надо же было сформироваться именно его образу здесь и сейчас? — Ты как себя чувствуешь? — спросил Лололошка, обработав все раны. — Порядок… — Харрис предпринял вторую попытку приподняться — уже успешна. — Что ты там такого увидел? — Да ничего… — Джон подобрал бутылку с водой и опустошил ту почти наполовину. — Пойдём ко мне? У меня там вентилятор есть… Полежишь, отдохнёшь… Закажем, может, доставку, — Ло прибирал с земли окровавленные куски ваты и упаковки от пластырей. — Я тебе включу какой-нибудь фильм. На такое нельзя не согласиться. Лёжа на старом, потрёпанном диванчике, Джон понимал — температура так просто не сойдёт, да и жаропонижающее принимать нельзя, толку от него не будет. На телевизоре проигрывается кассета со знакомым фильмом ужасов, а где-то за пределами каморки Лололошка разговаривает с кем-то по телефону: «Верните до вторника! Да, конечно… Я проверю на повреждения…» Незаметно утянуло в сон. В нос ударил сырой запах. Какой-то ужасно знакомый. Он сидит в твёрдом кресле, на бедре покоится закрытая книга, кожаная обложка прикрыта рукой… Самостоятельно пошевелиться он не в силах. Свет лампы падает на колени, а перед ним, за решёткой…

Он же.

Доктор Джон Дейви Харрис.

Какого чёрта?.. Он, тот, что в халате, сидит и записывает, изредка что-то заинтересованно спрашивает. Джон, который сидит в кресле, в заточении, что-то отвечает, но собственных слов не слышно. Может, он — не он?.. — Ответьте, кого Вы видите в зеркале? — спросил Доктор и уставился немигающим взглядом в ожидании ответа. В этот момент Джон почувствовал, что может шевелиться. Он немедленно поднялся, роняя книгу, и подошёл к раковине, рядом с ней, в сторонке, — завешанное зеркало. Харрис рывком потянул за простынь, но он не знал, что крепления зеркала хрупкие и шаткие — оно разбилось. Из тысячи острых осколков на него глядит зловещее лицо Эбардо — его хитрая улыбка нагоняет неимоверной жути. Он чувствует на собственном лице страх и панику, в остервенелом ужасе трогает руками своё лицо, но на отражающих осколках ничего не меняется. Раздался леденящий кровь смех, отскакивающий эхом от стен. Взгляд в сторону — Доктор уже лежит остывшим трупом, в позе эмбриона. Вокруг него — стылая лужа тёмной крови, что расползлась по краям халата. Труп стал стремительно иссыхать, а в осколках уже никого не оказалось. Джон ещё никогда не был так рад пробуждению. — Охренеть… — беспокойно отозвался Ло, нависающий над ним. — Эй, слышишь меня? Как ты себя чувствуешь? Джон ощущает — жар не отпускает, жадно обнимает в своих болезненных тисках. — Что случилось?.. — После пробуждения голос раздаётся с нехарактерной ему хрипотцой. — Тебя надо спрашивать, Чумовой, — взволнованность на его лице не пропадала. — Ты ворочался и иногда кричал. Может, тебе воды принести? — Не откажусь. Лололошка мигом скрылся за дверью, а его шаги повели на второй этаж. Харрис, приняв сидячее положение, снял уже тёплое полотенце со лба и достал сотовый, чтобы проверить время.

4:48

4:49

Кожу пробрало мурашками. Неудобно и перед другом, что не спит в такое время — возможно — из-за него. Ло вернулся довольно быстро, стакан почти мигом стал пустым. — Уснуть под «Кошмар на улице Вязов» — это сильно, — усмехнулся он и присел рядом, взглянув на Джона: — Что тебе снилось? Он глянул на Лололошку, у него по-прежнему встревоженно-пытливый взгляд. По телевизору идёт какой-то второсортный фильм на неизвестном канале. — Кошмар какой-то, — уклончиво ответил Харрис. — Я не особо запомнил. Ты извини, что так получилось. Не спишь из-за меня. — Да это всё пустяк. Я всё равно занимался починкой кассеты. — Как успехи? — Усердно не поддаётся, — тихо рассмеялся Лололошка. — Но я не сдамся. Мне нужно её починить. Внезапно из колонок донёсся едва разборчивый хрип:

«Что Вы видите в зеркале?»

Джон в ужасе обернулся на экран и увидел в этом сером фильме двадцать пятый кадр — собственный труп в луже крови. Кажется, Ло ничего не заметил. Его слова растворялись где-то за пределами понимания. Каково было удивление Харриса, когда, сняв пластырь, он обнаружил ссадину, где явно отслеживалась дуга с вытекающей линией, по общей форме, без последующего следа, напоминающая «Ψ».

***

— Ты в последнее время сам не свой, — констатировала Саша. На ней солнцезащитные круглые очки. Она взглянула на брата за рулём. — С чего такие выводы? — Ну… Тебе почему-то отгул дали на работе, а ещё Ло рассказал мне, что случилось вчера. Джон пожал плечами: — Стресс, наверное. Саша стушевалась, но ничего не сказала больше — его ответ выглядит как правда. Но только выглядит. Она знала, что он врёт, лишь бы окружающие не волновались. И это, наверное, единственный случай, в котором Харрис позволяет себе лгать. — Как у тебя с работой идёт? — ненавязчиво спросил старший. — Неплохо. Мне нравится, — коротко ответила Саша. Недавно она устроилась в парк аттракционов на летний сезон — продавать еду и напитки. Непыльная работка. Джон ведёт машину ровно, мягко, но на деле он сильно прижимает ладони к рулю — лишь бы не выдать дрожь в пальцах. — Что у тебя с волосами? — невзначай спросил он, ещё с утра заметив, что у сестры неровно отстрижена прядь волос сбоку. Этого и не видно, если не всматриваться. Саша взглянула на него со вселенским ужасом на лице, будто Джон забыл что-то важное. Она смотрела на его строгий профиль, пытаясь найти злую насмешку, но ничего подобного не было. — Просто жвачка прилипла… — ответила она. Городская библиотека. Да уж, она действительно преобразилась с прошлого визита Харриса. Обновлённое внешнее покрытие приятного белого цвета, высаженные клумбы, новый короткий газон, по несколько лавочек под деревьями, мраморная лестница. Внутри тоже есть заметные преображения, но запах остался прежним — приятный книжный, бумажный, с оттенком искусственной кожи. Библиотекарь — женщина в возрасте — узнала Джона и его сестру, говорит, мол, давно не видела, а затем завязался протяжной диалог о том, где же он всё это время пропадал. Саша под шумок улизнула за нужной книгой, а старшего женщина отпустила не так скоро; но когда ему удалось выбраться, Харрис прошёл в раздел медицины, нашёл полку с литературой по его профилю. Клиническая психиатрия — исследования по диссоциативным расстройствам личности. Взял себе пару приглянувшихся книг, затем почти незаинтересованно прошёлся вдоль другого ряда и почти прошёл мимо произведения в твёрдом переплёте, но что-то зацепило его взор. Он вернулся — «Божественная комедия» Данте Алигьери. Палец сам вытянул книгу за корешок и та прекрасно легла в его стопку. Записав все книги у библиотекаря, Харрис быстро нашёл сестру и та даже не удивилась его набору литературы. — Что читаешь? — поинтересовался он, сняв очки. Глаза изрядно устали. — Убийство в Восточном экспрессе, — ответила Саша. — М-м, — протянул Харрис, потерев переносицу. — Хорошая книга. Она только слегка улыбнулась и вернулась к чтению. В библиотеке тихо и прохладно. Слышно только едва уловимые шаги библиотекаря и шелест страниц других читателей. Поскольку «Божественная комедия» была уложена последней, её и захотелось взять с самой верхушки. Джон не знал, зачем взял её вообще. Он заметил закладку от прошлого владельца и открыл там же. Закладкой оказался знакомый лист бумаги, вырванный из блокнота, где незнакомым, искажённым почерком было написано: Правило №1: не переступать черту. Правило №2: не верить ни единому слову. Правило №3: не брать с собой колюще-режущих предметов. Правило №4: не передавать никаких вещей. Правило №5: не брать у него ничего. Правило № 6: не произносить полное имя вслух. Джон ужаснулся — откуда в этой книге, здесь, правила изолятора. Так… Наверное, ему просто кажется. Сейчас он закроет глаза, посмотрит вдаль, на улицу за окнами, — и всё будет в порядке. Нет, ничего подобного. Надписи всё ещё на бумаге. Дата перечёркнута. Джон пролистал пару страниц дальше — в одном углу был знакомый символ, написанный чёрными чернилами.

«Ψ»

Ещё пара страниц — ещё несколько таких же символов, разбросанных по листам. Через несколько десятков страниц эта буква повторялась всё чаще и чаще, а в какой-то момент печатные буквы и вовсе стали заменяться на неё. Дальше — целые сотни страниц, напечатанные только этим символом в разных интервалах, шрифтах, размерах. Где-то — аккуратно, где-то — абсолютно безобразно. Саша уже какое-то время наблюдала за ним, не поднимая головы. Решила прервать его суматошное перелистывание страниц: — Что такое? Джон оторвался от книги на сестру. Вернул взгляд — перед ним нормальный текст. Лист, служивший закладкой, чист. Как так?! Никаких символов чернилами. Ничего не осталось. Ни-че-го. Закрыв книгу, Харрис обнаружил: это совсем не Данте. Это — Граф де Лотреамон «Песни Мальдорора». Саша словно якорь между реальностью и галлюцинациями. Пожалуй, спасибо ей.

***

Лололошка решил почаще вытаскивать Джона из дома — пока у него выходные надо отвлечься от работы. Шёл пятый день отгула. Сегодня — очередной киновечер за хорошим фильмом ужасов. Они сидят на привычном старом диване, на полу стоит упаковка от доставки — остались только газировки. — Я, если честно, не знаком с книгами Кинга… — тихо, почти зачарованно отозвался Ло. — Но экранизации это, конечно, что-то с чем-то. Джон не мог не согласиться, правда он читал некоторые книги, но это не мешало ему восхищаться фильмами вместе с другом. Сейчас на экране «1408», если коротко — история про писателя, заселившегося в проклятый номер отеля, посчитав своих предшественников слабовольными людьми; что понадеялся на свои силы. И, чем ближе фильм подбирается к концу, видно, что главный герой идёт по стопам минувших жителей. Время — около часа ночи. Из кармана раздалась вибрация и надоедливый рингтон, Джон достал сотовый и, раскрыв верхнюю крышку, на экране высветился незнакомый номер. Сомнительная идея поднимать чужой звонок среди ночи, но Харрису чувствовалось — нужно. Лололошка молча остановил фильм, пока друг отошёл к окну, отвечая на звонок. С того конца взволнованный мужской голос проговорил: — Доктор Харрис, это Вы? — Да… Что случилось? — Я — санитар Джек Абрамсон… — голос мужчины слегка вздрагивал. — Нам нужно, чтобы Вы приехали. — Что, прямо сейчас? — раздражённо спросил он. — Да… У нас тут… труп. — Подождите… Что случилось и почему к этому причастен я? — Джон обернулся на хозяина кинопроката, чувствуя на своей фигуре от него немые вопросы. — Что скажет доктор Кэлхун? — Случай… Правда исключительный. Джон поджал губы. Ему не хотелось сейчас срываться и ехать в эту проклятую лечебницу. Попрощавшись с Лололошкой, пообещал: в следующий раз — точно досмотрят. Дорога пустая, тихая, даже неосвещённая, особенно когда выезжаешь напрямую к лечебнице. Картина там… Впечатляющая. Санитар с отсутствующим носом повешен на собственной рубашке на ручке двери — со внутренней стороны, на кухне. Мужчина весит немало, так что отворить дверь оказалось той ещё задачей. Почти вся ткань в крови, к кухне вели соответствующие следы. На стене была багровая надпись, кое-как выведенная пальцем «Д-р. Х.» Джон прогнал парочку медсестёр и оставил рядом с собой только Джека. — Когда это случилось? — Мы заметили его около часа назад, — ответил санитар. — Он от Эбардо? Джек закивал, видимо, побоявшись произносить чёткое «да». Харрис наказал ему убрать труп и зарегистрировать смерть, сам отправился в комнату отдыха персонала — там шкафчик с халатом. Он сам не знает, почему, но таскаться по лечебнице без халата — всё равно что голым. — Вы пойдёте туда..? — в коридоре первого этажа его остановила Тьюринг. — Да. Я вернусь в здравом уме, обещаю. Девушка только посмотрела вслед вьющемуся белому краю халата. — Доктор, я Вас уже заждался, — скучающе-жалобно произнёс мужчина, стоя у решётки, упираясь в неё лбом. — Я Вам не мальчик на побегушках и не собачка, — злобно прошипел Харрис, подходя к линии. Эбардо, с едва уловимой ухмылкой, не сводил с него взгляда: — Но Вы же всё равно пришли на мой манящий зов, да? Конечно, как же тут устоять? — Зачем Вы это делаете? — Что? — Откусили нос санитару и заставили его повеситься. — Вешаться его никто не заставлял… А нос я никогда не ел, — ухмыльнулся Эбардо. — Если Вам интересны мои впечатления, то хрящи я не очень, оказывается, люблю. А вот мозг — дело другое. Почти как фуа-гра, только нежнее. Джон поджал губы и сухо процедил: — Что Вам нужно от меня? — Немного поболтать. Расскажите, что, например, произошло с Вами? Выглядите… помято. У Харриса на лице небольшая ссадина на скуле от падения с велосипеда. — Упал. Это всё? — Куда Вы так торопитесь? До утра времени ещё много… — задумчиво произнёс мужчина. — Как Вы узнали? Тут нет окон. — Вопрос скучный, отвечать не буду, — Эбардо увёл взгляд в сторону. — Скажите, Доктор, а Вы не едите мясо по какой причине? Вопрос всё тот же: как он, блять, узнаёт это всё? Джон вздохнул. В его груди трепещет какая-то необъяснимая ярость вперемешку со страхом, его почти трясёт. Джон сохраняет профессионализм, в том числе и на лице. Они встретились взглядами. — Не нравится вкус и текстура. — Я-то думал тут запрятана какая-то непонятная мне благородная миссия… — слегка разочарованно произнёс Эбардо. — Ладно, Доктор… Почему бы Вам не дать мясу второй шанс? Человеческое мясо, кстати, совсем другое на вкус и по текстуре приятнее… Попробуете один раз — за уши не оторвать. Вегетарианство — жалкое лицемерие. Его тихий смешок был слышен даже за пределами камеры. Джон едва ли смог выдавить из себя дрожащий выдох.

III. Вторая кожа, лопнувшая по швам

Безветренный вечер. Тихий, могильный. Тёплый, но обжигающий.

«Ну, ты что, струсил?»

«Да брось, пойдём.»

«Боишься что ли?»

«Ха-ха! Видел бы ты своё лицо!»

