Первый снег

С момента возвращения из будущего прошло не так уж и много времени. Что-то около двух лет, что является не таким уж и большим сроком в рамках человеческой жизни. Однако, за это время жизнь двух друзей успела перевернуться с ног на голову, в особенности жизнь писателя. Зачем жить, когда знаешь, что всё, что ты делаешь, бессмысленно, ведь тебя не станет в ближайшем будущем? Да это и не важно, ведь после услышанного нормально жить и не выходит. Эванс никогда не задумывался о скоротечности жизни, с радостью проживая каждый новый день, принимая всё, что проходило с ним и приятелем, как и все люди строя планы на будущее, мечты и цели. Но всё это было разбито вдребезги всего лишь парой слов проклятого Болтона: "Там, в будущем... Тебя, к сожалению, нет, Джон". В одно мгновение всё существо шатена просто растоптали. Разбили, раскрошили в труху, рассыпали пеплом. Эти слова стали причиной резкого пробуждения среди ночи, самым страшным кошмаром, началом паранойи. При одном лишь воспоминания того момента руки пробивала несдержимая дрожь, дар речи отбивало, а в голове роем надоедливых москитов начинали "жужжать" всё более жуткие и печальные идеи. Теперь это нельзя назвать жизнью. Жалкое существование в ожидании переломного момента.

***

Горький дым, обжигая лёгкие, покидает ротовую полость, устремляясь вверх, в серое зимнее небо. Подперев голову ладонью, Джон сидит на холодном бетонном крыльце, выкуривая очередную сигарету. Шестую, или седьмую, или же восьмую... Впрочем, парень давно прекратил их считать. После того, как бычок дотлевал до фильтра, обжигая длинные пальцы, он незамедлительно тушил его о поверхность ступеней и отбрасывал куда-то в грязную лужу сбоку от крыльца. Вот и сейчас писатель задумался, рассматривая очертания туч, заволочивших небо серой пеленой, не оставляя ни единого намека на лучик солнца. Это и неудивительно. Зима всегда считалась холодным временем года, так что Эванс привык к пасмурной погоде. Правда, сейчас она что-то опаздывала. Уже середина декабря, приближаются так долго ожидаемые многими жителями страны праздники, а снег, кажется, и не собирается усыпать грязные, сырые и мрачные улицы, создавая иллюзию чистоты. Резкая боль заставляет придти в себя и дрогнуть. Дрожащие руки выпускают догорающий бычок, а кудрявый вздыхает и тянется к пачке, лежавшей на его коленях. Не нащупав там ничего, кроме пустой картонки, Джон опускает взгляд вниз в надежде, что где-то на дне завалялась хотя бы ещё одна сигарета, но нет, коробочка абсолютно пуста. Испустив протяжный, тяжёлый вздох, Эванс обнимает колени руками и укладывает на них голову, закрывая усталые глаза, под которыми темными пятнами легли мешки. На морозе он просидел уже, кажется, полчаса, и окочанеть успели не только конечности, но и всё тело. Писатель бы уже превратился в ледышку, но тут по телу внезапно разливается такое приятное и нежное тепло, окутывая озябшего очкарика и заставляя выйти из своих мыслей. Подняв голову и повернув её назад, Джон слабо улыбается. Это Линч. Он, видимо, заждался друга в доме, и вышел проверить его, накинув тому на плечи теплую куртку. — Приятель, так не пойдет. Ты так себе всё отморозишь. Как же тогда ты будешь кадрить девушек? — пытается пошутить брюнет, что выходит откровенно плохо, но Эванс делает вид, что оценил подкол, и поднимается с холодного бетона. — Ты прав. Извини, я что-то замечтался, — протягивает шатен, сминая пачку и засовывая в карман, — Пойдём в дом. По-свойски перекинув руку через плечо Егора, парень проводит его в дом, ненадолго останавливаясь у порога, чтобы снять обувь и повесить куртку на крючок, а затем повел в спальню. Оказавшись в комнате, Джон подошёл к постели и, раскинув руки в стороны, повернувшись к ней спиной, упал на мягкий матрас, закрыв глаза. Каштановые кудри "растеклись" по простыням, немного открывая лицо парня. За это время он успел сильно похудеть. Нет, пожалуй, даже истощать. Скулы стали четко выражены, стали выступать ребра, а живот, который раньше был совсем не плоским, полностью исчез, впав куда-то внутрь. Конечно, этого не было видно из-за любимого свитера, что тогда, что сейчас скрывавшего очертания фигуры Джона. Но, обнимая его, Егор не мог не заметить столь выразительных изменений. Того, как кости упираются в него, а руки смыкаются непривычно легко, словно перед ним сейчас не взрослый парень, а хрупкая девчонка.

