Зеркальная стадия | Mirror Stage

Аль-Хайтам лежал в кровати и смотрел в потолок своей спальни. Он уже прошёл через вспышку ярости, охватившую его, когда он взглянул на часы на книжной полке и увидел, что было далеко за три ночи. Резкие удары инструментов Кавеха из соседней комнаты совпадали с тиканьем стрелок. Внутри всё кипело: нарушенный покой, разрушенное ощущение порядка и уюта, вторжение в личное пространство… Он, разъярённый, думал, что так жить невозможно, и, возможно, Кавеху и правда пора съезжать. Но он дал чувствам пройти. Успокоился. Подумал не только о возможных действиях, но и о ситуации в целом. Пока он спал, наушники соскользнули с ушей и теперь давили так, что надеть их снова означало получить новую порцию раздражения. Заснуть с ними не получится. Обычные беруши лежали в аптечке в ванной — значит, придётся встать. А вставать не хотелось. Кровать была такой удобной. Оставалась крошечная надежда: если Кавех в течение ближайшей минуты заткнётся, возможно, он ещё сможет уснуть. Можно было бы просто попросить соседа прекратить. Тот определённо заслуживал выговор. Или хотя бы несколько ощутимых ударов кулаком по стене, чтобы намек был ясен. Неужели он настолько лишён такта, что думает, будто не доставляет проблем, громыхая молотком посреди ночи? Где же его пресловутое сочувствие сейчас? Большинство на его месте давно бы получили ультиматум о выселении после первой такой ночной выходки. Однако, несмотря на всю ярость, Аль-Хайтам никогда не перебивал Кавеха во время подобных приступов вдохновения. Он всегда ждал утра, и тогда начинался неизменный спор. Кавех утверждал, что не может контролировать, когда к нему приходит вдохновение, а Аль-Хайтам упрекал его в близорукости, в несправедливости и эгоизме. Всё это заканчивалось бесполезной ссорой — было невозможно достучаться до архитектора, несмотря на всю ясность и логичность доводов Аль-Хайтама. Но что-то каждый раз останавливало его от вмешательства. Даже если это причиняло неудобство. Если говорить откровенно — это казалось... вульгарным. Почти богохульством — мешать Кавеху в разгар творческого порыва, вставать на пути у работы гения. Ведь именно такие ночи приносили его лучшие идеи. А в последнее время Кавех работал всё реже. Всё чаще он просто сидел, склонившись над пустыми чертежами, проводя часы в бесплодных попытках начать. Так что, в конечном счёте, если Кавеху удавалось действительно работать, Аль-Хайтам был готов пожертвовать сном. Смирившись, он поднялся, натянул домашние тапки — большие, мягкие, от которых громко шлёпали ноги по полу. Найдя беруши и справив нужду, он оказался на кухне, наливая себе стакан воды, как вдруг грохот за стенкой резко прекратился. Он не успел вернуться, как из спальни вылетел сам Кавех — полный энергии, на взводе. Заметив соседа, стоящего в темноте с бокалом воды, Кавех замер, как горный олень, неожиданно встретившийся со снежным барсом. Было видно, что он понял — бежать уже поздно. — Что ты здесь делаешь? — выпалил он, весь его вид и интонации выдавали явное чувство вины. — Что я делаю в своём<i> доме? — Аль-Хайтам облокотился на кухонную столешницу, готовясь к ссоре, которая, по всей видимости, приближалась. Забавно, но он не чувствовал раздражения. Злость уже ушла, он окончательно проснулся, и, пожалуй, ему даже стало любопытно, над чем Кавех так усердно трудился. — Почему ты крадёшься тут среди ночи и пугаешь меня? — Кавех нахмурился. — <i>Крадёшься? Я хотел пить. Ты застал меня на кухне, пьющим воду, — Аль-Хайтам осушил стакан, как бы подчёркивая свою правоту. — Может, это ты ведёшь себя подозрительно, и теперь просто проецируешь своё смущение на меня? Кавех издал мучительный стон — чистое раздражение. — Только не сейчас, Аль-Хайтам. Я в слишком хорошем настроении для твоих вечных придирок. О? Аль-Хайтам не до конца понимал, что это могло значить. Ведь обычно именно Кавех, казалось, получает удовольствие от их споров, а ему самому приходилось уступать. Зачем ещё он постоянно провоцировал конфликты, если не ради этого? — Я слышал твоё “хорошее настроение”. Довольно громко. Оно меня разбудило. Кавех, похоже, не уловил лёгкой насмешки в его голосе — или, напротив, Аль-Хайтам был прав, и страсть Кавеха к препирательствам была искренней, потому что он моментально стал ещё более раздражённым. — Значит, ты тут стоял и ждал, чтобы застать меня врасплох и вынудить извиниться? Давно стоишь, прячешься в темноте? Почему просто не постучал, как нормальный человек, и не сказал, что я шумлю? У тебя же есть эти твои наушники, в которых ты полмира не слышишь, неужели они снова не сработали? Он шагнул ближе, вставая в полосу лунного света от большого окна. Волосы Кавеха были собраны в высокий хвост, а щеки и переносица слегка розовели даже в бледном освещении. Был ли это румянец от возбуждения перед ссорой? От творческого вдохновения? Или просто алкоголь, выпитый ими ранее вечером? Кавех плохо переносил алкоголь, что, пожалуй, было даже к лучшему, учитывая, что Аль-Хайтам всегда платил за них обоих. Архитектор отчаянно пытался не показывать этого, проигрывая в «Священный призыв семерых» и выпивая штрафные дозы, намного превышающие его норму алкоголя. Они собирались встретиться с Тигнари и Сайно, но те не смогли прийти — впрочем, это нисколько не помешало Кавеху наслаждаться вечером. Он выглядел расслабленным настолько, насколько Аль-Хайтам вообще когда-либо видел его. Вечер был приятным. Но сейчас, очевидно Кавех вернулся в своё обычное состояние напряженного до предела клубка эмоций, так туго связанного, что, казалось, вот-вот лопнет по швам. — Включи мозг, — строго сказал Аль-Хайтам. Кавех, как обычно, давал волю своим фантазям. — Неужели, по твоему, я не придумал ничего лучше, чем сидеть на кухне посреди ночи, выжидая, когда ты попадёшься в мою ловушку? Ты злишься по пустякам. Ты был слишком громким, а я всего