Лололошка прокручивает все эти фразы в голове как пчелиный дикий рой, издалека наблюдая за пустой, старой часовней. Вечереет. Он опирается рукой о дерево, будто это поможет спрятаться от страха. Вокруг пусто, только вороны громко и опасно воркуют, изредка шелестя крыльями. Дверь в часовню медленно поскрипывает, что странно — ветра нет. Пахнет тут тоже необычно. Мягко и грубо одновременно. Как мёд и холодный металл. Ло боялся приходить сюда с лучшим другом, а тут он — один. Сердце колотится в самом горле. Язык прилипает к нёбу от сухости. Горло сжалось, будто перетянутое колючей проволокой — и крик не поможет, чтобы голос прорезался. Чёрт, какой же слабак. Ноги подкосились и тут же наполнились той силой, что смогла унести его оттуда, не чувствуя земли. Воздух обжёг лёгкие. Казалось, за спиной его хватают цепкие руки за краешек худи. Лишь оказавшись позади этого мрачного леса, Лололошка смог остановиться. Он оглянулся — деревья насвистывают проклятья, очевидно. Руки до жуткого трясутся, но он хватает из кармана телефон, трижды едва ли роняет устройство, но с четвёртого удалось нажать нужную комбинацию кнопок. «Ответь, ответь, ответь…» В камере повисла тишина, нарушаемая лишь рингтоном. Джон достал сотовый из кармана, на экране высветилось знакомое имя. Он уже хотел было нажать на «сброс», но фигура за решёткой переубедила его: — Ответьте, Доктор. Быть может, там что-то важное. Харрису не хотелось. Он понимал, чем это может закончиться, но Эбардо крайне настойчив — его взгляд хищно впивается в черепную коробку и давит; давит так, что, царапая скальп, вскрывает костяную крышку и готов выклевать мозги. Джон стоял аккурат у черты. Нажал на «приём» и приложил устройство к уху, а взгляд опустился на пол. Эбардо опёрся предплечьем о решётку и подпёр лицо ладонью. — Ло, что такое? — слегка раздражённо отозвался Джон. — Я!.. Боже мой, Джон, как же мне страшно! — на одном дыхании, выпустив частичку паники из себя, произнёс он. — Ты где? — Я у часовни! Почти… Я… Я убежал оттуда, но… Джон услышал с того конца гогот ворон и громкий звук колокола. В той часовне колокола нет и ничего подобного там, рядом, не могло издать этот звук. Эбардо растянулся в довольной, предвкушающей улыбке. — Как интересно, — ощутимо-слышимо отозвался голос Эбардо. — Спросите про… плёнку. Про ту, что Ваш друг снимал в тот день. Она всё ещё хрипит? Харрис поднял голову и уставился на пациента в откровенном ужасе, безо всяких «профессиональных масок». — Кто это?! — вполне очевидно, испуганно, спросил Лололошка. — Почему он знает про плёнку?! Я же никому!.. Чёрт… Слышно, как его дыхание участилось — видимо, снова сорвался на бег. И тут же звонок сбросился. Руки Эбардо, оказывается, очень длинные — он смог рывком притянуть Харриса ближе и прижать к решётке. Так сильно, что прутья болезненно впиваются в лицо и грудь. Телефон выпал из рук и с треском ударился об пол. Нос пробрал запах кипариса. — Отпустите меня, — прошипел Джон, силясь оторваться от решётки. — Ваши потуги выбраться выглядят также потешно, как жук, перевернувшийся на спину. Если ему никто не поможет, он так и не встанет на лапки, — промурлыкал Эбардо прямо в чужое ухо. Он ловко намотал на кулак оранжевый галстук и вцепился в решётку, создавая лёгкий эффект удушья. У Харриса что-то болезненно скрутило в животе. Наверное, так ощущается мерзость. — Не дёргайтесь, Доктор… — медленно, почти ласково, продолжает Эбардо, опустившись до шёпота. — Разве Вам не любопытно, каково это — чувствовать, как Ваша плоть взрастает на гнили? Не предвкушаете, как Ваша кожа лопнет? Я Вам помогу… Я уже вижу новую кожу. Она блестит… Как мокрая глина. Слова Эбардо проникают в самую сердцевину костного мозга и остаются там глубокой гравировкой. — Вы ведь читали Кафку? — рука Эбардо мастерски сместилась с воротника к чужому запястью. — «Метаморфозы» — это не наказание, а откровение. — Он ощутимо сомкнул запястье любимого Доктора. — Однажды Вы проснётесь другим… Вы не увидите этого. Почувствуете. Харрис ощущает, как же бьётся пульс в сжатом запястье, а на спине пробежал холодный, трепещущий зуд. Дыхание почти не поддаётся контролю. — Отпустите, — прошипел Джон. Вместо выполнения такой простой задачи, мужчина увёл нос от уха и медленно провёл языком по чужой скуле. Харрис сморщился и зашипел, будто вместо языка — десятки игл, впившись в кожу, очертили новую рану. — Вам лучше… высохнуть. Эбардо отпустил его и по инерции Джон отшагнул назад. Наконец, он может нормально, без преграды, вдохнуть. Подобрав телефон, Харрис услышал торопливые, приближающиеся шаги. Санитар почти вломился в камеру. Эбардо молча стоял ровно, заведя руки за спину. — Доктор Харрис, пожалуйста, там пришёл какой-то парень, очень просит Вас. Джон взглянул напоследок на Эбардо — у того на лице расползлась кошачья улыбка. Ничего не ответив, доктор ушёл вслед за санитаром. По дороге Харрис вытер скулу рукавом, но это не помогло — Эбардо уже проник в лимфу. В холле, что очевидно, был Ло. Вокруг него — пара медсестёр, что пытались поднять его на ноги, но Лололошка уселся на полу так, будто это — его единственное безопасное место. Стоит отдать должное — девушки хорошо справились с тем, чтобы унять его паническую атаку на словах, без препаратов. Лололошка оказался на кушетке в кабинете раньше, чем успел опомниться — его на руках отнёс санитар. Джон раскрыл навесной шкафчик за рабочим столом, натянул на пальцы перчатки, затем, филигранно сломав ампулу, вобрал жидкость в шприц. Он осторожно выпустил воздух. Одной рукой Харрис обработал место будущего укола, ввёл иглу на девяносто градусов, вновь обработал кожу. — Что это? — поинтересовался Ло. — Диазепам. — Для чего? — У тебя мышцы каменные, — отозвался Харрис, выкидывая использованное в мусорку. Туда же полетели и перчатки. — А ещё у тебя осталась тревога. — А ты в халатике ничё так смотришься, — внезапно усмехнулся Лололошка, хотя в его голосе сквозит нечто эдакое, не дающее вздохнуть спокойно. Джон подошёл ближе, осторожно присел на кушетку рядом, почти заглядывая в лицо другу в попытке найти правду. — А теперь ответь мне, зачем ты ходил туда один? Лололошка потупил взгляд в пол. Ноги с высокой кушетки свисали. Он выглядел лучше, но эффект от препарата подействует, в лучшем случае, через минут пятнадцать. Джон подобрал его ладонь и утешающе сжал: — Ло, ты позвонил мне. Значит, в глубине души ты верил, что я смогу тебе помочь. Позволь мне сделать это. — Я просто… — он на мгновение поджал губы. — Я хотел доказать себе, что она больше мной не управляет, что я вырос. Всю дорогу я слышал шёпот, как будто она звала меня. Внезапно Ло взглянул ему прямо в глаза и в абсолютном ужасе прошептал: — Она звала меня твоим голосом, Джон… Поэтому, я пошёл туда… У Джона по спине прополз влажный холодок — неприятный, и останется надолго. — Голос больше ничего не говорил? — он старался держать на лице маску профессионализма перед другом, но так хотелось проявить сочувствие. — Нет… только я слышал лай Сэма. Ох… Когда-то Ло похоронил любимого пса, прямо недалеко от часовни. Какой-то мудак насмерть переехал бедное животное. — Уверен, что это был он? Лололошка опустил голову обратно в пол и закивал. Он не сжимает руку друга, хотя вполне мог бы. — Ты ещё тоскуешь по нему? — Иногда… В кабинет, со стуком, вошла медсестра и молча передала Харрису в руки пустую, тоненькую карту. — Давай так… Я заведу тебе карту, выпишу некоторые лекарства, — Джон поднялся. — А ещё… Я не могу взять твоё лечение на себя, поскольку это нарушает этические нормы, может потенциально плохо повлиять на объективность лечения. Лололошка согласился, остался на месте. Джон хотел прикрыть дверцу, но заметил обрывок бумаги на скотче «Взлетите, когда куколка треснет. Э.М.М.». Харрис почти в ужасе захлопнул дверцу и сел за стол, заполнять карту и, параллельно, — журнал посещений. Анамнез: Острая реакция на триггер (заброшенная часовня), паническая атака с дереализацией. (Возможно: ТФР) Назначено: — Диазепам 10 мг в/м (введено в каб. 37 в 19:45) — Алпразолам 0.25 мг: по 1 таб.х2 р/день 7 дней — Сертралин 50 мг: по 1 таб./сут утром (начать через 7 дней) Рекомендации: — Дыхательные техники при тревоге — Отказ от алкоголя — Консультация психотерапевта (д-р. Чолмондри) Джон продублировал информацию о назначении и рекомендациях на отдельном листе, отдал другу и разъяснил со словесной пометкой «если будет что-то непонятно — спрашивай, хотя в аптеке разберутся». Харрис покинул кабинет, оставив Ло, чтобы проставить печати в срочном порядке. И там, внизу, его поджидал Кэлхун: — Почему твой друг стал твоим пациентом? Нарушаешь врачебную этику, Джон? — Я лишь первично принял его. Направил к доктору Чолмондри. Харрис оставил карту, кинул напоследок отяжелённый взгляд на замглавврача и вернулся в кабинет. — Да… строго у вас тут, — отозвался Лололошка, держа в руках лист с рецептом. — Никак иначе. — Кстати, а… Кто это был рядом с тобой? Ну, когда я звонил тебе? — тон голоса у Ло был встревоженный, оно и понятно. — Мой пациент. Он… сумасшедший, не обращай внимания. Харрис ощутил укол вины. Но ложь во благо — не ложь, да? Сегодня был ненапряжный — в плане работы — день, поэтому ничего не мешало им остаться до конца рабочего дня в кабинете за разговорами. Лололошка пообещал починить кассету к выходным Джона — и они посмотрят её вместе.

***

Это была идея Джона — экспозиционнная терапия. И он чувствовал себя напряжённо. Хуже, чем Ло, но у него хотя бы был укол гидроксизина, но себе Харрис позволить такую роскошь не мог. Лололошка суетился с кассетой некоторое время, затем присел на диванчике рядом. Тем не менее, Джон показывал хороший настрой. Он придерживал друга за запястье, отслеживая пульс — для предупреждения панической атаки. На экране засветились помехи, потом шум стабилизировался, были уловимы быстрые шаги. Кадр трясётся в неопытных руках. Картинка остановилась на знакомой часовне. Здесь она — ещё не такая дряблая, как сейчас. Кадр снова дрожит, но уже под действием внешнего фактора и фокус переводится вбок, на лицо тринадцатилетнего Джона — тот укутан в забавный оранжевый шарф в клеточку, а на плечах накинута джинсовка с тёплой подкладкой. На дворе осень: сухие листья шуршат под ногами, небо затянуто тучами, а деревья преобразились серыми оттенками. Около часовни мелькнул размытый силуэт человека. Ох, блять. Джон тоже это видит. «Пойдём туда?» — послышался голос улыбчиво-озорного Джона в глубинке экрана. Кадр разворачивается на часовню. Никого, только дверь пошатнулась. Ветер? Нельзя было не заметить сейчас, как слегка участился пульс. «Что, струсил?» — он смеётся. «Да ну тебя!» — возмутился Лололошка оттуда. «Тогда пойдём» — нынешний Джон, наверняка, готов ударить себя сейчас. Кадр зашатался — под ногами небольшая грязь из-за прошедших дождей. Тринадцатилетний Джон вырвался вперёд, пока оператор Ло тянулся чуточку медленнее. Первый заскочил в часовню быстрее, скрывшись в полумраке. «Я кого-то видел…» — напуганно отозвался мальчик из экрана. Кадр приближается к часовне. Видно мальчишескую руку, что придержала дверь и голос, тихо зовущий друга. В полумраке кадр сливается в единое тёмно-серое пятно с тёмными углами — ни одного силуэта. «Джон?..» — прозвучало оттуда встревоженно. После громкого «Ва-а-а!!!» кадр вздрогнул и оборвался — это явно не сама съёмка. — Вот чёрт, — выругался Ло и мигом подскочил к проигрывателю. Харрис остался на месте. Он даже не запомнил, в какой момент перестал следить за чужим пульсом — у самого дыхание перехватило. Неужели все эти годы Лололошка знал про тот силуэт у часовни? И не сказал об этом? Джон, конечно, сам многое не договаривает, но, кажется, проблема в другом. Лололошка всё это время думал о том, что в тот момент Джон видел тот силуэт и специально потащил туда… Ло вытащил кассету — та оказалась оборвана. — Ты как себя чувствуешь? — поинтересовался Харрис. — Порядок, вроде… — слегка неуверенно отозвался друг. — М-м… Знаешь, я думал, что переживу это намного хуже. Спасибо тебе. Джон поджал губы, но быстро придумал как развеяться: — Поехали за пиццей? Лололошка аж заулыбался: — Поехали! Быстро прибрав кассету на полку, Ло выключил оборудование и вместе они поехали до ближайшей пиццерии. Время — за девять вечера. На дорогах преимущественно пусто, сумерки постепенно сгущаются, но прохладный ветерок приятно обдаёт лицо. Прошло какое-то время, прежде чем они оказались с тёплым, свежим заказом на набережной. И, кто бы мог подумать, но Импала отлично подходит для того, чтобы усесться на капот и устроить на нём пикник. Джон с удовольствием потягивал вишнёвую газировку — ничего из не-мясного ему не приглянулось в кафешке; а вот Лололошка взял себе среднюю «Пепперони», как любит. Краем глаза Харрис поглядывал на друга и всё не решался. «Дать мясу второй шанс» — так навязчиво крутилось в голове, что Джон, наверное, уже должен был сойти с ума. В дёснах явно ощущается зуд, но будет ли он предавать свои принципы? Да и это не то, чтобы и принцип — добровольная привычка из-за неприязни. Лололошка что-то рассказывает, но все слова пролетают мимо ушей. — …и прикинь, он говорит мне… — Ло неожиданно замер, потом осторожно коснулся плеча друга. — Эй? Ты чего? Харрис слегка вздрогнул. Он мотнул головой, потом, спустя долгую минуту молчания, неуверенно спросил: — Можно попробую? Лололошка недоуменно взглянул на полупустую коробку из-под пиццы, а потом на друга. — Можно, конечно… — в лёгком изумлении ответил он. — Но… Эй, это же пепперони… Мясо. Ты лет двадцать мясо не ешь. Что такое? — решил Лололошка пошутить: — Голодуха напала? Джон отставил газировку на капот рядом, осторожно прибрал себе кусочек обеими руками. Пицца вот-вот на грани остыть. Лололошка наблюдал за этим как завороженный. Харрис осторожно откусывает и жуёт. Жуёт медленно, с усилием, будто глотает песок. Текстура непривычная, слегка жестковатая, по вкусу — слегка остро и пряно. Джон единственный в своём окружении не употреблял мясо в пищу, но видел каждый день, чувствовал запахи, будь то мамина лазанья, бекон в чужом завтраке или хот-дог в руках одногруппников — ко всему этому относился равнодушно, но… пробовать. Пробовать он никогда не хотел. И, кажется, не почувствовал ничего ужасного — съел весь кусочек пиццы. Хотя, нет, почувствовал. Рвотный позыв.

«Человеческое мясо — совсем другое.»

Фу. Фу, блять. Харрис успел спрыгнуть с капота, приземлившись на гальку. Отвратительное чувство. Когда Джон подумал «всё», ненароком взглянул на пальцы, на которых остался томатный соус, что стекал по коже, словно кровь, — и пошёл второй заход. Ло не собирался предлагать помощь — знал, что друг откажет и оказался бы прав. Когда всё действительно закончилось, Харрис по-прежнему чувствовал себя жутко омерзительно. Осторожно он забрался в салон автомобиля и нашёл влажные салфетки. — Прости, не знал, что так получится… — виновато произнёс Джон. — Всё в порядке, — успокоил Ло. — Ты как себя чувствуешь? Харрис отпил газировки, лишь бы притупить мерзкий запах и отмахнулся от вопроса. Он оказался дома тогда, когда Саша, судя по всему, спала. Везде выключен свет. Джон решил сохранять уровень тишины таким же — прошмыгнул в свою спальню, сбросил одежду, далее прямиком в душ. Горячая вода значительно расслабила мышцы и придала сонливости, поэтому стоило коснуться подушки — сон утащил за собой. Так казалось поначалу. Позже — бессмысленные ворочания по постели, смятое комками одеяло, пальцы, впивающиеся в подушку. Перед глазами потолок. Белый, но в ночной темноте — тёмно-синий, почти чёрный. Голова сама повернулась в сторону тумбочки.

4:48

По позвоночнику пробежалась стайка диких, леденящих мурашек. Почему опять это время? Оно преследует? Параноидальные обрывистые мысли заполонили голову. Так… Сейчас важно успокоиться. Лечь на спину. Закрыть глаза. Глубоко вдохнуть, выдохнуть. Расслабиться.

Расслабиться.

Расслабиться.