Он всё видел. Видел осунувшееся лицо, видел отстранённое поведение, видел баночку успокоительных, то и дело невзначай мелькающую среди вещей писателя. Прекрасно понимал, что отговорки о том, что "Это просто творческий кризис. Заказчиков нет, вдохновение отсутствует, не парься", являлись дурацкой ложью, но старательно закрывал на это глаза. Ему не хотелось верить в то, что его дорогой друг, так горячо любимый им человек, в буквальном смысле чахнет у него на глазах, до последнего скрывая причину происходящего. Глядя на это, журналист и сам чувствовал себя невероятно паршиво, виня себя во всём: в том, что не может помочь, в том, что не может узнать причину, в том, что не может признаться в своих чувствах, боясь и всё выжидая удобного момента, который с невероятной скоростью ускользал от него. Сейчас, присев рядом с другом на кровать, он не мог свести с него взгляд изумрудных омутов. Эти бледные губы, к которым так хотелось прильнуть, эти каштановые кудри, по которым так и хотелось потрепать приятеля, эти впалые щеки, которые хотелось покрыть безмерным количеством поцелуев... — Слушай, Линч, — раздаётся хрипловатый голос Эванса, изменившийся, вероятно, из-за огромного количества выкуренных сигарет, — А я ведь втюрился в тебя уже спустя пару лет нашей дружбы. Забавно, правда? Раздаётся тихий смешок, и парень продолжает. — Никогда бы не подумал, что я, Джон Опасный, влюблюсь в парня. Так не какого-то, а в лучшего... Нет, даже единственного друга. Какой абсурд, — вздыхает шатен, печально улыбаясь. Егор молчит. Он не в силах понять, осознать и принять только что услышанное. То, что он пытался сказать на протяжении долгого времени, его друг говорит с такой простотой, считая это глупой шуткой... Нет, должно быть, влюбленный разум просто исказил фразы, приятель не мог такого сказать, это не в его стиле. Совершенно не в его. — Что, прости? — сглотнув, переспрашивает брюнет, надеясь теперь услышать всё правильно. — Люблю тебя, говорю, придурок, — вздыхает шатен. — Правда глупость ведь, ты даже не поверил, — тихо смеётся писатель, приподнимаясь на локтях и глядя на возлюбленного. — Нет, я... Я просто не верю, что мои чувства взаимны, — с трудом произносит зеленоглазый, взглядом словно прибивая Джона к стенке. Эти слова раздаются в голове подобно внезапному грому среди ясного неба. Эванс давно хотел сказать эти слова, услышать заветный отказ и наконец отпустить надежды, поняв, что ему не светит, а тут такая новость. Парни с минуту глупо смотрели друг на друга в тишине, а Егор забавно приоткрыл рот в удивлении. Мысленно очкарик усмехнулся, а на деле же приблизился к лицу друга (хотя, уместно ли его теперь так называть?) и осторожно, совсем невесомо, коснулся его губ своими, затягивая в нежный, красивый и первый для обоих поцелуй. Руки Эванса опускаются на талию журналиста, из-за чего рукава свитера немного задираются, открывая вид на исполосованные рваными широкими порезами и круглыми ожогами запястья. Находясь в депрессии и апатии, когда таблетки прекращали действовать, Джон частенько вредил себе, то полосуя бледную кожу поперёк вен острым лезвием, то туша о неё сигареты, но сейчас это не важно. Не важно, когда он обнимает единственную любовь всей своей жизни, наконец не скрывая истинных чувств. Не сейчас, когда тощие, бледные руки забираются под футболку брюнета, оставаясь у него на спине. Нет, в этих действиях нет ни единого намека на пошлость и иные непотребства. Лишь огромное желание изо всех сил прижать к себе того единственного, кто дорог больше жизни, и никогда больше не отпускать. Постепенно лёгкий поцелуй наполнился ещё большим количеством чувств и эмоций, и вот парни уже валятся на постель вместе, продолжая целоваться и обнимать друг друга.

***

Разговоры по душам, тёплые и крепкие объятия, наполненные нежностью и любовью. Джон никогда не думал, не мог даже и представить, что ощутит это на себе. Тем более от своего лучшего друга. Рядом с возлюбленным журналист быстро уснул, тихо посапывая и прижимаясь к костлявой груди шатена. Когда брюнет решил посетить царство Морфея, улыбка сползла с лица, а апатичное состояние вновь вернулось, причем в двукратном размере. Зачем он признался ему? С какой целью сделал это? Лучше бы и дальше молчал, тогда бы Линч не привязался к нему ещё сильнее! Теперь ему будет ещё сложнее отпустить! Морщась от гнева и злости к самому себе, парень осторожно выбрался из объятий и встал с кровати, укрыв друга(?) теплым одеялом, чтобы холодной зимней ночью он не замёрз, после чего подошёл к столу Егора и взял с него чистый лист бумаги с ручкой, а затем уселся в кресло, принявшись аккуратным, каллиграфическим почерком выводить слова. Он уже давно всё решил и спланировал. Да, он эгоист, но ничего не поделать.