лишь пришёл за стаканом воды. — Ради всех Архонтов, ты можешь заткнуться?! — лицо Кавеха исказилось в пародии на выражение Аль-Хайтама. — «Включи мозг». Фу! Ты сам себя-то слышишь? Аль-Хайтам остался невозмутим: — А ты меня слышишь? Или, точнее, слушаешь ли ты вообще когда-нибудь? — Слушаю тебя?! — Кавех рассмеялся громко, резко уперев руки в бока, грудь почти с вызовом подалась вперёд. — Я из кожи вон лезу, чтобы не слушать! Твои бесконечные лекции, твоё вечное самодовольство… Если бы я вникал в даже десять процентов всей этой болтовни, я бы всё равно ничего ценного не услышал! Не показывая внешнего раздражения, на самом деле Аль-Хайтам был немного разочарован недальновидностью Кавеха, которая слишком легко превращалась в такую вот агрессивную защиту, направленную исключительно на него. Хотя, возможно, именно он и был единственным, кто ещё обладал терпением выносить подобное. Даже сейчас, спустя долгие годы. — Ты так в этом уверен? — В их словесной дуэли Аль-Хайтам сделал выпад, нацелевшись на уязвимую точку Кавеха. Без тени колебания он ударил по самому больному. Просто потому что мог. Потому что знал, что он прав. — Ты и правда считаешь, что можешь позволить себе игнорировать мои советы и наблюдения? Когда, отчасти из-за этой же упрямости, твоя жизнь дошла до... подобной точки провала? Кавех отпрянул, словно получил выстрел в живот. Аль-Хайтам наблюдал за этим с нейтральным выражением — такие драматические реакции были вполне обычны для его чрезмерно эмоционального соседа. Но тишина, что повисла после этого, оказалась долгой. Намного дольше, чем ожидал секретарь. Кавех не бросался в ответ обидными словами, не парировал, не уходил в привычные обвинения — ничего из того, что он обычно делал, вместо того, чтобы его слушать. — Как ты можешь так говорить?.. — наконец тихо произнес он. Аль-Хайтам был слегка удивлён тоном его голоса — в нём была какая-то хрупкость, дрожащая неуверенность, и, что гораздо более поразительно, он звучал тихо. Ни криков, ни язвительности, ни обычного огня. Лишь сдавленный шёпот. Он уже собирался ответить, когда в лунном свете наконец заметил: глаза Кавеха наполняются слезами. Он на мгновение лишился дара речи… не понимая, как мог задеть настолько больную струну. Он всего лишь говорил о фактах взрослому человеку. Однако тот удар, что он нанёс, нес в себе тяжесть и вес старого спора, слишком похожего на этот, чтобы не всплыть в памяти архитектора, ошеломив его этим воспоминанием. — Как ты можешь так говорить? — повторил Кавех, начиная дрожать. — Ты просто бросил это, так небрежно… Так вот что ты на самом деле обо мне думаешь? Сколько же ты ждал, чтобы сказать мне это? Что ты считаешь меня… неудачником? И только теперь Аль-Хайтам понял: что-то было не так. Кавех был не просто зол. Происходящее не имело логики, ведь старшего не должно было так ранить то, что было всего лишь фактическим наблюдением и далеко не соответствовало полному мнению Аль-Хайтама о нем… Если уж на то пошло, то еще более удивительным было то, что после всего, через что им пришлось пройти, и того, сколько раз за день Кавех любил напоминать, что он считает Аль-Хайтама совершенно неправым, именно мнение Аль-Хайтама о нем могло разбить сердце Кавеха на кусочки. Он попытался объясниться, помочь тому увидеть картину в целом. — Ты не должен воспринимать очевидные вещи как угрозу. Твоя упрямая неспособность считаться с материальной стороной жизни — причина почему ты до сих пор должен Дори больше моры, чем– — А, значит, ты считаешь, что она права? — прошипел Кавех, и по его щекам хлынули слёзы, подогретые новой вспышкой ярости и обиды. — Конечно, ты на её стороне! — «На её стороне»? — спокойно парировал Аль-Хайтам, как будто полностью игнорируя слёзы соседа. — Это что, детский сад и разборки в песочнице? Я не «на чьей-то стороне», я просто говорю о фактах. Если бы ты избавился от своей иррациональной ненависти к материальному, ты бы не разорился, достраивая Дворец Алькасар сарай, и не остался бы без крыши над головой– — Я не ненавижу «материальное», — снова перебил Кавех. — Я ненавижу таких, как ты. Меня тошнит от того, как ты можешь сидеть там, ухмыляться и называть меня неудачником только потому, что твой счёт в банке пухнет от твоей уютной канцелярской работы! Думаешь, кто-то будет ценить твои бесконечные протоколы собраний, где ты записываешь, какие тезисы отвергли мудрецы на этой неделе? Всё, что ты когда-либо делал, скоро забудут. Кроме того, что ты помог Архонту. Но за это ты, между прочим, моры не получил, верно? Дыхание Кавеха сбивалось — вместо того чтобы успокоиться, он, казалось, всё больше выходил из себя. Несмотря на горькие слова, Аль-Хайтам молчал, чувствуя, что Кавех ещё не закончил. И ему было важно услышать, к какому выводу тот придёт. — Но Дворец останется. Дворец — это моё наследие, дело всей моей жизни. Когда мы умрём, никто не будет помнить о моём долге перед Дори, но все будут помнить человека, который построил Дворец. Как можно называть неудачником того, кто добился такого? Ты вообще задумывался, что жизнь измеряется не теми счетами, которые мы смогли или не смогли оплатить? — Это говорит человек, который вообще не переживает о счетах, — ядовито заметил секретарь, лишь потом осознав, что Кавех был на грани срыва, отчего тот уже окончательно взорвался. С искренним изумлением Аль-Хайтам наблюдал как Кавех падает в темную бездну своих эмоций крича от отчаяния. — Чего ты, чёрт побери, от меня хочешь?! — воскликнул Кавех, раскинув руки в стороны, словно пытаясь ещё сильнее обнажить своё сердце перед этой жестокой препарирующей атакой со стороны соседа по комнате — человека, который когда-то значил для него так много. — Что удовлетворит тебя, Аль-Хайтам? На его лице не отразилось удивление, но младший давно не видел старшего в таком состоянии — впервые за многие годы он заметил у него на лице