Чья-то тёплая ладонь легла на бедро. — Просыпайтесь, Доктор, — шёпотом хрипит голос, похожий на шуршание пергамента. — Сейчас такое время… Откровенное. Нельзя пропустить. Ладонь ведёт выше, отвратительно-медленно, будто с издёвкой. Лёгкие наполнены чем-то тяжелее воздуха. В нос робко врезался аромат кипариса. Во тьме силуэт разглядеть практически невозможно, но видна чужая улыбка. Такая мягкая и приторная, что тошно до жути. Хотелось оттолкнуть его от себя, однако тело сковало незримыми тисками — не пошевелиться, язык одеревенел. Пробило на холод и жар одновременно. — Вы любите насекомых? — продолжает он. Рука остановилась. — Я — очень даже. Интересные существа. Их метаморфозы — это прекрасно. А Вы, милый Доктор, боитесь собственной… Очень жаль. Но Вам крупно повезло — я буду рад помочь. На второй руке тыльной стороны ладони кто-то ползёт — достаточно большое, чтобы разглядеть туловище, лапки и усики насекомого; но недостаточно светло, чтобы понять, что это. С бедра рука переместилась на челюсть, но уже грубым, резким движением. Эбардо оказался ближе. Он впился так больно, что оставалось только подчиняться — открыть рот. Собственное дыхание подводило. Пальцы хватаются за простынь. — Вы так противитесь… — близко прозвучал его шершавый голос. — Позвольте мне стать Вашим естествоиспытателем. Я вложу в Вас новую истину. Всё нутро засопротивлялось, ком тошноты подступил к горлу. На крохотном лучике лунного света блеснул силуэт насекомого — жук-олень. — Тише… — ласково произнёс Эбардо. — Будьте умницей, хорошо? На языке ощутились мелкие, цепкие лапки насекомого, что неуверенно перестали суматошно шевелиться. Нёбо царапали рога жука. До тошноты страшно было ощутить панцирь, но куда страшнее почувствовать, как насекомое ступает отвратительными лапками дальше по рту: сначала изучая новую среду обитания, потом — в глотку. Усики ощекотали нёбный язычок. Таранящие рога жука больно впились в мягкое нёбо — и Джон был на грани закашляться. Сейчас — задохнуться из-за руки, сжимающей горло. Ладонь сильная, но в то же время в этом действии прослеживается некоторая — ложная — нежность. — Дышите, Доктор… Ровнее, — наставляюще-сладко отозвался голос мужчины. — Расслабьтесь. Примите его в себя. И пусть каждый раз, когда Вы попытаетесь соврать — он будет напоминать о себе. Жук заполз дальше — Харрис ощущает его болезненно-медленное перемещение по пищеводу в желудок. Мягкие слизистые протестуют хитиновым лапкам.

«Ум-ни-ца»

…

Пробуждение далось чересчур легко. Сразу в ванную. В зеркале — неподдельный испуг и более явные тени под глазами. Дыхание упорно не поддаётся контролю. В желудке ужасное ощущение чего-то инородного, что всё ещё ползает по стенкам пищеварительных органов. Глотка горит, как будто его только-только отпустили. Джон боялся рассмотреть ротовую полость в зеркале — вдруг там, меж зубов, застряли противные лапки или усики? Или жук ещё сидит на языке?.. Он полез пальцами в рот, осматривая каждый уголок.

Ничего.

К счастью, отражению в зеркале он верит. А ещё верит своим глазам — на бедре остались сине-чёрные отпечатки чужих кончиков пальцев.

***

Сидеть сейчас перед Эбардо — хуже, чем… чем что угодно, блять. Джон делает это ради исследования, а личные проблемы — уже вторичное. Неприятно. Под тревожными пальцами — исписанные листы дневника. Больше похоже на записки сумасшедшего: Эбардо стал частенько спешно и путано давать ответы на вопросы. Исписано четверть дневника и почерк заметно изменился, если заглядывать назад. У Харриса почерк мелкий, слегка неразборчивый — типичный врачебный; со временем написание стало более крупным, вытянутым, слова плясали по строкам, между предложениями стали возникать пустоты. Сам Джон этого не замечал, пока ему не сказали окружающие. На краешке страницы было написано то, чего он не помнил: «Его вопросы… Вытаскивают из меня самые стыдные мысли». К Эбардо гипнотически тянет. Сессии стали дольше — Кэлхун крайне недоволен, но ещё больше, когда встречи стали проходить чаще, в нерабочее время. Ровоаму такой подход не нравится, а в какой-то момент он подослал санитаров следить за Джоном. Наверное, сейчас эти мелочи не важны — Харрис сидит перед решёткой. «Ваши преступления — попытка заполнить экзистенциальную пустоту?» «Считаете ли Вы свои преступления искусством? Перформансом? Обычно, преступники связывают подобные вещи с религией. Вы — нет. Это потому что Вы считаете все религии недостойными Ваших истинных идей?» — Доктор? Мягкий тон голоса вырвал Джона из раздумий и у того от неожиданности выпала ручка. Она покатилась за черту и стукнулась о решётку. По ту сторону, опасно близко, стоял Эбардо. Он улыбнулся: — Не подберёте? Харрис поджал губы. Сколько раз он переступал черту — и никогда это ничем хорошим не заканчивалось. — Доктор, я не кусаюсь, — мужчина поднял руки в сдающемся жесте. Так ли ему эта ручка нужна? Эбардо нельзя лишний раз оставлять что-то в личное пользование, даже если это — просто ручка. Джон оставил блокнот на стуле и сделал полшага вперёд. Эбардо стоит недвижимо, лишь наблюдает, а Джон не отводит от него взгляд — пытается выловить намёк к действиям. Ничего не происходило и даже, кажется, воздух вокруг замер в немом ожидании. Стоило Харрису присесть, как его запястье крепко схватили, а ручка оказалась в чужих руках. — Скажите, Доктор… Когда Вы плакали в последний раз? Вопрос оставил Джона в некотором замешательстве первые секунд десять. — Не помню. В глотке что-то мерзко зашевелилось. — Опять ложь, — почти скучающе отозвался Эбардо, мотнув головой. Молча он заставил Джона подняться, но всё также крепко держал за запястье, позволяя держаться на мнимо-безопасном расстоянии от решётки, даже если это расстояние едва достигало десяти сантиметров. Эбардо протянул другую руку через решётку и коснулся чужой шеи спусковой кнопкой авторучки — очертил артерию. — У Вас очень грустная пульсация, — произнёс Эбардо, следя за движением ручки по артерии. Он развернул корпус и угрожающе впился стержнем в кожу: не протыкая, но обещая. — Давайте я это исправлю. Снимите очки? Мужчина взглянул в чужие глаза и оскалил зубы. — Не стоит. Отпустите, — Джон сделал рывок плечом, но это не помогло. — Стоит, — промурлыкал он. У Эбардо цепкая хватка, болезненная. Он выронил ручку и осторожным, но резким движением убрал чужие очки с переносицы, жадно присвоив аксессуар себе. У Харриса сжалось нутро и всё тело вздрогнуло. Мужчина притянул ординатора ближе к решётке, крепко ухватив свободной рукой за талию. Джон прижался щекой к решётке и их с Эбардо разделяла именно она. Рука с запястьем в заложниках была вытянута на сторону пациента. Резким движением Эбардо закатил чужой рукав халата и вернул ладонь на запястье. Большой палец почувствовал пульсацию — там и остановился, начал настукивать такт. Медленный, не попадающий по пульсу. Харрис не поддастся на эту игру. По крайней мере, он так думал. Ритм отстукивания стал увеличиваться — в точности по пульсу; потом — всё быстрее. Джон почувствовал слабость: ритм его сердца подчинился этой манипуляции. В артериях будто что-то искрится и лопается, фокус стал мутнеть и темнеть. Ноги перестали быть опорой — только лишь крепкая рука Эбардо на талии. Он наслаждался этим танцем. Сердце готово полезть через глотку и уши стало закладывать. Ритм не стоит на месте — ускоряется. Внутренний метроном бешено колотит сумасшедший такт. Лёгкие вот-вот лопнут. — Пре-кратите… — рвано, тихо слетело с уст Харриса. Свободная рука безвольно висит. — Что такое, Доктор? — улыбчиво промурлыкал Эбардо в чужое ухо. Головокружение приняло совершенно новые краски. — Боитесь, что я не остановлюсь? Боитесь, что Ваше сердце… лопнет? Резко Эбардо остановился и отпустил ординатора. Тот не справился с накатившими чувствами и свалился на пол. Джон почти задохнулся от порции воздуха, едва проглотил язык из-за сухости и липкости во рту. Металлический вкус поселился на языке — тонкая струйка крови из носа скатилась на губы. Глаза пронзительно защипало. Артерии болезненно пульсировали ещё некоторое время, после — шум в ушах стих и фокус стабилизировался. Джон нашёл в себе капельку сил приподняться с пола. Головокружение ударило сквозной иглой, напоминая о себе, но затем напряжение спало. Он окончательно поднялся. Эбардо не видно. Очки вместе с ручкой аккуратно уложены перед решёткой на полу.

IV. Третья кожа — почти не ты

«Постойте, Доктор… Вы замечали, как молитва уродует шею? Люди поднимают голову к небу, будто Боги уронят крохи истины и прощения. Но…»

Мужчина звонко стукнул каблуком по бетонному полу.

«Разве истина не спит под нашими ногами?»

«У меня нет времени на Ваши ребусы.»

«Время… Такой хрупкий артефакт, да? Он внизу, ждёт своего часа… Даже если стрелки вросли в кость.»

«Тик-так, тик-так, тик-так.» Мысль озарила голову только к концу этого мутного дня. Он достал из багажного отсека маленький фонарик, лом и топор — позаимствовал из хозяйственной каморки лечебницы. Кости в ногах зудят. Холодная трава старается пощекотать через одежду, но тщетно. Ветерок почти подталкивающе дует в спину.

«Вы на верном пути.»

Харрис даже рабочий халат не снял. Мрачная часовня по-прежнему окружена стеной старых деревьев. В небо взлетела небольшая стайка ворон с характерным клюканьем — они покорно уступили место новому хозяину. Глаза уже привыкли к темноте, так что сориентироваться в ветхой постройке было легко. Джон обошёл часовню несколько раз, постукивая каблуком туфли в места, где половицы скрипят больше всего. Под тяжёлым лезвием топора и силой лома старые половицы не устояли, какими бы крепкими ни казались на первый взгляд. За этим местом давно не ухаживали. В воздухе витают взлетевшие частички пыли и стойкий запах старой древесины. Кипарис и что-то сладкое — отвратительно-сладкое, словно гниющие яблоки. Под полом, в углу, оказался люк, забитый гвоздями. Как крышка гроба. Люди пытались тут что-то похоронить. Наверняка, Лололошка об этом не знает. Не зря он боится этого места. Выдернуть все гвозди — та ещё задача, но и крышка люка под топор не прогибается. Когда та всё же отворилась, в оглушающей тишине лом звонко упал на пол. Харрис достал из кармана фонарик и нажал на кнопку. Луч света озарил деревянную — едва осыпающуюся — лестницу вниз. Он закусил корпус фонарика зубами, залез вниз, постепенно спускаясь. В нос врезался запах подгнивающей сырости, могильного холода и… мёда. Каждый хруст под ногами — словно хруст костей. Пахнет медью и йодом. С потолка подвала что-то капает через щель в углу. Ритмичные четыре капли, долгая пауза, восемь. Вместо пола здесь грязь, вперемешку с какой-то слизью — остатки гниения. Сам подвал маленький. По углам разбросан хлам, небольшой деревянный ящик почти растрескался от старости, а оттуда проглядываются ржавые инструменты — устарелый набор юного, несостоявшегося хирурга-светоча. Только его истина — холодная, мрачная и пахнет сырым кипарисом. Небольшой потемневший столик почти упал, одна из ножек хлипко держится в неустойчивом фундаменте. Здесь, в грязи, замурованы книги, рукописи, газетные вырезки, которыми будто гордились — на них было защитное покрытие. На стуле в углу стоит небольшая — едва литровая — банка, заполненная желтовато-зелёной жидкостью.

«Знаете о следующем правиле?»

Харрис осторожно подошёл ближе. В банке находится мужская ладонь. Судя по ране, её грубо отсекли топором. На запястье остались часы, стрелки которых рисуют хитрый, знакомый оскал. Время — 4:48, но секундная стрелка будто так и норовит побежать дальше. Джон не пугается — рассматривает с интересом. На баночке нет этикетки.

«Возьмите»

Голос прозвучал так явно, почти над ухом. Харрис развернулся, суматошно осветил все углы — ничего и никого. Показалось?

«Вот, что бывает с теми, кто не понимает истину…»

«Я придаю им новую»

«Процесс такой сложный и кропотливый»

Джон протягивает руку к банке, всё нутро в нём противится этому. Пальцы пробивает судорогой, а жгучий спазм в висках давит так сильно, что, кажется, череп сейчас лопнет.

«Будьте умницей, хорошо?»

«Принесите это мне»

Горло охватывает колючей проволокой и та обнимает почти нежным холодом. Шершавые, скрипучие мысли навязались в голову. Они такие чужие и родные одновременно.

«Берите. Не заставляйте меня… Выскабливать Ваш мозг ложечкой»

В густой тьме, на периферии зрения, Харрис заметил чужой силуэт с блестящими глазами. Свет фонарика не выявил никого рядом.

«Хлоп. Хлоп.»

Теперь шёпот везде, ритмично хлопает. Голову пронзила страшная боль.

«О, чувствуете, как лопаются Ваши нейроны, да?»

Хватит. Хватит.

«Принесите»

Джон схватил проклятую банку и с горем пополам вынес своё тело из этой убогой часовни, позабыв про инструменты. Фонарь он выронил по пути — возвращаться не стал. Пусть голос утих, но стойкое ощущение кого-то рядом не уходило. Харрис ехал по знакомой дороге машинально, почти слепо, он это помнит лишь по ощущениям. Охранник на посту спал, а вот дежурный врач — нет. Нетрудно представить шок: Джон в помятом, грязном халате, с формалиновой баночкой с рукой внутри, уверенно прошёл мимо, к той злосчастной двери. Эбардо стоял у решётки — ждал. Его взгляд зацепился за баночку и на лице появилась тень удивления. — Надо же, Доктор, — довольно мурлыкнул он. — Я принёс это, как Вы хотели, — пусто отозвался Харрис, ставя баночку прямо перед решёткой. — Теперь Вы довольны? — На данном этапе — вполне. Подойдите ближе, — поманил Эбардо. Джон нехотя послушался и ступил на шаг ближе. Рука мужчины скользнула по затылку, хватаясь за волосы. Резкий рывок в сторону вызвал у Харриса тихий выдох. — Умница, — прошептал Эбардо около чужого уха. — Совсем скоро Вы станете совершенны… Мужчина не торопился отстраняться, он провёл носом по линии челюсти. Кадык судорожно вздрогнул. Прижав чужую голову к решётке, Эбардо вцепился зубами в кожу прямо под челюстью. Джон болезненно зашипел, схватившись за решётку. Зажмурив глаза до фейерверка пятен и поджав губы, Харрис почувствовал, как его кожа медленно рвётся; как чужие зубы прорезают её. Эбардо быстро отстранился и отпустил ординатора. Джон приложил руку к ноющей ране — крови не так много. — На вкус Вы… пока что не очень, — признался Эбардо, медленно отшагивая назад и постепенно растворяясь во мраке. — Поэтому пока Вы больше мне не интересны. К тому же, Вы привлекли ночного гостя. Эбардо ступил ногой на крышку формалиновой банки, опасно качая ту с одной части дна на другую. Он сложил руки на решётке и удобно устроил там голову, приторно-хищным взглядом впившись в Джона. — Тик-так, Доктор… — прошуршал его шёпот. До осознания произошедшего и появления Кэлхуна — считанные секунды.

…

Кэлхун стоит у окна, на нём нет сейчас халата — лишь тонкая водолазка и брюки, натянутые в спешке. Волосы взлохмачены. У него слов не находится — он просто сверлит Джона немигающим, строгим взглядом. Последний сидит на стуле, цепляясь глазами за край стола. Они оба ждут Чолмондри для вердикта. Ровоам не отрывается от него, почти не моргает, будто мгновение — и человек перед ним просто воткнёт себе ручку в горло. Или кому-то ещё. Совсем недавно Харрис накинулся на санитара, который преградил путь в изолятор. Ещё немного — и задушил бы. Джон вообще это осознаёт? Помнит ли? Тик часов почти убивает. Доктор Чолмондри ворвался в кабинет и скинул со своих рук некоторые вещи, поманил Кэлхуна рукой. Вместе они шептались и изредка поглядывали на Харриса, что по-прежнему смотрел в ту же точку. Чолмондри присел за стол, устало потёр переносицу и махнул рукой своему заместителю. — Джон, — позвал Кэлхун и, если честно, он до последнего не верил, что тот среагирует сразу. — Ты понимаешь, что происходит? Взгляд пустой, но и в этой пустоте проглядывается крупное замешательство. Что-то на грани ужаса и отрицания. — Мы видели записи с камер. Откуда и зачем? — Кэлхун, видно, старается держать себя в руках, но его дыхание на грани сбиться. Джон молчал, будто это поможет. — Ты стал его ассистентом! — не выдержал Ровоам. — Что дальше?! Лиам резал себя, а ты? Когда накинешься на людей вокруг, а? Чолмондри грубовато хлопнул по чужой руке, немо прося следить за языком. Кэлхун поджал губы, отходя к окну. — Харрис, — стальной голос главврача заставил тело покрыться мелкой, незаметной дрожью. — Ты в два часа ночи принёс отрубленную конечность в формалине. Пациенту. Это не просто нарушение протокола, этики и моральных норм, а настоящий психический терроризм.