***

Стоя перед зеркалом в ванной, шатен протирает очки рукавом любимого свитера, а затем надевает их обратно на кончик носа. Улыбается сам себе, внезапно удивляясь тому, насколько сильно изменились черты его лица, и что теперь он сам себя не узнает. Но в этом нет ничего страшного. Покидая комнату, Эванс идёт в коридор. Тёплые черные ботинки оказываются на ногах, а затем сероглазый роется в своей сумке, в которой лежали некоторые вещи, ведь он приехал к Линчу ненадолго погостить. Парень выпрямляется, крутя в руках любимый револьвер, начищенный до блеска. Такой же верный друг, как зажигалка для Егора, сопровождающая его практически в каждом деле. Щелчок дверного замка, и тело пробивает холод зимней ночи. Джон неспешно идёт чуть в сторону от дома, подальше от построек. Мокрая земля противно чавкает под ногами. Это раздражает. Но улыбка с лица писателя не исчезает. Остановившись в паре метров от крыльца, на дорожке к воротам соперника, он достаёт из кармана осторожно сложенный пополам лист бумаги, крепко держа его дрожащей рукой. Холодный металл мушки ствола револьвера подпирает висок. Рука крепко сжимает рукоятку. Осторожно, нерешительно, палец опускается на курок, взводя его. Барабан вращается. Палец покидает курок и перемещается на спусковой крючок. Секунда на размышления, в голове проносится короткая мысль: "Прости, Линч", и Джон нажимает. Щелчок, и пуля вылетает, пробивая череп и проходя насквозь. Улыбка застывает на бледном лице, обмякшее тело падает на холодную землю, револьвер выпадает из хватки, падая рядом с мертвым хозяином, и лишь левая рука крепко сжимает белоснежный лист, прижимая его к груди.

***

Солнечные лучи пробиваются сквозь щель между занавесок. Линч недовольно жмурит глаза и мычит, потягиваясь. Как только мысленные процессы запускаются, он осознает, что место рядом с ним пустое и холодное. Изумрудные глаза распахиваются, осматривая комнату, но она пуста. Журналист прислушивается, однако, в доме царит гробовая тишина. Тут же голову посещают страшные мысли, но брюнет старательно прогоняет их, поднимаясь с постели и идя в прихожую, решив, что, вероятно, приятель вновь курит на крыльце. Наспех сунув ноги в кроссовки, он, потирая глаза тыльной стороной ладони, выходит на улицу. На крыльце Эванса нет, но, стоит лишь поднять взгляд с холодного бетона ступень, и парень видит знакомый кремовый свитер с сине-красными полосами. Ужас пронзает тело с ног до головы, и журналист срывается с места, в мгновение ока оказываясь рядом с любимым шатеном. Дрожащие руки приподнимают ледяное тело, а взгляду предстаёт уже высохший кровавый подтек от виска до шеи. Пальцы одной руки перемещаются на шею, пытаясь нащупать пульс, но его нет. Егор отказывается верить. Зелёные глаза блестят от слез, которые уже через пару секунд целыми ручьями начинают стекать по щекам, падая на обескровленное веснущатое лицо шатена. Линч кричит. Громко, срывая голос, тряся окачаневшее тело, отказываясь верить в то, что его больше нет. Его любимого, дорогого Джона, больше с ним нет. Сквозь пелену слез Егор замечает лист бумаги в застывшей руке писателя. С трудом вытащив его из одеревеневших пальцев, роняя на бумагу слезы, брюнет разворачивает его и начинает читать, всхлипывая и вздрагивая. "Дорогой Линч" — читает журналист аккуратно выведенные буквы, — " Мне жаль, что я испортил твою жизнь, сперва появившись в ней, а затем уйдя на такой счастливой для тебя ноте. Нам нужно было ещё многое сказать друг другу, но я — жалкий трус, и решил покинуть тебя раньше. Тогда, когда тебя чуть не убили дримеры, Болтон сказал, что меня нет в будущем. Я больше не могу жить с мыслью об этом, находясь в постоянном ожидании смерти. Я искренне сожалею о том, что эгоистично растоптал твои чувства, но хочу сказать, что искренне тебя люблю. Уверен, ты ещё найдешь кого-то во многом лучше меня, да и не будешь одинок, ведь у тебя есть любящая сестра и племянник. Проживи достойную, счастливую жизнь. Ты со всем справишься, ведь ты сильный. А теперь прощай. С любовью, на веки твой Джон". С каждым новым словом Егор ещё больше захлёбывался в своих рыданиях. На мокрую от слёз бумагу опустилось несколько снежинок, тут же растаяв. Подняв голову на небо, парень увидел ещё множество таких, и всех разных, неповторимых. "Линч, смотри, первый снег!" — проносится в голове задорный голос Джона, а пред глазами предстаёт его образ. Не того измученного писателя, а лучезарного и счастливого Эванса, полного надежд и абмиций. — Да, приятель, первый снег... Жаль, ты не смог увидеть его своими глазами, — тихо шепчет журналист, устало закрывая глаза и болезненно улыбаясь.