открытое, подлинное сердечное страдание, то, что иначе как искренним душевным разрывом и не назовёшь. В последний раз подобное выражение было лишь тогда, когда они расстались. Аль-Хайтам всё ещё не мог понять, как обычная интеллектуальная беседа в четыре утра так внезапно и стремительно обернулась таким срывом. — Ты хочешь, чтобы я исчез из твоей жизни? — рыдал Кавех. — Я уйду! С радостью. Я, блядь, ненавижу это место и знаю, что только раздражаю и обременяю тебя. А теперь ты прямо говоришь, что на самом деле обо мне думаешь. Жалкий неудачник! Я чувствую себя идиотом, что не понял этого раньше… Я думал… Думал, с учётом того, что между нами было, того, как я пытался уйти раньше, а ты меня останавливал… Я должен был догадаться. Никакая крыша над головой не стоит того, чтобы терпеть унижения, быть побитой собакой, которую ты постоянно пинаешь, но не отпускаешь, словно получаешь от этого удовольствие. Ошеломлённый, Аль-Хайтам выпрямился и осторожно подошёл к Кавеху, как подходят к раненому, загнанному зверю. Он медленно протянул руку, почти боясь, что при прикосновении Кавех и правда рассыплется на осколки. Он выглядел таким хрупким, дрожащим и плачущим. — Не смей меня трогать! — с надрывом выкрикнул Кавех, хрипло, ещё сильнее расплакавшись. Его кулаки были сжаты по бокам, будто он готов был отбиваться, если потребуется. Но лицо его было искажено страданием — беспомощное выражение, как у ребёнка в беде. Это выражение вызывало у Аль-Хайтама желание защитить его, а не сражаться с ним. Как может такой умный человек быть таким глупым? — недоумевал Аль-Хайтам. Они ведь просто разговаривали… А теперь Кавех будто переживал нервный срыв. Аль-Хайтам лишь пытался быть объективным — даже полезным — помогал своему наивному, идеалистическому старшему товарищу взглянуть в лицо реальности и адаптироваться. И Кавех действительно был одним из самых умных людей, которых он знал, равным по уровню гениальности. Аль-Хайтам никогда не отрицал этого. Так откуда же взялась эта абсурдная фантазия Кавеха — что Аль-Хайтам считает его ничтожеством или относится к нему, как к побитой дворняге? Разве он, обладатель такого ума, действительно способен так упрямо держаться за своё неведение перед лицом очевидной истины? Подобный уровень когнитивного диссонанса не был чем-то новым для Кавеха, и Аль-Хайтам не раз указывал, что реальность, как её воспринимает архитектор, на деле сильно искажена его собственным восприятием. До какой-то степени Аль-Хайтам признавал, что восприятие Кавеха — это его реальность, но всё же это казалось непостижимым — чтобы настолько разлететься из-за простой истины: мора существует и нужна, чтобы обменивать на товары и услуги. Они ещё на мгновение застыли в этой мучительной тупиковой тишине. Лицо Кавеха сморщилось, он разжал кулаки и с гневом вытер слёзы. Но взгляд, которым он одарил Аль-Хайтама, был подобен ледяной стреле, пронзившей его насквозь. В его глазах читалась душевная боль — обнажённая, рваная, но вместе с тем там была и настоящая, ледянящая ненависть. Взгляд длился лишь секунду, прежде чем Кавех снова захлебнулся эмоциями, но секунды оказалось достаточно. И вдруг мириады несостыковок сложились в единое целое, и Аль-Хайтам испытал один из тех редких моментов в жизни, когда почувствовал себя полным идиотом. Иногда самое простое объяснение и правда оказывалось верным. Кавех выглядел так, словно его сердце было разбито, потому что это Аль-Хайтам его разбил. Кавеху было больно от его слов. Кавех вовсе не воспринимал всё это как неоспоримые, объективные советы. Он не был глуп. И этот взгляд, полный ненависти, мог быть только естественной реакцией на ошибку, которую допустил Аль-Хайтам. Ошибку, что он уже совершал прежде и долгие годы мечтал её исправить. Исполнившись раскаянием, Аль-Хайтам открыл рот, чтобы извиниться, но не успел — Кавех внезапно пошатнулся. Похоже, он и сам этого не заметил, так как теперь он по-настоящему рыдал, навзрыд, не сдерживаясь. Не обращая внимания на то, что только что прокричал ему Кавех, Аль-Хайтам бросился вперёд и подхватил его в тот момент, когда у того подогнулись колени, не дав упасть слишком сильно. — Не трожь! — завыл Кавех, прижимаясь лицом к его груди и вцепляясь пальцами в серую пижамную рубашку, которая быстро промокла от его слез и соплей. Аль-Хайтам испытывал сильный внутренний конфликт из-за того, что не послушался Кавеха. Но даже если бы захотел — он бы не смог вырваться. Кавех держал его слишком крепко. Он не знал, что делать в подобной ситуации. Кавех казался таким покинутым и одиноким, что Аль-Хайтам чувствовал отголоски его боли в собственной груди. Но, с другой стороны, похоже, именно его самого Кавех ненавидел больше всего и только теперь младший по-настоящему это понял. Печальная правда заключалась в том, что рядом не было никого, кто мог бы утешить Кавеха, кроме его соседа по комнате. Ни семьи, ни друзей, с которыми он мог бы позволить себе не притворяться. Истина оставалась прежней: по какой-то причине только Аль-Хайтам всегда мог без труда сорвать с Кавеха маску — и увидеть, что скрывается под ней. Как будто проводил вивисекцию, от которой архитектор корчился, но в то же время именно в ней находил свой единственный шанс к обретению свободы. Не будучи особенно сведущим в делах сердечных, Аль-Хайтам решил поступить так, как подсказывала логика: если Кавех подаст хоть малейший знак того, что его помощь или даже само его присутствие нежелательны, он примет это и отступит. Но пока таких сигналов не последовало, оставалось лишь одно, что казалось правильным в этих обстоятельствах: утешить дорогого ему человека, изнывающего от душевной боли. — Я сейчас опущу нас на пол, — сообщил немного неуверенно Аль-Хайтам. Силы покинули Кавеха, и тот стоял лишь благодаря поддержке младшего. Он не сопротивлялся. В ответ — только рыдания, судорожные вдохи и всхлипы. Осторожно, стараясь