«Они боятся Вас»

«Умница»

Джон не собирался оправдываться. Он понял, что произошло. — Какое сегодня число, Джон? — Двадцать третье июля, — незамедлительно отозвался он. Врачи переглянулись в немом, едва проглядываемом, ужасе. Для них — всё очевидно. На календаре проглядывается отметка: третье августа. — Мы отстраняем тебя от работы. На месяц, — отозвался Чолмондри после паузы. — Стоишь сейчас на контроле. Если улучшений по твоему состоянию не будет — нам придётся пойти на крайние меры. Они не увольняют сейчас — голодовка по кадрам даёт о себе знать, а «крайние меры» понятие растяжимое, но, скорее всего, комиссия по этике и заключение. Джон только смог смиренно кивнуть. Плечи каменные, а пальцы почти онемели. — Буду наблюдать за тобой. Иди домой, — приказно прозвучал стальной голос главврача. — Учти: если узнаю, что ты вытворил что-то выходящее за рамки — церемониться не стану. Джон молча поднялся с места. «Я провожу его до дома,» — констатировал Ровоам и отправился следом за первым. Ради честности: Кэлхуну было до жути страшно садиться в машину к Джону, ехать вместе с ним среди ночи к нему домой, в полном молчании. По позвонкам бегали холодные когти страха, пронзающие насквозь. Когда машина остановилась, Кэлхун не спешил выходить из салона, чем привлёк внимание младшего. — Возьми, — отозвался Ровоам, поправив очки. Он протянул Джону неподписанную металлическую баночку. — Это кветиапин. По половинке на ночь. — Хорошо, — тихо, коротко ответил Джон, принимая эту частичку помощи. — Доктор Чолмондри будет наведываться к тебе три раза в неделю на сессии. Будь дома. Харрис ничего не ответил, а старший покинул салон автомобиля. Первый спрятал таблетки в карман брюк и вышел на улицу. — Джон, — снова обратился Кэлхун. — Мы не увидимся, так что… с наступающим. — Спасибо.

…

«Я говорил, Доктор, — контрперенос опасен для Вас»

«Вы так уязвимы»

Перед глазами — бетонный пол. Холодный, неприветливый. Он схватился за прутья решётки, как за последнее спасение, сидя на полу. Раскалывающаяся голова невольно тяжёлая, а конечности слишком слабые. Эбардо стоит рядом. Он нежно огладил ладонью волосы любимого Доктора. Джону приятно и страшно одновременно; весы не перевешивают, так что он не знает какому чувству предаться больше. Холодный разум твердит обрасти шипастыми иглами и не подпускать пациента ближе; а сердце — поддаться. Пальцы Эбардо проникли в волосы, массируя голову до одурения. Его движения снимают боль и раздражение.

«Не сопротивляйтесь сейчас, хорошо?»

«Хочу кое-что найти у Вас»

Ледяные, длинные пальцы мягко проникли сквозь череп, осторожно касаясь мозга напрямую. Горячее, чем в живых кишках. Джон спускает с уст несдержанный выдох и закрывает глаза. Эбардо проникает внутрь сперва средним и безымянным пальцами, филигранно ощупывая мягкую, хлюпающую плоть в области теменной доли. Движение мягкое, поступательное, изучающее.

«Mens vasa replebo veritate»

Ложный выход — и новый толчок, но уже грубее и резче. Холодная волна мурашек прошлась от костей таза до челюсти. Харрис издал стон, но не болезненный, а наполненный стыдным, противоречащим удовольствием. Чужой мизинец проник в гиппокамп и в мыслях всплыл образ из далёкого детства: размытый, абстрактный. Указательный палец мягко вошёл до миндалин. Между перемещениями слышны влажные хлюпы. Эбардо кожей ощущает, как чужой мозг похож на влажный шёлк. Поступательные движения пальцами то ласковые, то резкие, но Эбардо не думает останавливаться. Джон едва ли может держаться в сознании — перед глазами кромешная тьма и единственные его ощущения сузились на пальцах мужчины и своей физической реакции. Возбуждение в этой ситуации — стыдно и мерзко, но это шанс откровения. Эякуляция настигает с каждым новым толчком в мягкий орган. Внизу живота зудит спазм. Внезапное тепло прошлось вдоль позвоночника крупной дрожью. Джон позволяет глухим стонам поласкать чужие уши. Конечности полые. Ритм стал единым, разогревающим голову изнутри. Пальцы мужчины замедлились, углубились в орган и умело нашли гипофиз. Указательный и большой палец дразняще сжимали и разжимали железу.

«Ах, вот оно…»

Фраза прозвучала задумчиво. Джон практически ничего не разобрал. Он сосредоточен на движениях чужих пальцев. По щекам льются горячие слёзы, а во рту знакомый металлический вкус — кровь из носа. С губ срывается ноющий скулёж. С каждым толчком, вместе с хлюпаньем, слышен присвист выходящего воздуха. Большой палец вдавил по мозжечку — мягко, медленно, но с особым удовольствием. Тело Джона затряслось в мелком ритме оргазма. Перед глазами вновь вспыхнули красные фейерверки. Чужие пальцы всё ещё в черепной коробке. Мягкая плоть мозга словно эрегирует — слегка сокращается в определённом такте. Харрис чувствует, как нечто маленькое и тоненькое расползается к таламусу — пальцы Эбардо пустили корневую систему.

«Примите эти ростки. Скоро Вы зацветёте.»

Пальцы исчезли, словно растворились в черепной коробке. Мозг стал зарастать бархатной плесенью. Харрис больше не может держаться — обессиленно падает на пол. Просыпается в своей скомканной постели. В комнате относительно светло — почти пять утра. Голова тяжёлая и спазм внизу живота никак не проходит. Он с ужасом понимает, что в паху остывше-липко — какой же стыд. И этот стыд тяжелее одеяла. Подняться сейчас — невыполнимое испытание. Джон старается найти рациональное объяснение: «просто стресс». Он пытается утешить самого себя, но этот ужас никак не объяснить. Это потайные желания? Какая-то метафора? Предостережение сознания или попытка докричаться? Харрису не нравится ощущение «грязи», поэтому он нашёл в себе силы подняться с постели, захватить бельё в ванную. В зеркале на него с интересом глядит кто-то чужой. Слегка поправив волосы, Джон заметил ту рану под челюстью, что оставил Эбардо. Потом взгляд зацепился за виски — с обеих сторон расположены налитые красным пятна синяков. Неужели во сне он так сильно сжимал собственную кожу? Организм хотел проснуться? Ему крайне стыдно осознавать, что эрекция никуда не исчезла. Как от таких снов вообще можно возбуждаться?! Горячая вода старательно смывает мнимую грязь вместе со спермой с ладони. Харрису мерзко от самого себя — никакие толкования не привели к логичным мыслям о возникновении таких извращённых сценариев и подобной физиологической реакции на них. Вещи и постельное бельё немедленно отправились в стирку.

«Te frangam ut oriaris»

V. Гниение заживо

Они не наврали — Чолмондри стал ходить к нему домой. Зачастую по вечерам, когда откровения переставали казаться чем-то ужасным. Джон, правда, отвечал кратко и сухо. Он чувствовал, что изоляция на пользу не идёт. Оставаясь в своей комнате в полном одиночестве, не было придумано ничего лучше, чем переносить записи из потрёпанного дневника в цифровой документ. Монитор компьютера светился в полумраке маяком. Пальцы Джона бегали по клавиатуре, излагая все мысли. Он поглядывал в дневник, чтобы выстраивать новую цепочку раздумий. Структурированные записи однородным почерком внезапно закончились на страничке так:

«Cutis tua hortus meus»

Это… что? Харрис не помнил, чтобы писал это. Фраза написана в конце страницы, мелко и неразборчиво — будто невзначай. Джон перелистнул следующую — ничего, помимо записей с сеансов.

«Его вопросы меня вскрывают как труп. Он — патологоанатом моей ложной истины.»

Написано среди остальных наблюдений и нарочито подчёркнуто кривой линией. Ещё с десяток пресно-врачебных наблюдений — и почерк стал заметно меняться.

«У меня лопаются капилляры, когда он смеётся…»

«Сегодня он завязал мне галстук так, что я увидел цветные звёзды. Потерял сознание от недостатка кислорода.»

«Он разрезал мне язык, чтобы вшить свои слова.»

Невольно Джон повёл языком по ряду зубов — всё как всегда, никаких повреждений. Когда? Когда это было написано? Харрис совсем не помнил. Глаза судорожно бегали по строчкам в поисках жутких подробностей, что вскрывали правду, как скальпель страшное, злокачественное новообразование.

«В его камере пахнет холодом и кипарисом. И совсем чуть-чуть кровью. Странно, я не вижу свежих трупов.»

«Сегодня он забрался под моё запястье. Он сыграл на моих венах симфонию.»

После этой записи Харрис судорожно проверил запястья — они чистые, как и всегда. Ни шрама, ни намёка на синяк… Один разворот полностью заполнен символом «Ψ» — и везде кривой; съехавшие линии накладываются друг на друга. На оборотной стороне личного наблюдения, поверх текста в суматохе написано вертикально:

«Мы разделяем один спинной мозг. Он тянет за нервы, а я танцую»

Дрожащие пальцы однажды вывели:

«Мои нейроны цветут его чёрной плесенью» — и трижды обведено в круг.

Харрис пролистал веером остальные страницы и заметил ещё кое-что. В середине, среди белизны листа, было крупно написано:

«ОН ДЫШИТ ЗА НАС ОБОИХ.»

Дыхание замерло на долгие секунды. Пальцы, слегка вздрагивая, провели по бумаге. Незнакомый нажим, но деградировавший почерк и оттенок чернил слишком узнаваемы. Фраза смотрелась чужеродно, но в то же время так по-родному заманчиво. Уродливо и красиво одновременно, словно серая мораль, словно грязная истина, о которой нельзя говорить вслух. Он приложил разворот к лицу — в нос пробрался слабый аромат формалина с кипарисом. Внезапно раздался аккуратный стук в дверь. Джон успел закрыть дневник и развернуться на стуле прежде, чем сестра заглянула в комнату. — Как твои дела? — осторожно, ненавязчиво спросила Саша, подходя ближе. — Хорошо, — ровно ответил он. Она не дала ему задать соответствующий вопрос: — Чем занят? — По работе пишу кое-что… Исследование. — О, как интересно. О чём исследование? — вновь поинтересовалась она, присев на край постели. — Да так… — Джон бегло взглянул на монитор. — Взял себе одного пациента с красочным набором психических нарушений. В общем, хотел посмотреть, могут ли такие люди брать ответственность и насколько эта патология может оказаться полезной. Саша неуверенно улыбнулась, слегка кивнула, сложив ладони на колени. Пальцами она едва тревожно впивалась в чашечку кости. — Из-за этого тебя отстранили от работы? — после долгой паузы спросила сестра. — Нет… — отозвался Харрис. — Это… больше вопрос был в моей компетентности, как врача. Саша неуверенно закивала и, кажется, поверила не до конца. Она всегда знала чуточку больше, чем ничего. — Кстати, как хочешь праздновать день рождения? Харрис слегка удивился такому вопросу, но призадумался. — Не знаю. Планировал дома как-нибудь… Тихо, — ответил он, а затем усмехнулся: — Возраст. — А хочешь на речку? — предложила Саша. — На пикник. И Ло возьмём с собой. — Давай, — он пожал плечами. Сестра озарила улыбкой, пожелала удачи и ушла. Джон ещё какое-то время глядел на дверь. Когда шаги за пределами комнаты исчезли, он вернулся к дневнику. Среди строк о наблюдениях нашлось кое-что интересное. Фраза «В процессе наших сессий, пациент Ψ-048 показывает себя…» и резко сменяется на: «Во мне что-то меняется. Я не могу понять, что это. Это не плохо. Не хорошо. Просто естественный факт, как пульс. Эти изменения просто есть. Я чувствую их. Не похоже на кризис тридцати лет. Это что-то странное, будто во мне что-то копошится. Как curatio per insecta. Изменения не внешне… Изнутри. Будто кто-то перестраивает архитектуру моих костей. Вряд ли я хочу помощи — этот процесс естественный и необратимый. Я становлюсь другим. Это нормально. Не знаю. Иногда ощущение, что я делаю что-то неправильно. А мне просто хочется быть единым целым с ним. Он выклюет моё брюшко, как обещал. Exossabit me. Наверное, я даже рад. Я в предвкушении. Anhelo. Мы согласны с тем, что до конца метаморфозы мне осталось совсем немного… Осталось лишь пару маленьких пунктов…» Кончики пальцев онемели. В голову стреляют мнимые, пронзающие иглы боли. Внизу страницы несколько раз обведена фраза:

«Правило №7: завершить метаморфозу»

***

— Тебе же не нравится Радиохэд, — отозвался Джон, наблюдая за тем, как друг пролезает через окно на крышу. Из колонок в комнате доносится знакомая песня. — Знаешь, то что мне нравится Линкин Парк и Лимп Бизкит, не значит, что мне не нравится Радиохэд, — проговорил Ло, садясь рядом на край крыши. — Ты всегда плевался от них, — усмехнулся Харрис. — Ты, вроде, психиатр, должен знать, что люди могут меняться. Джон посмеялся: — В твоём ли случае? Ло осторожно пихнул его локтём под бок, а затем устроился рядом, откинувшись назад на руки. Ночное небо сегодня ясное. Лололошка, правда, совсем не знал, зачем позвал друга. Они говорили с Сашей о нём: Джона отстранили от работы, никто не объясняет причин, но ему назначены сессии у главврача лечебницы. Да, он вёл себя странно в последнее время, но это же явно не причина?.. Саша упомянула о каком-то пациенте, но ничего конкретного — больше высказывала свои переживания. Она совсем далека от его работы — Джон крайне редко делится рабочими буднями, если это не скука в виде «вчера сломался лифт, устал по лестнице бегать». — Эх… — вздохнул Ло. — Я всё же мечтаю снять фильм. — О чём хочешь снять? — Про зомби-апокалипсис и двоих идиотов, что пытаются там выжить. — Ага, а ты у нас один из идиотов? — Как и ты, — усмехнулся Лололошка. — Хотя, нет, тебе бы подошла роль главного злодея, ха-ха! С разбитым телефоном. Боже, ну как можно было разбить Разр?! Это же легенда… — Двадцать баксов за смену экрана! — возмутился Харрис. — Ну его. Я лучше потрачу эти деньги на что-то полезное. Они надолго замолчали, разглядывая мрачный пейзаж ночного Харроу. Крыша кинопроката находилась относительно невысоко, но в этом маленьком городе особо и нет высоких зданий. Кое-где виднелись неоновые вывески и слышен шум проезжающих машин. — Кстати, как у тебя дела с менталкой? — спросил Джон, взглянув на друга. — Потихоньку… Таблетки помогают, а на приёмах много чего выяснил о себе, — Ло как-то грустно посмеялся. — Этот Чолмондри такой дотошный… — Да, есть момент… — протянул Харрис. — Зато… хороший доктор. — Никто не спорит. У тебя все зачатки стать таким же. Кстати, а… тебя там не шманают? Из-за отстранения? Джон отломил крошку бетона от парапета и скинул вниз, в темноте. Его ветровка разглаживалась мелкими порывами прохладного ветра. — Нет. Сессии как сессии. Иногда говорим. Иногда молчим, — нехотя отозвался Харрис. — Охренеть детали, — тускло произнёс Ло. — Ну хоть так… Снова наступила тишина. Прохладный ветерок такой приятный после жаркого, душного дня. Лололошка поджал колени к голове, уставившись вперёд. Диалог не клеился… — Вот признайся: если бы зомби-апокалипсис, кого бы ты спас первым? — спросил Ло. — Если не брать в расчёт Сашу, то тебя, конечно же. Лололошка покопался в карманах своего худи и достал последние две жвачки, передал одну другу. — Спасибо, — поблагодарил Джон, хрустнув жвачкой. Затем сунул руки в карманы. — Кстати, о злодействе… Если бы зомби-апокалипсис, то первым я бы сожрал твою коллекцию сидишек с Лимп Бизкит. Лололошка театрально ухватился за сердце, фальшиво ахнув. — Какая скотина! Я ж тебя спасать побежал бы сразу! — Зато честно, — посмеялся Харрис. Так искренне, что у друга что-то отозвалось в груди — тревожное. Ло посмеялся за ним, но довольно быстро смолк. Он снова откинулся на руки, взглянув вверх, в звёздное небо. — Слушай, Джон… — начал он неуверенно. — М-м? — А ты же правда… ну… Не станешь злодеем? — тихо, осторожно спросил Лололошка. Вопрос завис в немом воздухе так остро и нелепо, что показался чересчур серьёзным. — Да я не планировал, — ответил Джон, глядя вниз, под ноги. — А если стану, то за тобой приду первым, чтобы предупредить. — Тьфу ты! Тогда я тебя побью, — Ло аж подскочил на ноги. — Попробуй, — Джон взглянул на него, улыбаясь. — У злодея скилл доджа выше. Из комнаты послышалась песня Грин Дэй. Они снова замолчали. Ло в какой-то момент шаркнул по поверхности подошвой и ушёл к окну, через которое они вылезли: — Я чайник поставлю. Пойдём, перекусим, а? — Не откажусь, — отозвался Джон и поднялся на ноги. Он взглянул на небо. Звёзды слабо сверкали, а на чистом небе кое-где проплывали редкие, полупрозрачные облака. Ветер пахнет свежестью — вот-вот рухнет дождь. Харрис даже рад насладиться этим внезапным отстранением. — Эй, Чумовой! — Лололошка высунулся в окно. — У тебя там чё, опять видения какие-то, а? — Нет, я иду… Ло спрятался обратно в комнату, а взгляд Джона упал на собственную тень. Она длинная и испещрённая кривизной, словно это — не его тень вовсе. Чужой силуэт. Мотнув головой, Харрис просто поднял голову и поспешил к окну.

***

Наверняка, это самое странное, что Джон может увидеть. Он видит себя. Перед решёткой, а за ней — Эбардо. Он протягивает руки через прутья, крепко цепляет Харриса ближе к себе. А тот льнёт податливым телом, провоцирует поцелуй. В губы. А Эбардо почему-то отвечает на эту шалость, перенимает инициативу на себя. Губы Эбардо ледяные, как лезвие скальпеля. Они не целуют — вскрывают наживую. Лёгкие наполнились вязким, сахаристым мёдом. Ужас разливается по венам. Наблюдать со стороны и чувствовать это на себе — необычно и дико. Джон ощущает его руки, они медленно перебираются по спине, не позволяя отстраниться. Сам Харрис схватился за решётку. Пальцы Эбардо нежно стаскивают с плеч халат, но не снимают до конца. Послышались щелчки пуговиц — те покидают петли. Рубашка тоже оказалась спущена. Холодные ладони мужчины изучают топографию горячей кожи. Эбардо прерывает поцелуй, оглаживает чужую шею, скользит руками по артериям, глотке, опускаясь на ключицы. — Вы так прекрасны в моих руках, — шёпотом произнёс Эбардо. Джон чувствует, как потаял от этих слов. Вмиг пальцы мужчины обрасли острыми, чёрными когтями. Указательным он слегка коснулся кожи, вызывая у Харриса леденящие мурашки. Коготь мнимым касанием вскрыл кожу от кадыка — совсем нежно — и, чем ниже он опускался, тем глубже входил в плоть. Пальцы плывут внутрь, входят так легко, но так болезненно, что Харрис готов закричать. Однако он сжимает челюсти, запрокинув голову назад, — терпит эту пытку, лишь бы получить похвалу и тёплое, ласкающее слово. Когти разрезали плоть, пока кровь ручьём стекала по бледной коже, впитываясь в одежду и расползаясь по полу. Эбардо остановился, разглядывая открывшийся ему вид на прозрачные лёгкие, окружённые сводом белых рёбер. — Осталось совсем чуть-чуть, Доктор… Ладонь Эбардо мертвецки холодная по сравнению с горячими органами и кровью, обливающими его. И Джон действительно готов остыть и растаять, как бы парадоксально ни звучало. Он простонал, чувствуя чужую ладонь в себе. Цепкие пальцы старались что-то найти. Внезапно Эбардо хватается обеими руками за нижние рёбра, с звонким хрустом ломает их. Джон не издаёт ни звука — нельзя нарушать симфонию разрушения тела. Мужчина удалил два ряда рёбер, затем вновь просунул ладонь над печенью, забираясь меж лёгких, ближе к сердцу. Эбардо нашёл то, что искал, а напоследок оцарапал трахею — рот Джона наполнился кровью. — Поглядите, — мягко, зазывающе отозвался Эбардо. Харрис с трудом поднял голову и взглянул на руки мужчины. У него на окровавленной ладони сидит жук-олень, сверкающий воронёным хитином. Мандибулы насекомого шевелятся, будто пробуют свежий воздух на вкус. — У Вас прекрасная метаморфоза, Доктор, — довольно промурлыкал Эбардо, оглядывая жука. В глазах темнеет, всё тело кажется эфирным, нежели материальным. От крови уже тошнит — она стекает из зияющей раны и изо рта. Эбардо приблизился к решётке и слизал эту кровь с шеи Харриса, смакуя вкус на языке; он поднимался выше, добравшись до губ. Однако в этот момент тело не выдержало и стало падать. Джон проснулся с криком. Такое впервые. Первое, что он ощутил — боль в груди и взмокшую кожу. Головокружение одолело его при попытке приподняться. И всё же Джон сделал это, дошёл в темноте до ванной комнаты, держась за стенку. В зеркале он увидел — грудь расцарапана до кровавой росы и даже дуновение ветерка отдаёт жуткой болезненностью. Джон подозревал, но верить не хотел — белые таблетки кветиапина оказались пустышкой. Кошмары не прекратились, они эволюционировали.

***

— Может быть, вечером закажем что-нибудь? — отозвалась Саша. — А то, кажется, мы проголодаемся с тем набором, что мы взяли на пикник… Недавно она обрезала волосы по плечи. — Хорошая идея, — отозвался Ло с заднего сидения. — Пиццу?.. — неуверенно отозвалась она, глядя на брата за рулём. Глаза Джона прикованы к дороге и складывается впечатление, что он их совсем не слышит. Лололошка тоже это заметил и они с Сашей бегло переглянулись, чувствуя напряжение. — Может, приготовим лазанью? — вдруг предложил Джон. Напряжение возросло. Они же не ослышались, да? — …Хорошо, — растерянно согласилась Саша, вновь покосившись на общего друга. Ло пожал плечами. — Чего вы такие нервные? — отозвался Харрис, а затем усмехнулся: — Я как будто вам предлагаю готовить лазанью из человечины. Лололошка издал нервный смешок с тихим «да, тоже верно…» У речки стало веселее. Вокруг — никого, кроме них. Солнечный, почти безветренный день. Приятно бликует рябь на воде, вокруг много цветущей флоры. Они разложили клетчатый плед, выложили самое необходимое — и сразу же к воде. Она прохладная, но со временем можно привыкнуть к этой температуре. Брызги воды, улыбки и смех. Дружеская атмосфера заставила Джона забыть обо всём, что с ним происходит. На одной из сторон был высокий выступ, куда Лололошка поспешил забраться, чтобы спрыгнуть. — Осторожнее только! — крикнула Саша. — Обязательно! — ответил ей Ло, прикрывая рукой лицо от слепящего солнца. Лололошка отошёл на пару шагов назад, а затем спрыгнул с разбега, пуская крупные волны. Он довольно скоро выплыл, но по лицу понятно, что что-то случилось. Ло согнулся. — Что такое? — взволнованно произнёс Джон, подплывая ближе. — Да я напоролся на что-то… Лололошка решил выплыть, а после него оставался размытый, мутный багровый след. Харрис думал, что ему показалось. Совсем скоро выяснилось, что он распорол себе икру примерно на два сантиметра в глубину. В машине нашлась аптечка. — Шрамы красят мужчину, — отшутился Ло, чтобы Саша не переживала так сильно. — Такое себе оправдание беспечности, — усмехнулся Джон, заканчивая перевязку. — Может, перекусим? Все дружно согласились. Тёплые лучи солнца практически высушили волосы и отогрели кожу. — Да уж, Чумовой… Тебя как будто зомби погрыз, — отозвался Ло, вперив взгляд на никак не заживающий след от укуса под челюстью друга. Он напускно посмеялся, а затем прикрыл волосами рану. Джон, жуя тофу(Ло назвал эту субстанцию штукатуркой), взглянул на речку. Ветки плакучей ивы отбрасывали тень на воду — кривой решёткой, прямо как в камере Эбардо… И только Харрис хотел отвести взгляд, как на том берегу заметил чей-то силуэт. Тот поднял руку и показал что-то мелкое — оно опасно отбликовало на солнце. — Что ты там увидел? Призраков? — пошутил Лололошка. — Там кто-то есть, — кивнул Джон в нужную сторону. — Кто? — спросила Саша. — Я никого не вижу… — Я тоже. Эй, док, ты опять перегрелся что ли? Джон отмахнулся. Они просидели ещё какое-то время у реки и всё это время Джон старался сосредоточиться на людях вокруг или покрывале. Однако в первом случае он чувствовал необъяснимую тревогу, а во втором — видел опарышей в еде.

…

В машине, по дороге домой, Лололошка клевал носом на заднем сидении, а Саша наблюдала за дорогой — была сосредоточена также, как и водитель. Вечер наступил довольно быстро, как и суета на кухне. — Веганская лазанья — ужас! — возмутилась Саша, едва роняя пачку макарон, на шутку Лололошки. — Вегетарианская — раз, — поправил Джон, — два — я хочу обычную. — Слушай, может, это… — Ло наклонился к ней поближе, но его фразы по-прежнему хорошо слышны. — Потыкаем в него серебряной вилкой, а? — Серебро сработает на вампира, — монотонно проговорил Харрис. — Точно не на меня. Я не такой бледный. Они могли бы поспорить. Играет любимая музыка. Каждый занят делом: Саша следит за процессом, Джон нарезает ингредиенты, а Лололошка… крутится рядом с ними, прихрамывая, с бутылкой вина в качестве моральной поддержки. За сегодняшний день только Саша не получила травмы — а вот её старший брат успел порезать палец, пока нарезал лук. — Спасибо, что вы со мной, — отозвался Джон, когда все сели за стол. Ло к этому времени откупорил вино, разлил по бокалам: — За именинника! Чтоб не слетел с катух… Ну, вы поняли меня. Харрис улыбнулся, принял тост. Раздался стук вилок о тарелку. Саша не могла не отметить, что лазанья вышла ну очень вкусной — особенно часть с соусом бешамель, которой занимался Джон. А Джон… ковырял вилкой слои и не мог притронуться к еде. Нет, не из-за мяса, — он же сам настоял на классическом рецепте! — а из-за того, что он видел. Вместо сыра — свежие кровавые струйки, что стекали на белую фарфоровую тарелку. Атмосфера праздника и уюта — Джон старался держать улыбку на губах, искусно делал вид, что наслаждался едой, но он просто не мог. Иголочки страха пронизывают его тело насквозь, будто кто-то намеренно делает из него решето. Вскоре Саша с Ло удалились на кухню за добавкой, а в это время Харрис услышал стук в дверь — такой тихий, что никто больше не слышал. Он гипнотично поднялся со своего места и проскользнул к двери, открыл, а там — картонная коробка. Старая, в царапинах, слегка мятая. Джон присел, вскрыл коробку, но лучше бы этого не делал — содержимое просто отвратительное. Если открытку со строчками:

«Любить — значит, сожрать

сердце другого,

не испачкав губ.

С Днём Рождения!»

«Te ossa mea amplectere»

…ещё можно было как-то опустить, но настоящее человеческое ребро — выбеленное едва до блеска — это уже край. И пусть Джон так и не притронулся к еде, но сталось тошно до головокружения. — Что там? Ты кого-то ждал? — беспокойно прозвучал голос сестры. Кажется, она приближается. Джон стремительно закрыл коробку и скинул её в ближайшие кусты. — Нет, — ответил он, закрывая дверь. — Соседская кошка принесла мёртвую крысу. — Оу… какой ужас, — отозвалась она. Когда праздник закончился, когда беспорядок оказался убран, когда Ло и Саша ушли спать — во тьме Джон вышел на улицу. Фонари тоже погасли. Он нашёл коробку, достал содержимое; а эту жалкую обёртку выкинул в ближайший мусорный бак. В комнате включилась настольная лампа и Джон преподнёс кость к источнику света. Снаружи нацарапано:

«Noli Timere»

И на оборотной стороне кости:

«Ossa Tua, Ossa Mea»

Почерк знакомый. Грубые царапины сделаны чем-то на подобие гвоздя.

***

— Он умер. Сердечный приступ, — холодно, отстранённо констатировал Чолмондри. Это… неожиданно. Явно не то, к чему можно будет подготовиться. Наверняка Джон должен был выдохнуть, улыбнуться, вернуться на работу, забыть об этом — и счастливо жить дальше, но от этой новости почему-то не легче. Все внутренности сжались, а тот след под челюстью стало жечь — неприятно, но терпимо. — Когда? — поинтересовался Джон, медленно сжимая пальцами подлокотник. — Этой ночью, — сообщил Чолмондри, записывая реакцию собеседника в блокнот. — Что чувствуешь по этому поводу? — уточнил мужчина. У доктора Чолмондри всегда строгий вид, но на приёме тет-а-тет, где Джон — пациент, выглядит куда строже. Будто его черты лица заострились заново, а светлые волосы снова покрылись незаметными бесцветными волосками. — Не знаю, — пожал Джон плечами, стараясь расслабить пальцы. — Неожиданная новость. У него ощущение разрушения чего-то важного. Будто та перекроенная костяная конструкция внутри обрушилась из-за потери опоры. Чолмондри слегка сощурился: выискивал в Харрисе хоть какую-то эмоцию. А тот смотрел пустым взглядом куда-то сквозь пространство. В голове копошились навязчивые мысли-черви. Эбардо… мёртв? Что могло случиться? Не врёт ли главврач? — «Не знаю» — это защитная реакция, Джон. Давай уточним: Гнев? Облегчение? Вина? — Пустоту, — Харрис увёл взгляд в окно. — Как будто мне вырезали часть кардиограммы. — Как самоощущение? — задал очередной вопрос мужчина. — Как дела со сном? Всё ещё видятся жуки? — Реже. Чолмондри ритмично стучит ручкой по блокноту, пока измеряется пульс пациента. Что-то не так? Он догадался? — Кветиапин должен давать седацию, особенно в твоей дозировке, но пульс сейчас под сотню, — констатировал мужчина. — Адреналин, — тут же нашёл ответ Харрис. — Из-за новости. — Рационально, — заметил Чолмондри, подходя к окну и вставая к пациенту спиной. — Давай тогда копнём глубже в твою рациональность. Зачем ты принёс ему отрубленную руку? Джон поджал искусанные губы. — Он манипулировал мной… Там были голоса. Они меня вели. Точнее, один. Его. Мужчина обернулся: — Голос? Или это… желание быть особенным? Его избранным? — Закончим сессию, — резко проговорил Харрис, поднимаясь с места. — Я не готов к такому допросу. — Сядь, — приказным тоном отозвался Чолмондри. — Это не допрос, а диагноз. Твоя идентичность размыта сильнее, чем ты признаёшь. У тебя практически стёрты грани твоей личности. Смерть Эбардо — твой шанс вернуться. И ты этому не рад. Почему, Джон? — Потому что… — Харрис взглянул на свои руки. — С ним я… одно целое. Сессия действительно закончилась. Чолмондри поспешно покинул дом — ему так многое нужно сейчас обсудить с Кэлхуном…