не причинить дискомфорта, Аль-Хайтам опустил их обоих на холодную плитку кухни, прижимая Кавеха к себе и следя, чтобы его ноги не были неестественно согнуты. Лунный свет из окна проливался на них, озаряя эту минуту печали. Устроив их на полу, Аль-Хайтам снова посмотрел на Кавеха в поисках новых сигналов, но тот больше не говорил ни слова. Только ещё сильнее уткнулся лицом в его грудь, скручивая шею под странным углом. Готовый в любой момент отпустить, если Кавех попросит, Аль-Хайтам аккуратно приподнял его и устроил у себя на коленях, ближе, чем прежде — в позе, что мгновенно вернула воспоминания о тех временах, когда они были любовниками. Но вместо отторжения Кавех, напротив, прижался ещё теснее, зарываясь в него, и заплакал громче. Отбросив последние сомнения, Аль-Хайтам обнял его по-настоящему, легко удерживая в крепких объятиях. Кавех был меньше и легче, и теперь, когда тот плакал, Аль-Хайтам чувствовал его вес и дрожь всем своим телом. Можно было бы подумать, что Аль-Хайтам — человек нетерпеливый, которому нет дела до чужих истерик и чьи нервы не терпят таких «эмоциональных срывов». Но всё было наоборот: он не считал чувства слабостью и, более того, у него всегда находилось время для Кавеха. Ни ожесточённые споры в Академии, ни болезненное расставание, ни неподъёмные долги, ни бесконечные ссоры — ничто не могло изменить этого. Аль-Хайтам больше не думал о том, что ночь давно перешагнула за полночь. Кавех рыдал у него на коленях, и слава богу, завтра была суббота — если понадобится, он сможет проплакать всё выходные. Но по мере того как слёзы иссякали, у Аль-Хайтама тоже росло внутреннее напряжение. То, что началось как забота о том, чтобы Кавех не упал и не навредил себе, переросло в болезненно-тёплое напоминание об утраченной близости — о теле, которое он знал, как свои пять пальцев. И именно в тот момент, когда его ладонь начала привычно гладить обнажённую спину Кавеха под распахнутой шёлковой рубашкой, рыдания наконец прекратились. Кавех успокоился. Луна теперь лилась на них с другой стороны окна — они просидели так долго, что небесный круг заметно сдвинулся. И всё же, даже в этой тишине никто не попытался отстраниться. Возможно, их просто парализовали собственные мысли: Кавех, без сомнения, пытался примириться с тем, что единственный человек в мире, способный удержать его от падения в пропасть, одновременно был тем, кто, казалось, сильнее всех стремился его туда скинуть. — Прости меня, Кавех, — наконец нарушил молчание Аль-Хайтам. Он прождал достаточно долго, чтобы быть уверенным, что Кавех больше не заплачет. Извинение со стороны Аль-Хайтама было редкостью — Кавех мог припомнить, чтобы он говорил нечто подобное всего один или два раза за всё время их знакомства. Поэтому и ответ его оказался одним из самых необычных: тишина. Ни колких реплик, ни остроумных уколов, ни ядовитых обвинений. Кавех лишь поднял лицо от его груди — с покрасневшими щеками и опухшими от слёз глазами — и в молчании посмотрел на соседа, с осторожностью ожидая продолжения. — Я действительно пытался помочь тебе, — сказал Аль-Хайтам, спокойно и искренне. — Это моя основная цель, когда мы говорим… так. Но мне жаль, потому что я причинил тебе боль вместо этого. Слегка всхлипывая и хрипло дыша от заложенного носа, Кавех нашёл в себе немного сил, чтобы ответить, и в его голосе вновь заискрился знакомый огонёк: — Ты постоянно говоришь, что обсуждать других — бессмысленно, и что не стоит волноваться о чужом мнении. Но даже ты не настолько глух к чувствам, чтобы действительно думать, что будет полезно сказать мне, будто я — неудачник. — Я не говорил, что ты неудачник, — мягко, но твёрдо возразил Аль-Хайтам. Он всё ещё не отпускал Кавеха, его большие ладони покоились на стройной талии архитектора. — Я был очень осторожен в выборе слов: я сказал, что твоя жизнь дошла до точки провала. Кавех вздрогнул от этих слов, но, поразительно, позволил Аль-Хайтаму продолжить. — Очевидно, что ты — не неудачник. Я думал, ты достаточно уверен в этом. Не осознавал, что мои слова покажутся тебе настолько оскорбительными. Увидев, как Кавех поёрзал и приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, Аль-Хайтам сжал его чуть крепче, прижимая к себе, и этим жестом будто взял ещё несколько секунд на объяснение. — Мне жаль. Услышь это, Кавех. Мне жаль. Логично это или нет — теперь не имеет значения. Я не хочу видеть, как ты так плачешь. Тем более — из-за меня. Я не знаю, где именно оступился, но я говорил без подтекста и без злобы, задавал тебе вопросы, потому что хотел услышать твои ответы. И… иногда я вижу, как ты сомневаешься в себе. Хотя не должен. То, что ты сказал о себе, — правда. Так же, как и то, что ты сказал обо мне. Иногда я спрашиваю тебя: «В чём твоя ценность?» — потому что знаю ответ, но мне кажется, что ты этого не знаешь. Морщина между бровями Кавеха углубилась, как и его задумчивый, хмурый взгляд. — Ты серьёзно просто испытываешь меня? Все эти вопросы, что ты задаёшь… это что, интеллектуальные упражнения для тебя? — Да, — просто подтвердил Аль-Хайтам. Лицо Кавеха исказилось в явном отвращении. — Не могу поверить, — проговорил он, хоть и без злобы. — Я тебе не тренировочный полигон для дебатов, Хайтам. Я человек. И можешь сколько угодно высмеивать меня за это, но твоё мнение для меня важно. Слишком важно… Важнее других. Эти ужасные вопросы, которые ты мне задаёшь, стараясь найти трещины в моей броне, в броне, о слабых местах которой ты, как никто другой, уже знаешь — они ранят меня. Глубоко вдохнув, Кавех отвёл взгляд и на мгновение прикусил губу, обдумывая сказанное. — Но… это успокаивает, — добавил он спустя паузу. — Самую малость. Знать, что эти вопросы ты задаёшь не потому, что действительно так меня видишь, а ради риторики. Любому другому лицо Аль-Хайтама показалось бы непроницаемой маской. Но Кавех, находясь