***

— Джон уволился. Уехал из города, — сообщил Кэлхун. На его лице проглядывается мелкая щетина. — Забудь о нём. Он взглянул на поднос с едой на полу. Та нетронута, судя по всему, уже как пару дней. — М-м, вот как, — скучающе отозвался Эбардо. Руки мужчины закованы наручниками сзади — иллюзия безопасности. Он находился в половине шага от решётки. — Знаете, доктор… От Вас разит враньём. Оно кислое и горькое. Вы уйдёте, а мне тут… ещё жить вообще-то. За дверью послышались шаги. Тяжёлые, грузные. Доктор Чолмондри бесцеремонно вошёл в камеру, сбросил тонкую папку на стул и поставил поверх диктофон. — Останься, — сказал он Кэлхуну, который собирался покинуть камеру. — Запишем сессию. Ровоам остался. Он прибрал к рукам папку с неподписанным именем, но не нужно ломать голову, чтобы понять чья это неофициальная больничная карта. Раскрыв её, Кэлхун обнаружил подробные записи с сессий, выделенные ручкой определённые слова, а также предполагаемые диагнозы — некоторые выписаны в скобки, перечёркнуты или под знаком вопроса. F60.7или F06.2 Х. демонстрирует трудную психологическую привязанность к опасному пациенту, игнорирует предупреждения коллег, нарушает границы. Установить, есть ли физиологические причины, чувствует или видит Э. F20 F43.1(если Э. является травмирующим фактором) F44.9 Провалы в памяти. «Наблюдение» за собой со стороны. F43.23 Бессонница, тремор рук, навязчивые мысли, раздражительность, импульсивные поступки. F42.9 F22.0 Х. утверждает, что голос повёл его за отрубленной рукой в часовне, чтобы передать Э. Верит, что Э. передаёт истину через боль. Отказ от критики своих действий. F44.8… Эта строка не дописана, в конце должна быть единица. Будто у Чолмондри дрогнула рука — не хотелось даже предполагать этот диагноз. Кэлхун пробежался по информации и поднял взгляд. Чолмондри включил диктофон, подошёл ближе к решётке, демонстрируя мнимое отсутствие страха. — А теперь рассказывай, чем вы с Харрисом занимались на сессиях? Эбардо расплылся в довольной улыбке, оттягивая ответ. — Разговаривали. Вопрос мне, вопрос ему. Он так внимательно меня слушал, даже записывал в свой дневник, глядя только на меня. Мы вели беседы о книгах, — пациент жадно впился взглядом в главврача. — О самых разных, начиная от Шекспира и заканчивая Маркизом де Сад. Он у вас такой хороший мальчик, что ни скажи — сделает: то руку моего отца принесёт, то волосы сестры. Кэлхун аж вскипел, но внешне никак этого не показывал — разве что свёл брови. Эбардо подошёл ближе к камере и упёрся лбом в решётку. Выражение лица главврача нечитаемое. — Оцени, насколько сильна твоя с ним связь от одного до десяти, где единица — он против, а десять — он полностью твой. — Одиннадцать, — благоговейно прошептал Эбардо. — Он не просто мой… Мы практически единое целое. Врачи напряглись. Практически тоже самое сказал Джон. — Ты просто раковая опухоль его психики. Мы её вырежем. — Вы не устали врать всем вокруг и самому себе? — сладко спросил пациент. Чолмондри рассердился: поджал губы и собрался уходить. И в эту секунду Эбардо решил действовать. Он неестественно и быстро вывернул руки из наручников, крепко хватая Чолмондри за край халата с такой силой, что тот впечатался в решётку. Кэлхун выронил папку с записями и хотел помочь, но понял, что ситуация стала безвыходной, ещё когда они вошли сюда. На этом Эбардо не остановился: он крепко схватил мужчину за корпус тела, больно прижимая к прутьям, а к горлу подставил острый кусок зеркала. — Верните мне Доктора Харриса, — мелодично проговорил Эбардо. — Если его через час не будет здесь, то я сделаю с Вашим лицом то, что сделал с ним: перекрою подлинник. Если его не будет… — он угрожающе надавил осколком зеркала на кожу. — Вы прекрасно знаете, что случится. А потом погибнет ещё кто-нибудь… И ещё. И ещё. — Где гарантии? — сквозь зубы прошипел Чолмондри. — О, доктор… Вы далеко не в том положении, чтобы выбирать. Здесь законы пишутся на песке, а прилив… Всегда за меня. — Спецназ из области… — встрял Кэлхун. — Что? Доедет за два часа? — язвительно хихикнул Эбардо. — Да… Они точно приедут, но лишь за тем, чтобы констатировать вашу экспозицию внутренних органов на полу этой камеры. Осколок зеркала в руках пациента выглядел устрашающе и ослепительно бликовал, когда отражающая поверхность попадала под определённый угол. — О, а знаете почему я выбрал Харроу, а? — спросил Эбардо, почти прижимаясь губами к уху главврача. — О, даже не потому что это мой родной город. А потому что тут… тишина. Глухая. Как в гробу — крикнешь и никто не услышит. Этот город уже давно мёртв, как тёплый труп. А мёртвым не спасти живых... особенно если они сами выбрали могилу. Ваш дорогой спецназ будет только петь дифирамбы вашим останкам. Они безразлично установят вашу смерть и сообщат близким, если они у вас есть, — на этом слове взгляд Эбардо метнулся на Кэлхуна. — Так что верните мне Доктора Харриса, иначе то, что я сделаю, войдёт в учебники по судебной патологии… Эбардо с нажимом провёл осколком по кадыку, поднимаясь выше и оставляя болючую царапину на скуле Чолмондри. Тот стиснул челюсти. — Ровоам, — судорожно проговорил главврач. — Срочно едь за ним. — Тик-так, тик-так, дорогие доктора… — прохрипел Эбардо. Кэлхун сорвался с места. Он не хотел этого делать. Не хотел подчиняться правилам психопатичного отродья, но если ему не дать желаемое, можно неплохо поплатиться. Ровоам не уверен даже, что Эбардо отпустит главврача… Он выбежал на улицу, к своей машине, роняя ключи. Мужчина судорожно завёл автомобиль и поспешил по нужному маршруту с огромным соблазном нарушить несколько правил дорожного движения. Время сейчас близится к восьми вечера — Харроу постепенно погружается в сумерки. Он никогда ещё не ехал по дорогам так быстро. Лечебница находится за городом. Пока он едет по пустой дороге, позволил себе несколько раз яростно хлопнуть ладонями по рулю в приступе накативших эмоций. Эбардо знает, что помощи не будет — Харроу настолько глухое место, что население стремительно уменьшается с каждым годом. Оно и понятно: сейчас молодые и амбициозные ребята ищут большие возможности, которых в Харроу никогда не было. Последний раз наряд спецназа приезжал ещё в девяностые для отстреливания бездомных собак.

…

— Мой монастырь захватывает твоё поле! Сдавайся! — весело отозвалась Саша. Она укутана в плед, только изредка оттуда протягивается рука, чтобы сделать свои действия. На столе две чашки чая с мятой. Джон делает вид, что задумался с уставшей улыбкой на лице. Его воспалённый мозг искажает реальность: вместо монастыря он видит часовню со стаей ворон, вместо плитки — решётку в камере Эбардо, а его фигурка крестьянина тонет в вязком красном озере. Лишь несколько раз проморгавшись, видение мутно расплылось. — Может, реванш? Внезапно раздался стук в дверь. Они обернулись на источник звука, но Саша среагировала первая: — Я открою. Она вылезла из своего пледа и сократила расстояние до двери. В пороге оказался Кэлхун. Саша сразу заметила в нём тревожные нотки, в отличие от Джона, что, заметив силуэт врача, развернулся в прежнее положение, теребя в руках игровую фигуру. — Простите за вторжение… — начал он. — Что-то случилось? — настороженно спросила девушка, чуя неладное. — Джон, мне нужно поговорить с тобой, — проигнорировав вопрос, обратился Ровоам, глядя на нужный силуэт за столом. — Срочно, — с нажимом добавил он. — Говорите, я слушаю, — отозвался Харрис. — Наедине. Джон обернулся на него: — Что? Что могло привести Вас в такой час… Наконец, он заметил: замглавврача выглядел чересчур встревоженно. Его волосы непривычно всклокочены, ладонь сжимает ключи от машины почти до треска, сам он едва ли трясётся то ли от напряжения и тревоги, то ли от злости. — Это по работе? — встряла Саша. — Я имею право знать, он мой брат! Ровоам судорожно вздохнул, но груз с его плеч не спал. — Джон, мы тебе наврали. Эбардо жив. И прямо сейчас он взял Чолмондри в заложники, — проговорил Кэлхун, стараясь держать лицо. Он… так устал. — Что… — прошептал Харрис, выронив фигурку. Та закатилась под стол. Да, жив. Джон чувствовал это. Он даже не злится — он рад. — Он требует тебя в срочном порядке. У нас есть… — Ровоам взглянул на запястье, поправляя часы. — Около сорока минут, иначе зарежет его. — О чём вы… — недоуменно начала Саша. — Эбардо говорил что-нибудь конкретное? — поинтересовался Джон. Кэлхун помотал головой. Эбардо хочет только Харриса. Только его одного рядом. Ему больше ничего не нужно. Страшно, когда Эбардо кто-то нравится. — Хорошо… — проговорил Джон и поднялся с места. Саша быстро оказалась рядом с ним, хватая за руки: — Ты правда туда поедешь? Джон, пожалуйста… Мне страшно за тебя. Он аккуратно выцепил руки из хватки сестры и уложил ладони на её плечи: — Всё в порядке, Саш. Я должен ехать. Скоро вернусь. Ровоам знал — не вернётся. А если и вернётся, то это уже не Джон.

…

Шаги в этом коридоре отдаются звонким эхом. Таким, что закладывает уши. И Джон, наверное, действительно готов был бы оглохнуть от этого. Он вошёл в камеру. Она всё такая же мрачная, но особой атмосферы сейчас придаёт вид Чолмондри в цепких руках Эбардо. Последний сдержал своё обещание и убрал руки, отходя на несколько шагов от решётки. Кэлхун остался за порогом камеры, наблюдая за всей сценой. Эбардо почти скрылся в тени, а Харрис застыл на месте. На нём безупречно чистый, выглаженный белый халат. — Выйдите, пожалуйста, — произнёс он, не взглянув на старших врачей. Чолмондри поспешно удалился, а вот Ровоам не хотел оставлять их наедине. Пришлось — прикрыл за собой дверь. Это верная смерть для Харриса. Нет, не так… Доктор Харрис уже мёртв. Стал таковым, когда впервые зашёл за черту. Стоило им остаться наедине, Эбардо вернулся под свет лампы и расправил плечи, будто это его держали в заложниках. — Наконец-то без свидетелей, без лжи… — сладко проговорил мужчина, держа руки за спиной. — А Вы, Доктор, не теряете профессионализма, — добавил он, оглядывая халат. — Подойдите ближе. Эбардо выкинул осколок зеркала в угол своей части камеры, показывая чистые ладони, — бояться нечего. Харрис подошёл ближе, не замечая сопротивления в собственном теле. Руки Эбардо легли на воротник, поправляя ткань. — Это форма протеста или саван для прежнего себя? — задал вопрос мужчина, затем он убрал руки, а взгляд зацепился за галстук и приторно-улыбчиво добавил: — Вижу, что Вам очень нравится мой узел. Харрис молчал. Его взгляд пуст и полон голодом истины. Зрительный контакт не обрывался — зелёные глаза Эбардо не позволяют этого сделать; будто если отвести взгляд, можно умереть. — Чьё это было ребро? — спросил Джон в повисшей тишине. — Моё, — самодовольно отозвался Эбардо. — Как Вы это сделали… здесь? Мужчина приподнял свою рубашку. Слева виднелся неаккуратный шов. Длинный разрез, сделанный, вероятно, куском зеркала. Нить выпущена из рукава рубашки, а иголкой вполне могла послужить кроватная пружина, если судить по размерам прокола в местах воссоединения раны. — Это не так уж и сложно… — усмехнулся Эбардо. — Главное, что Вы приняли его. Осталось только дать прорасти новой истине в Вас… — Мужчина ещё какое-то время разглядывал своего любимого Доктора. Шёпотом, с нежной настойчивостью, он добавил: — Снимите с себя халат и рубашку. Джон сглотнул липкий комок в горле, но всё же его ладони потянулись к галстуку, затем пальцы вынули пуговицы из петель, спуская всю ткань на пол. Ему крайне неловко — видно, как ладони сжимаются в кулаки. Всё это время Эбардо пристально наблюдал за этим действом с удовольствием — его творение взрощено правильно. Он удалился вглубь камеры и вернулся с новым, чистым осколком зеркала в руке. — Развернитесь ко мне спиной, присядьте. Сопротивления словам Эбардо не было — только лёгкое волнение. Оно копошилось хитиновыми надкрыльями над печенью. Однако Харрис сделал, как ему было велено. На спину легла пустая ладонь, оглаживая чистую, бледную кожу. Джону самую капельку страшно — он доверяет Эбардо своё слепое пятно. Остриё осколка уткнулось под левую лопатку, с нажимом рассекая кожу. Тёплая кровь стала сочиться из раны. Она почти обжигает — в камере прохладно. Джон зажмурился и стиснул зубы — нельзя Эбардо мешать наслаждаться симфонией. Его дыхание — влажные хлопки по бетону. Руки мужчины старательно выводят ровные буквы. — Ваша кожа такая чистая… — тихо, размеренно произнёс Эбардо. — Как страница в Вашем дневнике… Ждала этой надписи. Потерпите немного. Мужчина осторожно коснулся кровавых подтёков и, едва дрожащими пальцами, коснулся шеи Джона, скользя по нетронутой коже. Тот что-то спеша нашёптывал на латыни, словно зловещую молитву. — Умница… — прошептал Эбардо, вновь вонзая этот своеобразный скальпель в кожу. В этот раз — сладостно-жгуче.

VI. То, что раскрыло глаза, — и не узнало себя

Раннее утро пропитано хрупкой тишиной. Джон стоит к зеркалу спиной, следит глазами за другим, маленьким, в руках, почти с упоением читая надпись. Под глазами тёмные, уже более явные, тени от бессонницы. Его поза была странно сосредоточенной, почти благоговейной. Собственные пальцы не дотягиваются до кровавых струпьев, но Джон чувствует их кожей и не только.

Он чувствует истину всей плотью.

«HIC EST OCULUS ANIMAE MEAE»

Харрис одними губами произнёс фразу. Правая рука вздрогнула и краем глаза он заметил в щели между дверью и стеной испуганный силуэт сестры. — Саша?.. — спокойным тоном отозвался Джон. Он окончательно опустил зеркало, а затем отложил. Она замерла в холодном ужасе, явно заметив эту надпись. Саша с трудом сглотнула липкий ком и приоткрыла дверь. — Джон… что это было?.. — в недоумении, со спазмом в горле спросила она. — Что случилось? Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула его губы — не радостная, а просветлённая. Отрешённая. Такая страшная на фоне происходящего. — Случилось?.. — завороженно, тихо повторил Харрис, приблизившись к сестре. Он глядел в её глаза, но в то же время взгляд проходил насквозь. — То, что должно было случиться. Джон гордится надписью на спине. Он находил это чем-то прекрасным в своей завершённости. Его спокойствие было ледяной водой, выплеснутой Саше на лицо. Она всё ещё не может поверить своим глазам и отшатнулась от него на шаг, заглушая рыдание ладонями. Джон прибрал её в объятия, слегка огладив по волосам. Он не стал говорить про то, что истина настигнет и её — не достойна. Между ними образовалась тревожная пропасть. Рядом с Сашей некто с жутким спокойствием, смотрящий на мир чужими глазами. Он был здесь, плотью и кровью, но Джона… Того Джона, кто смеялся с ней над настолками, кто переживал, кто защищал ее – больше не было. Осталось только это спокойное, непонимающее существо с оком души на спине. Саша захотела его обнять в ответ, но не смогла полноценно этого сделать. Она не хотела касаться надписи. Боялась заразиться.

…

Коридор кажется жутко длинным, раздражающим. В руках — металлический поднос с едой. Надпись на спине царапается о ткань одежды, но эта боль приятная. Такая, от которой не хочется отстраняться, а самому вцепиться в эти ощущения и никогда не отпускать. Эбардо не видно в камере. Джон прошёл на пару шагов дальше — тот стоит у раковины. Он заметил в руках мужчины клинковую бритву, но зеркала нет — он бреется вслепую. Всегда так делал — вряд ли до поломки он хоть когда-нибудь срывал простынь с зеркала. — Доброе утро, Доктор, — почти весело отозвался Эбардо, не отвлекаясь от своего дела. Харрис прошёл за черту, поставил поднос у решётки и сел рядом, на пол, в ожидании. Эбардо промыл лезвие бритвы под струёй воды, сложил инструмент и положил на край раковины. Он медленно приблизился к решётке и присел перед ней на манер Доктора. — Попробуйте, — отозвался он, глядя в глаза. — Боитесь, что еда может быть отравлена? — поинтересовался Джон. — Если бы они хотели Вас убить таким образом, то давно сделали это. — Я знаю, что еда не отравлена, — сказал Эбардо. — Просто хочу, чтобы Вы испробовали тоже. Конечно, это не такие изыски, как за пределами этого склепа, но всё же… Джон прибирает к рукам старый столовый прибор, цепляет кусочек пресной еды и отправляет в рот. Эбардо смотрел на него. У Харриса поза расслаблена, но взгляд пусто расфокусирован, словно он пытается прислушаться ко внутренним ощущениям. Эбардо прибрал себе тарелку, но разговор не начинал, пока не насладился моментом. — О чём задумались, Доктор? — спокойно, размеренно спросил Эбардо в нагрянувшей тишине. — Сколько их было?.. — отозвался Харрис, глядя на точку на решётке. Он какое-то время молчал. — Сессий… — О, дорогой Доктор… Вы задаёте те вопросы, на которые сами должны знать ответ, — он растянул губы в едва уловимой полуулыбке. — Разве Ваш дневник не может рассказать Вам? Джон коснулся правого виска, медленно проводя по нему пальцами. — Дневник… Он весь в пробелах и неясных записях. Страницы есть, но строки… расплывчатые, странные. Или их нет. Больше половины — пустота… — Харрис поднял взгляд на Эбардо. И это не тревога, а скорее научный интерес, смешанный с детским любопытством. — Вы помните. Эбардо наклонился к решётке ближе, берясь ладонями за прутья. — Помню каждую секунду, — прошептал он. Тон голоса такой мягкий, интимный, как при доверительной исповеди. — Помню каждый вдох, каждую дрогнувшую ресничку, когда… Истина осторожно касалась Вас. — Повисла некоторая пауза. — Вы так восприимчивы. Вы ничего не пропустили, нет… Вы приняли её в себя. Однако Ваше прежнее «я» сильно сопротивлялось процессу, оно не хотело принимать должное. Боялось. Для Джона это объяснение оказалось вполне логичным. Он взглянул на свои руки. — Истина… — повторил он. — Она острая… Как именно она происходила? — спросил Харрис, вернув взгляд на собеседника. — По-разному, Любимый, — заметнее улыбнулся Эбардо. В его взгляде вспыхнул мрачный восторг. — Иногда тяжёлыми словами, словно свинец, падающий в тишину камеры и оставляющий в Вашей реальности вмятину… трещинку; а иногда — тишиной. А ещё прикосновениями. И сессия, и дар, и акт единения — Вы так открыты. Вы были готовы принять часть меня. Буквально. И приняли её, — к концу своей речи голос Эбардо снизился до шёпота, полным мрачной нежности. — Меня. Джон ощутил тянущую, томную боль от дополнительного фантомного ребра слева. Кажется, он даже ощутил его ладонью. На его лице совершенно нет страха, лишь глубокая, усталая задумчивость и облегчение. — Пробелы в дневнике — не отсутствие записей, а растворение старой оболочки. Того, что мешало прорасти новой Истине в Вас. — Так происходит со всеми? — поинтересовался Харрис. — Нет, Вы, дорогой Доктор, особенный. Вы достойны этого. В воздухе повисла короткая тишина. И за это время Эбардо внимательно изучал лицо Джона, выискивая изменения. Взгляд становился пронзительным, почти физически ощутимым. — А теперь… — не повышая тон, начал Эбардо. — Скажите мне, Доктор… Ваша «достойность» идёт рука об руку с другим чувством? — Он снова делает паузу, давая словам впитаться в чужую голову глубже. — Вы влюблены в меня, Доктор? В того, кто открывает Истину; кто перестраивает Ваши кости? Джон почти вздрогнул от этих вопросов. Взгляд изменился на более растерянный. Он увёл глаза в сторону в панически-стыдливом жесте. Искусанные губы сжались в тонкую полосочку. Внутри — хаос. Будто кто-то одним неосторожным движением повалил всю шаткую конструкцию спичечной башенки. Воспоминания о леденящем прикосновении пальцев к мозгу смешиваются с жаром стыдливого возбуждения в кошмарах. Это не может быть тем, чем кажется. Контрперенос? Манипуляция? Джон пытается срочно рассортировать чувства, навесить на себя ярлыки – зависимость, Стокгольмский синдром, чрезмерная эмпатия – но они все рассыпаются, словно песок. В его глазах читается мучительная попытка понять остатки самого себя и полная невозможность этого. Эбардо это слегка забавит. Он наблюдает за мучениями собеседника с холодным, почти научным интересом, смешанным с садистическим удовольствием. — Я… предполагаю, что это патологическая привязка. Или… — Джону не находилось, что ответить. Не соврать, но и прояснить самому себе. Видя, что Доктор не в состоянии ответить, мужчина милостиво меняет тактику: — Тш-ш. Не терзайте себя. Слова очень ненадёжные свидетели. Они лгут, путаются… прячутся. Однако то, что не может наврать — сны. Они — оголённое сознание. Что Вы видели, Доктор? Очередной вопрос, выбивающий из колеи. — Почему Вы спрашиваете о снах? — Это двери. — Вы знали… — с ноткой ошеломляющего ужаса произнёс Харрис, взглянув на пациента. Пациента ли? — Отчасти. Тон голоса Эбардо звучал как приказ к прежнему вопросу. Джон ненадолго замолчал, снова — фантомно — ощущая ледяные пальцы в себе. Вспоминает хлюпающие звуки, слова Эбардо; как в горле оказался жук-олень, что потом с интересом восседал на окровавленных ладонях. Вопрос о снах бьёт в самую больную точку — в ту, где тело и разум предавали его самым постыдным образом. Он желает прямо сейчас провалиться под землю, лишь бы не отвечать на эти вопросы. Стыд накатывает новой, жгучей волной. Она омывает и заставляет захлёбываться. Джон не в состоянии вернуть взгляд, прекрасно зная, что на него смотрит пара манящих, зелёных глаз. — Если… если Вы знаете, то зачем спрашивать? — Я хочу, чтобы Вы это сказали вслух. Чтобы Истина закрепилась не только в Вашем спинном мозге, но и на языке. Что Вы видели? — Я Видел... Вас. Всегда. Ваши... пальцы. В моей голове, — Харрис делает короткую паузу, выдыхая из себя клочки стыда, что осели в лёгких. — Холодные. Длинные. Они искали что-то. Было больно, но… — он зажмурился до цветных звёзд в кромешной темноте и стал признаваться во всём дальше: — ...не только. Было страшно и... хорошо. Когда Вы разрезали... меня. Вскрывали. Я... — он вновь запнулся, но лишь для того, чтобы собраться с силами. — ...я кончал. От боли, от Ваших прикосновений внутри меня. От звуков. Я был грязным. Мерзким. Возбужденным. И... благодарным. За боль. За... Истину. Джон замолк, опустив голову. Он только что вывернул наизнанку всё самое постыдное, что в нём было. Он чувствует себя обнажённым и осквернённым, но вместе с тем... странно опустошенным. Однако от этого ощущения стало намного легче. Эбардо выглядел благоговейно удовлетворённым этим ответом. Джон не просто признал – он только что проговорил свои самые тёмные, интимные переживания, связывая их воедино. — Вот видите, — голос мужчины прозвучал мягко, почти ласково. — Говорить правду не так страшно, как кажется. Особенно эту правду. Это и есть чистейшая форма любви, Доктор. Любви к Истине. Ко мне. Вы не грязный, ни в коем случае. Ваши сны... были первыми ростками метаморфозы. Теперь они — расцвели. Эбардо наблюдает за ним, как скульптор за почти готовым изваянием — осталось лишь пару штрихов. Джон сидит перед ним строго недвижимо, всё ещё поглощённый стыдным опустошением. — Доктор, — обратился мужчина. — Любовь требует подтверждения. Не словесного — оно быстро рассыпется в прахе; и не телесного контакта — быстро растает. Джон решился поднять голову. Эбардо медленно поднял руку и указательным пальцем очертил свою грудную клетку, чуточку левее. — Она требует акта. Печати, но не на пергаменте, а на плоти самой реальности. В глазах Харриса мелькнула тень тревоги, быстро подавляемая фаталистическим принятием. Он зацикленно смотрел на палец Эбардо, указывающий на то место, где бьётся сердце. Джон не успел подпустить мысль, что речь о нём. — Не Ваше, Любимый Доктор, — шершавый голос мужчины лился нежностью с его уст. — Хотя… оно уже частично моё, не так ли? — он коротко улыбнулся и перевёл указание пальца на Джона, но всё ещё в пределах решётки. — Однако… Наша метаморфоза требует внешнего знака. Самого горячего, пылкого, преданного. Того, кто верит, кто слепо верит Вам. — Палец мужчины всё ещё указывает на невидимую точку в пространстве, повиснув прицелом. — Горячее. Живое. Это будет нашим… брачным договором. Доказательством Вашей верности Истине... и мне. Никаких границ. Только мы. Харрис понял. И это понимание не вызывает протеста. Оно вызывает... холод. Холодную, бездонную пустоту там, где раньше была дружба, ответственность, тепло. Теперь он этого не чувствует. Взгляд вновь упёрся в одну слепую точку. Эбардо поднялся с места, но Джон проигнорировал это действие и очнулся лишь тогда, когда ему протянулась ладонь мужчины, где лежала сложенная бритва. — Возьмите, Доктор, — прошептал он. — Вы знаете, что нужно делать. Да. Он знает. Он сделает. Поэтому он прибрал к рукам инструмент и поднялся на ноги. Эбардо, не собираясь вставать, расплылся в сумрачной улыбке торжествования и нежности.

***

— Я приказал персоналу не вмешиваться, если произойдёт что-то чрезвычайное… — серьёзно, грузно произнёс Кэлхун. — Пока он в этом состоянии, лучше его не трогать, иначе… Он замер, глядя вперёд себя, а слова провалились в глотку, так и не соскользнув с языка. По асфальту начал накрапывать дождь, разбиваясь о лобовое стекло. В салоне гробовая тишина, за исключением шума мотора. Кэлхун судорожно просматривает бумаги, сортирует. Управление по психиатрической безопасности — отчаянный рывок надежды… — У нас… нет томограммы, — тихо отозвался он. — Это в принципе всё бесполезно, Ровоам, — в тон сказал Чолмондри. — Даже если они станут рассматривать документы… Протоколы перевода, освидетельствование… Бумаги. На это всё уйдут месяцы, — прошипел мужчина. — А у нас… сутки. Если не часы, Ровоам. Он не даст нам времени. Кэлхун отложил бумаги. Он понимал, что уже поздно метаться, но всё же придерживался суждения «лучше поздно, чем никогда». Они опоздают. Уже опоздали. — И… Что ты предлагаешь? — возмущённо отозвался врач. — Развернуться, поехать домой, как ни в чём не бывало? Они там… как сиамские близнецы, разделяют один больной разум на двоих. Дождь усилился — они в часе езды от нужной точки на карте. Капли стучат по стеклу усерднее, дорога мокрая. Чолмондри, сжимая руль до побеления костяшек, мельком взглянул на врача. — Харрис уже не человек. Он — продолжение, — прошептал главврач. — Его инструмент. Перевести Эбардо, значит — перевести его тень. Они чувствуют друг друга, как мы чувствуем голод и жажду. Они связаны на уровне, который наша психиатрия даже не начала картографировать; о которой мы даже не подозреваем. — И что это значит? Мы сдаёмся? — Я предлагаю действовать в рамках системы, которая у нас есть. — Вы думаете, он остановится? — внезапно подала голос Саша. Она сидела на заднем сидении и прекрасно слышала разговор врачей, как бы они ни пытались говорить тише. Её пальцы судорожно впиваются в дневник с кожаным переплётом. Кэлхун уже изучил записи Харриса и отдал ей обратно на сохранение. Глаза девушки наполнены слезами, но плакать она себе не позволяет — проблему это не решит. — Почему… — голос Саши хриплый, тихий. — Этого пациента нельзя было убить? Заморить голодом или… ввести что-то во сне?.. Шум мотора и дождя внезапно стали оглушительно громкими в наступившем молчании. На мгновение машину повело по мокрой дороге, но Чолмондри быстро взял себя в руки. Кэлхун медленно, словно против воли, обернулся назад. Его очки съехали с переносицы, а на лице отразился шок. Видимо, он не ожидал такого прямого вопроса. Можно было заметить, как у него напряжена челюсть. Пауза тянется мучительно долго. Дневник жжёт колени, но Саша не выпустит его из рук. Наверное, она и сама не верит в то, что сказала. — Потому что это… неэтично, Саша, — наконец, ответил Кэлхун. — Мы врачи, а не палачи. Даже для… такого монстра. Слова повисли в воздухе, как жалкая отмазка перед лицом апокалиптического ужаса. «Неэтично». После всего того, что случилось с Джоном, после всех тех смертей, что врачи упоминали между собой. Десять, пять, два и снова два — семнадцать человек за два года погибло из-за Эбардо. При первых видимых симптомах — уже поздно рыпаться. Такова метаморфоза. — Убить? — подал голос Чолмондри. — Ты правда думаешь, мы не пробовали изолировать угрозу? Его переводили шесть раз за всё время заключения! Из Блэкстоуна после того, как двое надзирателей повесились в его блоке в одну ночь. Из Бостона после эпидемии самоубийств среди пациентов его сектора – семь человек за месяц, — он на некоторое время замолчал и обречённо продолжил: — Харроу был последним вариантом! Глухая дыра, где он может развлекаться только с теми, кто добровольно идёт на работу! Где нет никого, кроме таких же отбросов системы, как мы! — Чолмондри вновь замолчал, сжав губы. Руль — спасательный круг. Дождь стучит всё сильнее. Мужчина продолжил сквозь стиснутые зубы: — Убить его? А что потом? Расследование. Скандал. Признание, что мы десятилетиями держали в клетке не человека, а... это? Что система позволила ему убивать? Что мы бессильны? Нет. Проще запихнуть его подальше. Пусть тихо убивает таких же маргиналов системы в забытом богом Харроу. Это… меньшее зло. Кэлхун мрачно поблек. Он знает, что Чолмондри прав в своей циничной логике системы, хоть она несовершенна. Саша смотрит пусто, но с леденящим пониманием: врачи давно знали, что Эбардо — чудовище и выбрали тактику сокрытия, перекладывания проблемы, принесения в жертву «добровольцев» и «маргиналов» ради видимости контроля и спокойствия «налаженной» системы. — Персонал... текучий. Люди увольняются. Срываются. Иногда... исчезают, — подал голос Кэлхун. Уставший, глухой. — Официально — депрессия, невыносимые условия, побег. Никто не копает глубоко. Никому не нужно. Все местные знают, что происходит в лечебнице. Харроу — его могила и его королевство. И мы – его смотрители. Убить его... — Ровоам горько усмехнулся, глядя в стекло сбоку. — ...Это не просто неэтично. Это признание нашего тотального провала. И конец карьеры. А может, и большего. Он... он умеет мстить даже из-за решётки. Те, кто слишком настойчиво предлагал радикальные решения в прошлом... не доехали до управления. Страх за себя сменяется омерзением и леденящим осознанием: они в ловушке. Все они. Этика – просто ширма для трусости и системного цинизма. Убийство Эбардо – не аморально. Оно невозможно в рамках системы, которая уже давно прогнила изнутри. Его голос звучит ударом по могильной плите их профессионализму. — Как удобно… — шёпотом, с презрением, отозвалась Саша и уставилась в дневник на своих коленях. Машина мчится дальше, в непроглядную темноту, увозя их от одного кошмара — прямиком к бюрократической трясине, которая не спасет ни Харроу, ни Джона, ни их самих. Отчаянное бессилие поселилось рядом и стало четвёртым пассажиром на заднем сиденье.

***

Джон понял — дома никого. Он обходил все места, где могла бы быть Саша. Все шкафы, подвал, чердак, кладовка под лестницей — никого. На заднем дворе тоже. На звонки не отвечает. Тучи сгустились на небе, поднялся ветер, а в воздухе царит свежесть — скоро будет дождь. В собстенной комнате он обнаружил отсутствие дневника — это неважно. Теперь неважно — там были записи несовершенного, противящегося Истине человека. Халат, рубашка, брюки, галстук — всё это порок старой оболочки. В той, что развивалось нечто, но теперь — не нужна. Впрочем, у Джона есть и другой вариант. Он сел в машину и уложил руки на руль. Инструмент в кармане давал о себе знать жгучим холодом. И этот холод сливается с мыслями.