так близко и остыв от бушавших в нем эмоций, отчётливо увидел, как из его взгляда исчезло напряжение. — Это не значит, что ты прощён, — с горделивой интонацией произнёс Кавех. Улыбка, промелькнувшая на лице Аль-Хайтама, только подтолкнула его снова стать серьезным. Хотя он бы ни за что не признался в этом вслух, быть вот так в объятиях Аль-Хайтама, впервые с тех пор, как они расстались несколько лет назад… это было невыносимо хорошо. И он знал, что будет ужасно по этому скучать. Но Кавех всё же разорвал объятие, меняя положение так, чтобы они сидели лицом к лицу — пусть и по-прежнему на холодном полу кухни. — Ты не можешь разговаривать с людьми так, — серьёзно произнёс он. — Я не хочу, чтобы ты разговаривал так со мной. Какие бы у тебя ни были взгляды на это, факт остаётся фактом: я знаю, что мной управляют эмоции. Я знаю, что я чувствительный. И я не стыжусь этого. А значит — у меня нет ни малейшего желания, чтобы со мной говорили так, будто я не человек, а компьютер, который должен отвечать на твои подстрекательские вопросы с холодной, отстранённой логикой. Это не собрание клуба дебатов. Это наши отношения. А потом, не успев себя остановить, Кавех добавил: — Точнее… то, что от них осталось. Глаза Аль-Хайтама потемнели от этих слов, и Кавех на мгновение подумал, не задел ли он его. Потом усмехнулся про себя: глупо. Именно Аль-Хайтам когда-то сделал последний, решающий надрез — тот, что окончательно перерезал между ними сердечные нити. И тем не менее Кавех не смог заставить себя встретиться с ним взглядом. — …Ты ведь больше совсем меня не знаешь, да? — спросил Аль-Хайтам, застигнув Кавеха врасплох. В любых других обстоятельствах этот вопрос вызвал бы взрыв — вспышку гнева, новую ссору масштабом с катастрофу. Но искренность недавнего извинения всё ещё грела в сердце Кавеха — тёплая, неожиданная, и потому он был способен воспринять слова иначе: не как упрёк, а как то, чем они и были — простым, почти буквальным вопросом, без укора, без агрессии. И, к собственному удивлению, Кавех уступил, ответив тихо: — Наверное, ты прав. Я действительно уже не уверен, что знаю тебя. — А раньше знал, — так же мягко отозвался Аль-Хайтам. — Мы оба изменились. Наши отношения тоже. Но ты понимал мой язык. Ты знал, что… Неужели Аль-Хайтам не знает, что сказать? Задумался? Подбирает слова? Поистине удивительная ночь. Наконец он перебрал в голове все варианты — и нашёл тот, что не резал слух: — Ты раньше знал, когда я шучу. Или когда действительно пытаюсь помочь. Раньше ты не искал скрытого умысла в каждом моём слове. Мы не спорили, как теперь… Хотя должен сказать — наши пререкания не причиняют мне такого беспокойства, как тебе. — Ты говоришь так, будто я один должен подстраиваться, сглаживать углы, подавлять свои эмоции только ради того, чтобы тебя не поняли неправильно, — заметил Кавех. — Это не так, — спокойно уточнил Аль-Хайтам. — Но я таков, каков есть. Я не приукрашиваю свои слова и не всегда понимаю, почему другие считают мою речь такой провокационной или неприятной… чаще всего мне плевать на это. Кавех уже открыл рот, чтобы возразить, но неожиданное, тёплое прикосновение руки к его ноге остановило его. Это было нежно — почти трогательно. — Но не на тебя. На тебя мне не плевать, — Простота и спокойствие, с которыми это было сказано, помогли Кавеху принять слова, которые в другой обстановке могли бы повергнуть его в замешательство. — Я не хочу причинять тебе боль. Ради тебя — я хочу, чтобы ты вспомнил, что когда-то знал обо мне. Чтобы ты знал: я не пытаюсь тебя ранить. Почти никогда это не было моей целью. Он сделал паузу, а потом добавил, ещё тише: — И… может быть, я тоже больше не знаю, как общаться с тобой. Ты так часто слышишь в моих словах презрение или насмешку, которых я туда не вкладываю. Настолько, что даже когда я пытаюсь быть добрым с тобой, или показать тебе мою привязанность, ты реагируешь так, будто я тебя оскорбил. У Кавеха бешено заколотилось сердце. Он почувствовал, будто почва ушла из-под ног, хотя и нельзя было сказать, что это ощущение было ему неприятно. Его... привязанность? Он и представить не мог, что когда-либо снова будет говорить с Аль-Хайтамом вот так. И теперь не знал, что делать и как реагировать. Слова полились сами собой, бессвязно, беспорядочно — лишь бы заглушить голос внутри, становившийся всё настойчивее. Сердце трепетало, как птица в слишком тесной клетке, пока этот голос не начал кричать в полный голос ту заветную надежду, которую Кавех, как был уверен, давно похоронил… Надежду на то, что однажды они с Аль-Хайтамом смогут починить то, что казалось безнадёжно разрушенным. И это слово — «привязанность» — вдруг оказалось тем самым ключом, который после бесчисленных попыток подошёл к заветному замку. Клетка вокруг его измученного сердца приоткрылась и впервые за долгое время он не бросился захлопывать её обратно. —Здесь две проблемы… Во-первых, я не хочу, чтобы ты так со мной поступал. Да, я многое забыл из того, что когда-то знал о тебе — но и твой взгляд на меня тоже сильно исказился. Из-за моих обстоятельств, из-за того, что ты мой арендодатель, из-за всей этой чепухи. И даже если бы я каждый раз напоминал себе, что ты просто такой, что ты не пытаешься меня задеть — я всё равно не хочу выслушивать твою бесконечную “помощь”. Ты не помогаешь мне, ты унижаешь меня. Разговариваешь со мной так, будто я не знаю, что мора — это просто часть жизни. Ты мне не родитель. И, что ещё хуже, я старше тебя, а ты проявляешь настолько мало уважения… Кто угодно бы взвился от постоянных упрёков, Хайтам. Аль-Хайтам молчал, внимательно слушая, его ладонь по-прежнему лежала у Кавеха на ноге. Кавех продолжил, пока ещё мог, пока не начал слишком много думать, потому что тогда всё остановится. Тогда он опять захлопнет все створки, и это будет конец. — А вторая проблема состоит в том, что ты просишь меня… — голос