…

— Да уж, я не ожидал… твоего визита, — неловко усмехнулся Лололошка. — Прости, что без предупреждения… — почти монотонно отозвался Харрис, проходя в комнату. — Но ты очень вовремя! — попытался он повеселеть. «Попытался» — потому что знает об этом. О том, что у его друга глубоко нацарапано на спине. Они говорили об этом с Сашей. — Там чайник как раз закипел… Сейчас вернусь. Ло, всё ещё хромая, выскочил из комнаты, заметив, как дрожат руки. Джон остался. Комната, как всегда, в полумраке. На серо-голубых стенах развешаны постеры и плакаты любимых кино, групп, цветные бумажки с важными надписями и рисунками. В углу справа, как всегда, находятся полки с дисками и кассетами. А перед диванчиком — два телевизора, один неработающий, старый; на другом остановлена запись. Кадры знакомые. Рука Харриса потянулась к кнопке и воспроизведение продолжилось. Та самая запись, у часовни, когда они были детьми. Джону почему-то вспомнилась собака Лололошки. Он боялся их, но когда Джон принёс ему щеночка золотистого ретривера — Ло так привязался к нему, что долго не мог смириться с его смертью. Джон помнит, как часто они гуляли; как Лололошка постоянно зарабатывал себе новые раны, что оставались белыми пятнами на коже. Когда Ло достался этот кинопрокат от дяди в наследство, первое, что они сделали — выбрались на крышу через окно. Это было их местом, где они делились переживаниями и планами на будущее, разговаривали по душам, жаловались друг другу на несправедливость жизни, на школу и оценки. Лололошка любил сочинять небылицы на ходу и фантазировать о том, что хочет стать великим режиссёром, только вот его выперли из колледжа за неуспеваемость — его домашние задания не всегда соответствовали требованиям. Он был хорошим другом. Для прошлого Джона — того, кому была важна эта низменность. Мальчики на экране подбираются к часовне. Из колонок комнаты сверху послышалась знакомая, любимая песня Харриса. И меньше, чем через минуту, в комнате оказался Ло, в его руках по чашке ароматного, горячего напитка. Он натянул улыбку на лицо и прошёл дальше, оставляя чашки на напольной полке, около неработающего телевизора. А затем услышал оглушающий щелчок. Всё вокруг внезапно замерло, а сердце пропустило удар; всё внимание сфокусировалось на этом звуке — так закрывается дверь в эту комнату. Он ненадолго замер, рефлекторно чуя неладное. Лололошка медленно, с ужасом, обернулся — на диване Джона не было. Он стоял у двери, а в правой руке опасно распахнулась клинковая бритва. На лице полное бесстрастие. За стёклами очков не видно глаз — на них отражается запись с телевизора. — Эй, Чумовой, ты меня пугаешь, — нервно слетело с уст Ло. Харрис стал медленно подходить ближе, а на лице друга отразился непомерный испуг — он стал отходить назад в такт чужим шагам. Вот. Вот, о чём говорила Саша. — Слушай, ты что творишь, а? Лололошка стал судорожно искать хоть что-то, чем он мог защититься, но даже облить кипятком уже не получится — даже если он рванёт за чашкой, то окажется к потенциальному убийце слишком близко. Как бы то банально и клишировано ни звучало, но он даже и подумать не мог, что у его Смерти будет такое знакомое лицо. Глаза стало щипать от страха и неизбежности происшествия. — Знаешь, Джон… Если это шутка, то это совсем… Совсем… Несмешно. Прекрати! Ло схватился за полку, в надежде опрокинуть, но Джон оказался в разы быстрее — руки даже не дотянулись до полки. Бритва вспахнула горло ровно, как строка в дневнике. Кровь брызнула нескончаемым фонтаном по стенам, потолку. Предсмертных хрипов практически не было — он умер моментально. Кровь легла на яркие постеры, замазала экраны телевизоров, залила Джона с головы до пят, потому что он не собирался отходить. Запах свежей крови такой приятный и манящий. За пределами комнаты глухо послышались строчки:

«You're so fuckin' special

I wish I was special…»

«But I'm a creep, I'm a weirdo,

What the hell am I doing here?»

— Ты всегда хотел снять фильм, — прошептал Харрис спустя несколько минут бездействия. Он не чувствует ничего, помимо холодного удовлетворения. — Надеюсь, ты успел записать в своей памяти этот момент. Он самый красочный в твоей жизни. На языке чувствуется вкус крови, что залила лицо. Под ногами лежит безвольное тело со вскрытой глоткой. Тело ещё живое, но глаза Ло наполнены страхом. Джон присел над ним, аккуратно закрыл веки. Он разрезал белое худи, надавливая на грудную клетку обеими ладонями. Корка надписи на спине, видимо, потрескалась — тянущая, но приятная боль пронизывала тело, как напоминание ради чего он здесь. Урок анатомии: разрез поперёк, левее. Грудная клетка не поддавалась, пришлось давить коленом, пока горячая кровь хлестала из раны обжигающим океаном — своеобразная плата за предательство. Взяв корпус бритвы обеими руками, Харрис ввёл лезвие под углом в межрёберье — упругие мышцы ещё сопротивлялись. Под приложенной силой послышался мокрый хруст — так дробятся рёбра. Джон сунул руку в горячее, скользкое нутро, нащупывая… лёгкое. Не то. Можно было заметить нечто упругое, слабо пульсирующее. Оно билось под пальцами так отчаянно, передавая остатки панической вибрации. Со стороны была слышна заевшая плёнка:

«Прекрати, Джон! Это несмешно!..»

«Несмешно-несмешно-несмешно..!»

Как иронично — эта плёнка вновь сломалась, пусть Ло так усердно её чинил. Впрочем, сейчас это неважно. Джон не хирург. Далеко не хирург. И никогда не хотел им стать — не знал, как аккуратно перерезать аорту, лёгочную артерию. Он просто впился ножом в основание слабо трепещущего комка мышц, рванул. Порвал переплетение упругих трубок-сосудов. Кровь хлынула в рану горячим потоком, заливая руку Харриса по локоть. Сердце в его руке дёрнулось в последней конвульсии, ещё раз судорожно сжалось, обдав пальцы последним обжигающим потоком, и замерло. Навсегда. Джон аккуратно достал сердце. Мокрый, тёмно-красный комок мышцы. Джон держал его на ладони, чувствуя остаточную тяжесть, липкость, странную податливость плоти. Это не было похоже на картинку из учебника. Это было сырое, первобытное, ужасающе-реальное — чужая жизнь, оборванная его неумелыми руками. И на дне раны, в развороченной грудной клетке, тускло белели обломки ребра и кроваво-розовая мякоть легкого. Тяжёлое дыхание Джона и звук капель крови, падающих с его руки на пол — весь фокус внимания.

…

— Надо же, Доктор, — улыбнулся Эбардо, стоило тому зайти в камеру. — Вы превзошли все мои ожидания. Мужчина так и сидел на полу, словно покорно ждал. Только он поднял голову, наблюдая за силуэтом. Джон, полностью в засохшей крови, решился подойти ближе. Он присел на колени, протягивая Эбардо ещё тёплое сердце. Мужчина взял его руки в свои ладони, но протянул одну к лицу Харриса, стаскивая очки. — Я хочу видеть Ваши прекрасные глаза… — Я… наверное, не совсем аккуратно вырезал… — признал Джон. — Это хорошая работа, Доктор, — произнёс Эбардо почти обожающе, потом голос опустился до пробирающего, интимного шёпота: — Мне всё нравится. Харрис взглянул на их ладони и брачный договор в них. Тонкая нить эйфории, протянутая от груди к животу Джона под взглядом Эбардо, стянулась в тугой, сладостно-жгучий узел голода. Не тела — души, жаждущей завершения. — Не стесняйтесь. Первый укус — заслуженно Ваш, — произнёс мужчина шелковистым голосом. Джон придвинулся ближе к решётке. Приблизившись к своим ладоням и подтянув их ближе к себе, он заметил, что Эбардо не отпускает. Он наблюдает. Наблюдает за исполнением договора. Это не пустые, формальные бумажки, это — настоящий акт доверия. Ритуальная торжественность. Предвкушение. Наклонившись, Харрис ощутил запах, который приелся, — железные нотки и сладковатая горечь жизни. Язык коснулся мяса, слизывая остаток крови на поверхности, а потом впился зубами — аккуратно, пробуя. Волокна разорвались с тихим хрустом. На язык попала вязкая кровь. Это… не отвратительно. Откровенно. Как будто он впервые вкусил саму плоть мира, без прикрас и лжи, и ощутил полноту Истины каждой клеточкой тела. Кровь осталась на губах, кончике носа и медленно стекала по подбородку, смешиваясь с засохшей. Это — окончательно и бесповоротно. Смерть Джона Дейви Харриса. Рождение чего-то иного. Эбардо наблюдал за этим, словно затаив дыхание. В его глазах прослеживался мрачный восторг, бесконечная любовью к своему творению, совершающему последний шаг к... бездне. Он видел, как последняя тень человечности смывается с лица Джона. — Mens vasa replebo veritate…— мелодично прошептал Эбардо, его голос едва дрожал от глубокого, хищного наслаждения. — И Вы наполнились, Доктор. Через плоть. Через кровь. Затем Эбардо наклонился к их сплетенным рукам, ближе к месту укуса, медленно облизывая. Он отделил зубами плоть, смакуя свой кусочек. Мужчина, не сводя взгляд, протянул ладонь к Джону, смазывая большим пальцем кровь на его подбородке, слизывая это со своей кожи. Они продолжали есть в абсолютном молчании, только звуки разрываемой плоти, тихого глотания, тяжелого дыхания. Каждый укус Джона был утверждением его новой сути, каждый укус Эбардо — поклонением своему творению и наслаждением его полной, безоговорочной покорностью. Кровь смешивалась на их руках, на губах, сращивая их в единый духовный организм. Воздух был насыщен сладковато-металлическим запахом смерти и союза. Сердце — символ слепой человеческой преданности — исчезало, становясь плотью их бесконечной, чудовищной любви. Метаморфоза завершена. Джон Дейви Харрис больше не существовал — осталось только то, что раскрыло глаза. — Будьте добры… Инструмент всё ещё у Вас? — с хищно-приторной улыбкой спросил Эбардо, выпуская чужие ладони из своих. — Да… — шёпотом ответил Харрис, доставая из кармана сложенную бритву. Он передал оружие в руки мужчины. Тот коротким, ловким движением раскрыл лезвие. — Дайте Вашу руку, пожалуйста, — попросил он. Харрис безоговорочно и покорно протянул ему руку сквозь решётку. Мужчина сделал неглубокий надрез на коже с холодной, расчётливой точностью, не вредя сосудам. Он отпустил чужую руку. Из раны сочилась кровь, огибая плоть с кожей и капая на пол. Эбардо проделал тоже самое со своей рукой, но уже более хаотично и неаккуратно — наотмашь, однако рана оказалась более обширной. Плоть расслоилась, а кровь хлынула рекой. Вздрагивающей рукой мужчина взялся за чужую, крепко держа за локоть. — Что Вы делаете? В голову стрельнула боль, но Эбардо продолжал улыбаться, но в его глазах плескалась какая-то больная, воспалённая нежность. В глазах темнело, но он не отводил взгляда и держался в сознании. — Я так прощаюсь с Любимым. Я оставляю Вам свою кровь, чтобы Вы чувствовали моё присутствие всегда, — прошептал Эбардо. Джон хотел его удержать, спасти, сделать хоть что-то, видя как его жизненные силы постепенно угасают. Хватка Эбардо значительно слабела с каждой минутой и, когда его жизнь оказалась близка к завершению, тело обессиленно свалилось на пол. Харрис вцепился взглядом в инструмент и долго думать не стал — схватил, решительно делая свой надрез глубже. Зачем ещё и ещё. Тёплая кровь плеснула с новой силой. Джон чувствовал накатывающую слабость в теле. Он лёг рядом с Эбардо, на уровне его глаз. Жаль, что их всё ещё разделяет холодная решётка. — Вы… Хотите умереть со мной? — тусклым шёпотом проговорил Эбардо. — Зачем? — Своей смертью Вы забираете у меня всё, что дали. Без Вас я просто пустая оболочка, не более. Эбардо слабо улыбнулся. В этой улыбке промелькнуло что-то действительно изнеженное, чувственное. — Спасибо Вам, Джон.

«Кровь чище любви. Красота в Истине».

Эпилог

От: Старший следователь, Отдел тяжких преступлений. Тема: Рапорт об обнаружении тел и обстоятельствах происшествия в Психиатрической Лечебнице специального назначения «Харроу», камера 0-48. 1. Обстоятельства обнаружения: Тела двух мужчин обнаружены 7:35 сотрудником лечебницы во время утреннего обхода. Камера 0-48 находилась запертой изнутри. Прибывшая следственно-оперативная группа вскрыла камеру в 10:40. На момент вскрытия признаки жизни у обнаруженных отсутствовали. 2. Описание места происшествия: Камера 0-48: Нестандартная изоляционная камера, разделенная металлической решеткой на две секции (Сектор А – заключённый, Сектор Б – для сессий/посещений). Сектор А (за решёткой): На бетонном полу обнаружено тело мужчины №1 Эбардо М.М, 44 года, заключённый. Выписку о диагнозах см.стр.7. Тело лежит на спине. Рана на правой руке. Единичный глубокий резаный разрез длиной ≈12 см, в глубину ≈4 см. Предполагаемое орудие – клинковая бритва, обнаруженная на полу сектора Б. Значительная кровопотеря. На теле следов иной насильственной борьбы не обнаружено. Сектор Б (перед решёткой): Обнаружено тело мужчины №2 (Харрис Дж. Д., 28 лет, бывший сотрудник лечебницы, отстранённый, под наблюдением психиатра). Тело расположено вплотную к решетке, лицом к Сектору А. Правая рука просунута между прутьев решетки на ≈20 см. На правом предплечье и запястье – множественные глубокие резаные раны (ориентировочно самоповреждение), некоторые доходят до кости. Кровопотеря значительная. На полу Сектора Б – лужи и брызги засохшей крови, траектория указывает на истечение из ран правой руки. На лице и одежде – брызги и потёки крови, не совпадающей по группе с его собственной. (предположительно кровь мужчины №1). 3. Предварительные выводы: Смерти обоих мужчин расцениваются как самоубийство, возможно совместный суицидальный сценарий. Отсутствуют следы борьбы. Поза тела мужчины №2 указывает на сознательное приближение к решётке в момент смерти, что свидетельствует о глубокой психологической связи. Руки обоих пострадавших соприкасались, как акт свершения их плана. Кэлхун читал рапорт. Не до конца. Несколько раз. Ему было интересно, какие выводы из этой истории сделали полицейские. От стресса вокруг и в себе он ещё не избавился. Ровоам всё не мог поверить в то, что это действительно произошло. С одной стороны ему тяжело, невыносимо тяжело, а с другой — будто гора с плеч. Эбардо больше нет, пусть ценой великих потерь. Остальные заботы жизни уже не кажутся такими великими. У могильной плиты находилась девушка в чёрном — не была на похоронах и смогла прийти сюда только спустя месяц. Долгий месяц слёз, мучений и истерик. Саша молчала. На камне было выгравировано:

Здесь покоится выдающийся Доктор Джон Дейви Харрис

Вечная память

Вечная память — он принёс себя в жертву и избавил мир от чудовища. Это не та цена, которую Ровоам готов бы был заплатить. Может быть… Если бы кветиапин был настоящим, что-то изменилось бы? Нет, Чолмондри был прав — их связь была слишком глубокой. Ей нет названия и вряд ли в ближайшие времена появится. Однако Кэлхун будет чувствовать вину до конца своей жизни. — Я слышала, что доктор Чолмондри уволился… Теперь Вы за него? — спросила Саша. — Что-то вроде того, — быстро произнёс Кэлхун. Он чувствовал перед ней безграничную вину. Это событие оставило ей неизгладимый след. Эту вечную боль и скорбь ничем не залатать. — Мне снилась могила Джона незадолго до его смерти, — тихо рассказала она. — Знаете, я… Понимаю, что Вы не виноваты; что Вы тоже многое пережили и потеряли, но я не могу не ненавидеть и не винить Вас, — дрожащим голосом отозвалась она. — Я понимаю. Я не ищу твоего прощения или поблажки. Ты можешь меня ненавидеть, но я… всегда буду рад тебе помочь. Всё вокруг замолчало.