Кавеха стал хриплым от эмоций и искренности. — Просишь вспомнить, что я знал о тебе. А это больно. Ты разбил мне сердце, Хайтам. Я любил тебя. И возвращаться к тем чувствам — к тому состоянию души — невероятно трудно. Смотреть на тебя через призму любви, особенно когда ты так ясно дал понять, что это было по сути безответно. Как тяжело было произнести это вслух. Настолько тяжело, что страшно. Слёзы снова набежали на глаза Кавеха — сердце наконец поняло всю полноту своих ран раньше, чем разум. Оно кольнуло особенно остро, когда Кавех заметил выражение испуганного сочувствия на лице Аль-Хайтама. — Я в порядке, — сказал он тихо, прося дать ему немного времени, и смахнул слёзы рукавом. И захотелось расплакаться ещё сильнее, когда он осознал, как долго Аль-Хайтам позволял ему говорить — ни разу не перебив, не вставив ни слова, только слушая внимательно, терпеливо, с почти благоговейной преданностью. Мужественно Кавех сдержал надвигающийся шквал, вздохнул, и даже не догадывался, насколько глубоко тронул его спутника этот сияющий, подобный сердолику, взгляд. - Часть меня начала тебя ненавидеть, — сказал Кавех, шумно всхлипывая, сжав подбородок в попытке удержать слёзы. — Прости, что говорю это вслух. Я не хочу ранить тебя в ответ. Но ты почти сломал меня, постоянно издеваясь надо мной. Я понимаю, что ты, наверное, считал, будто помогаешь мне. Своими „советами“, своими „уроками“, своими попытками заставить меня видеть мир так, как видишь его ты. Видимо, ты и правда думал, что это будет мне на пользу. Кавех усмехнулся и прервал свой поток мыслей: - Ты же понимаешь, насколько это высокомерно? Решить, что твой взгляд на вещи — единственно верный. Что ты вправе переделывать меня „во благо“. Аль-Хайтам молчал, но сжал его крепче, брови его были нахмурены. Для того, кто, казалось, не знал ни страха, ни сомнений, это было крайнее проявление тревоги - сильнейшее, какое Кавех видел за долгое время. - При ковке металл нагревают, прежде чем придавать ему форму. Может, у вас в Харавата́те этому не учат, но тепло делает металл податливым и закаляет его. А ты всё стучишь по мне, не подарив никакого тепла. Если делать так слишком долго — то, что ты пытаешься выковать, просто треснет. И, будто вскользь, он добавил: - Хотя, может, нам вообще не суждено изменить друг друга. Как бы мы ни старались. Эти слова сдвинули нечто огромное, тектоническое, внутри Аль-Хайтама — сдвиг пластов, которые он считал незыблемыми. Он ведь действительно хотел помочь Кавеху. Сделать его хоть немного крепче. Чтобы этот жестокий, хищный мир не смог проглотить его целиком. Чтобы он не попадался на разводки с брелоками, выдуманными сиротами, не строил дворцы на мёртвой земле из-за своего идеализма. Чтобы не терял последние гроши ради призрачной мечты — дворца, которым он даже не владел. А что, если бы с Аль-Хайтамом что-то случилось? Кто приютил бы архитектора, который едва мог прокормить себя, не говоря уж об оплате аренды? В довершение ко всему — удивительно, как легко Кавех воспринимал как должное всё, что Аль-Хайтам зарабатывал ради собственного комфорта, будто его обязанность — безропотно финансировать Кавеха и его импульсивные решения. Но куда сложнее было осознать другое: Кавех, несмотря ни на что, хотел тепла. Хотел его тепла. Во многом отношение Аль-Хайтама к Кавеху объяснялось тем, что архитектор был почти неспособен принимать доброту, если она выражалась напрямую. Поэтому Аль-Хайтам приспособился — и позволил своим поступкам говорить о его заботе лучше любых слов. Лишь теперь секретарь понял, что восприятие Кавеха исказило даже это: он не замечал того, как часто Аль-Хайтам проявлял к нему тепло — и всё же, вопреки всему, продолжал тянуться к нему. Всё это становилось ещё более запутанным, учитывая, что Кавех только что признался — пусть и частично — в ненависти к Аль-Хайтаму. Даже сейчас, вспоминая об этом, Аль-Хайтам чувствовал, как его пронзает острая боль. Услышать такое от Кавеха было по-настоящему больно. — Мы — зеркала друг для друга, — сказал Аль-Хайтам, неуклюже подбирая слова, не в силах выразить всю суть, ту самую оголённую, болезненную правду. И всё же эта фраза отразила нечто, о чём он думал часто — возможно, самую вескую причину, по которой он не мог отпустить Кавеха, почему так цеплялся за его присутствие в своей жизни. Кавех не удивился этому странному на первый взгляд заявлению, но и не уловил всего, что за ним стояло. Однако, как ни странно, он сам озвучил то, что Аль-Хайтам так и не сумел. — Возможно, так и есть, — согласился он. — Но я никогда не любил тебя только за это. Мне нужен был не просто человек, в котором я себя отражаю. Мне нужен был лучший друг. Любимый. Семья. А не зеркало. Ты слишком жестокое зеркало, Хайтам. Ты отражал каждую мою уродливую черту, каждую слабость, каждую ошибку — без конца и без пощады. Иногда нам это нужно. Как и сейчас, когда я сам становлюсь твоим жестоким зеркалом. Но это не должно быть всем, что мы даём друг другу. Я никогда не видел в тебе просто «полезное зеркало». Я считал тебя своей родственной душой. Что-то острое, неумолимо реальное разорвалось внутри Аль-Хайтама. Он попытался найти название этому чувству. Ближе всего было… горе. Такое же, какое он испытал, когда умерла его бабушка. Глухая, пронизывающая боль. — Ты в порядке? Этот вопрос немного вернул его в реальность, но он всё ещё ощущал, будто кто-то выдернул ось его мира. Он посмотрел на Кавеха, и тот был так прекрасен — особенно в эту минуту, когда лицо его светилось сочувствием и тихой добротой. Он не знал, что ответить. — О, Хайтам, — вздохнул Кавех почти по-матерински, подполз ближе и обнял его. — Если бы мы поговорили так несколько лет назад… Сколько боли можно было бы избежать? Прости, что мне пришлось сказать тебе такие тяжёлые вещи, но, может быть, теперь у нас наконец появится шанс начать с чистого листа. Отстранившись и вновь сев на пятки, он взглянул на потрясённого Аль-Хайтама. — Я постараюсь быть более терпимым соседом. Но вот что делать с морой — не знаю. — Тут он чуть усмехнулся, прищурившись. — Хотя, возможно, тебе стало бы полегче, если бы ты хоть иногда замечал, сколько всего я делаю для этого дома. Но, увидев, что его попытка пошутить не вызвала привычной реакции, он вновь стал серьёзен. — Я правда, правда благодарен тебе за всё. И постараюсь лучше это показывать. Просто… с твоими постоянными упрёками это было почти невозможно. Я стал злым, обиженным… по-детски, признаю. Но это не отменяет главного — ты… боже, как же трудно это сказать… ты действительно во многом спас меня. И я думаю, тебе самому было непросто, со всеми нашими ссорами. Но ты меня приютил, не дал умереть с голоду, ты заботился — пусть и молча. А ведь ты не из тех, кто делает что-то просто так. Поэтому… спасибо тебе. Кавех, ощутив облегчение после всей этой лавины слёз и, наконец, откровенного разговора, поднялся, потянулся и протянул руку Аль-Хайтаму, чтобы помочь ему встать. — Давай поменьше ссор, ладно? С каждого из нас. Аль-Хайтам ничего не сказал, лишь смотрел на Кавеха снизу вверх, будто не замечая его протянутой руки. Взгляд его был таким пронзительным, что становилось не по себе. — Ты разве не устал? — Кавех легонько пошевелил ладонью, всё ещё протягивая её соседу, будто зазывая. — Пойдём спать. Я доделал макет, больше не буду шуметь, обещаю. Аль-Хайтам, наконец, потянулся к его ладони, но в следующее мгновение Кавех с силой оказался притянут вниз — прямо на колени Аль-Хайтама. Они были слишком близко. Так близко, что Кавех ощущал на коже лица его тёплое, ровное дыхание. — Я до сих пор считаю тебя всем этим, — сказал Аль-Хайтам, в его низком голосе звучала странная, тихая непреложность. Хотя он и не до конца понимал, что именно имел в виду Аль-Хайтам — а может, просто подсознательно не хотел понимать, — эти слова вызвали у Кавеха жар в щеках, и они тут же вспыхнули румянцем. Близость мужчины, о котором он слишком хорошо помнил, каково это — испытывать к нему всепоглощающее желание, только усугубляла всё. — Всем чем? — спросил Кавех настороженно, едва слышно. Не может быть… Не может же Аль-Хайтам и вправду до сих пор считать его другом, семьёй, тем более… любимым. Особенно после всего. Особенно если он на самом деле презирал его? Кавех почти в этом не сомневался. Конечно, и думать было бессмысленно, что тот когда-либо воспринимал его как родственную душу. С этим фактом архитектор давно смирился. — Таких, как ты, больше нет, — тихо сказал Аль-Хайтам. Он и сам не заметил, как ушёл от сути вопроса. Но Кавеху этого хватило, чтобы сердце сжалось в нестерпимой тоске. — Никто на тебя не похож. Вот почему я называю тебя зеркалом. Если я действительно ранил тебя настолько, что ты готов быть только моим соседом — я признаю свою вину. Только скажи мне об этом сейчас. Мне нужно знать. Кавех был к этому не готов — и это его пугало. Паника, нарастающая внутри, вырывалась наружу в виде защитной агрессии, слышной в язвительности его голоса. — Сказать тебе что? Что ты ещё хочешь услышать от меня сегодня? — Скажи мне: ты всё ещё любишь меня? Или… смог бы снова полюбить? Сдержанность Кавеха рухнула, а вся снисходительность, с которой он подходил к Аль-Хайтаму весь последний час, испарилась быстрее, чем капля воды в песчаной буре Хадрамавета. Он дёрнулся, пытаясь вырваться из его объятий. — Ты серьёзно сейчас? — прошипел он, чувствуя себя вновь загнанным зверем в клетке. — Как ты вообще смеешь спрашивать меня об этом, после того, как сам всё закончил. После того, как первым делом убрал своё имя с нашего диплома! Это ты меня никогда по-настоящему не любил! Он всё продолжал бороться. Аль-Хайтам, хотя и не удерживал его силой, тоже не давал вырваться полностью — не пускал убежать в спальню, как Кавеху отчаянно хотелось. — Глупо, — сказал Аль-Хайтам, и от этой фразы внутри Кавеха словно что-то взорвалось. Опять это высокомерие — после всего! — Подумай, Кавех. Почему бы мне позволять тебе жить здесь почти бесплатно, несмотря на весь дискомфорт? Почему терпеть твои ночные стуки и шум? Почему тратить на тебя часы, стараясь помочь — пусть и сейчас я понимаю, что мой подход был ошибочен и причинял тебе боль? И скажи мне — когда я хоть раз сказал, что не любил тебя? Слёзы снова подступили к глазам Кавеха, запястья болели от хватки Аль-Хайтама. Он выглядел как дикая кошка — с оскаленными зубами и глазами, полными ярости. — Тебе и не нужно было это говорить! — взвизгнул Кавех, окончательно сорвавшись. Если раньше он чувствовал, будто у него выбили почву из-под ног, то теперь казалось, что кто-то схватил весь его мир, встряхнул, как стеклянный шар со снегом, и вот-вот разобьёт его вдребезги. — Как ты вообще можешь говорить, что любил меня, если ты всегда видел во мне только жалкого, наивного бездельника?! Жалкий объект благотворительности, дурачка, которого надо «образумить», потому что он, видите ли, не умеет пользоваться мозгами! Клянусь Архонтами, если ты ещё хоть раз… — Кавех. Аль-Хайтам внезапно отпустил его, но Кавех всё равно не мог сдвинуться с места. Сила воли Аль-Хайтама сама по себе прижимала его к полу, как насекомое, воткнутое в коллекционную доску. — Кавех, — повторил он, уже мягче, но не менее властно. Имя, произнесённое так, действовало как магическое заклинание — не позволяло уйти, пока он не поймёт всю правду. Аль-Хайтам наклонился. Кавех мог бы отступить, увернуться, убежать — но не двинулся. Почему — он сам не знал. — Кавех, я… Голос был таким тихим — едва различимым шорохом в ушах Кавеха, от которого по телу побежали мурашки. Глаза снова наполнились слезами, всё расплывалось перед ним, пока он смотрел, как Аль-Хайтам приближался… и наконец коснулся его губами. Это длилось лишь мгновение, но сердце Кавеха чуть не разорвалось от напряжения. Что это было? Что всё это значило?.. Аль-Хайтам поцеловал его снова — сильнее. Будто вспышка безумия пронзила его — Кавех яростно ответил, крепко прижимаясь к Аль-Хайтаму и находя путь к его рту, где его уже ждал тёплый, послушный язык. Эта готовность, это желание вдруг прояснили всё, и Кавех резко отпрянул, задыхаясь. — Даже не думай трахнуть меня из жалости, — прошипел он, до смерти напуганный. А вдруг это всё — ловушка, жестокая шутка? Или, в лучшем случае, просто импульсивный порыв, о котором Аль-Хайтам потом пожалеет? Или… — подумал Кавех, а слёзы снова хлынули уже по-настоящему, — гораздо вероятнее: нечто, что для Аль-Хайтама не имело ни капли того значения, какое имело для него самого. И всё это — после того, как он так долго и упорно пытался вырезать эти чувства из своего сердца… — …Кавех, — повторил Аль-Хайтам, словно это было единственное слово в его лексиконе. Но даже Кавех слышал в этом больше, чем если бы тот произнёс прямое признание: в его голосе звучала безусловная нежность, словно ласка, как будто он произносил имя любимого. Будто прорвало плотину — и сердце Кавеха вылилось наружу, отчаянное, беспощадно искреннее. Он бросился к Аль-Хайтаму, целовал его с жаждой, с потребностью, рождённой из слишком долгого одиночества и боли. Он сдался. Сдался Аль-Хайтаму, сдался чувствам, которые не угасали — лишь были заглушены ради выживания. Но в следующее же мгновение, когда Аль-Хайтам вдруг отстранился, страх снова захлестнул Кавеха. Он нахмурился, ожидая, что сейчас услышит какой-то холодный финал. Какой-то подвох. Он чувствовал себя безумцем, швыряемым из одной крайности в другую. — Я не жалею тебя, Кавех, — сказал Аль-Хайтам прямо. — Никогда не жалел. Не унижай себя такими иллюзиями, приписывая их мне. Ты не обуза. И я не хочу, чтобы ты уходил. Это было слишком. Слишком — осознавать, насколько он всё ещё любит Аль-Хайтама, как и прежде. И теперь, когда он это признал, Кавех понял — не перестанет. Он будет любить его до конца жизни. Будущее, что ещё недавно казалось мрачным, вдруг осветилось — если, конечно, он всё понимал правильно. Возможно… всё это время, Аль-Хайтам думал, что он показывает, что любит его. Может, Кавех и впрямь был дураком. — Такой нахмурившийся, — улыбнулся Аль-Хайтам, по-настоящему улыбнулся, прежде чем нежно поцеловал сжатые губы Кавеха. — Ты на вкус как соль. Кавех не был уверен, поддразнивают ли его, но возразить не успел. Аль-Хайтам снова прижал его к себе, и его губы опустились под ухо Кавеха, отодвинув серёжку. Архитектор ахнул, когда почувствовал поцелуй — прямо в то место, где бился его пульс. От кого-то другого это был бы обычный жест страсти. Но от Аль-Хайтама… это перевернуло Кавеха наизнанку. Это было его самое чувствительное место — он всегда терял голову от поцелуев, укусов, даже простого прикосновения туда. И то, что Аль-Хайтам это помнил, как в те дни, когда они были любовниками, — захлестнуло его волной сладкой боли. Это было как сон, ставший явью. Кавех зарывался пальцами в волосы Хайтама, позволяя огню в его губах зажигать собственную кровь, как жидкое золото. То, как он держал его, как целовал шею — всё это Кавеху жутко не хватало. Каждую минуту. Все эти годы. — Хайтам… — выдохнул он, откидываясь назад и уводя его за собой, пока не оказался на полу кухни, мягко опускаясь, с Хайтамом сверху. Он молился, чтобы тот был готов на большее, чем поцелуи. Готов прямо сейчас. Иначе Кавех точно умрёт от этой жажды. Он приподнял бёдра, потерся об Аль-Хайтама, давая понять, что сдерживаться больше не может. Он с радостью ощутил, что и тот возбуждён не меньше. Дыхание Аль-Хайтама сбилось, он жадно ловил стоны Кавеха, но, несмотря на это, оставался удивительно неспешным. И всё же спустя ещё полминуты таких поцелуев Кавех окончательно потерял терпение и добрался до пояса его пижамных штанов, пытаясь стянуть их вниз… Но его остановили. — У меня колени болят, — признался Аль-Хайтам, едва заметно улыбнувшись, в то время как Кавех громко застонал. — И ты тут замёрзнешь, лёжа на плитке. Он уже собирался ответить какой-нибудь дерзкой шуткой вроде «Ты ведь и сам можешь меня согреть», но не успел — в следующее мгновение Аль-Хайтам, плавным, уверенным движением, подхватил его на руки. Кавех изумлённо распахнул глаза, когда понял, куда тот направляется — в свою спальню. В это почти священное место Кавех не заходил уже много месяцев. Он лежал в его объятиях так легко, словно не весил ничего, и сердце трепетало, как у мальчишки. Улыбка расплылась сама собой, когда он вспомнил, как Аль-Хайтам вечно с иронией называл себя «немощным учёным». Какая чепуха. Кавех будто заново понял, насколько он сексуален, и от этого захватило дух, как будто он и правда был невинен. Ему было наплевать на груды книг и хаос, царящий на полу. — Что за улыбка? — спросил Аль-Хайтам тоном, который легко можно было бы принять за раздражающее высокомерие… если не знать его лучше. Но Кавех знал — это был его способ флиртовать, пусть и неуклюжий. — Я счастлив, — ответил он просто, но в этих двух словах было всё. Он удостоился ответной улыбки и мягкого поцелуя. Кавех действительно был счастлив. Так, что было страшно: вдруг всё это — сон? Но когда Аль-Хайтам бережно уложил его на свою кровать, всё было слишком настоящим, слишком ощутимым, чтобы быть плодом воображения. Этот запах — его запах, тёплый, домашний, до боли знакомый: свежая листва под солнечным светом, с пряной, мужской нотой под ним, будто мята, перемешанная с нероли. Кавех и не подозревал, как скучал по этому аромату — и горло тут же сжалось от нахлынувшей нежности. И снова — страх. Сколько же времени он, втайне от самого себя, мечтал вернуть всё обратно? С той самой минуты, как они расстались — если быть честным. Все, кого он встречал потом, были лишь средством. Он злился на себя сейчас, но всё это было — чтобы вызвать ревность. Чтобы Хайтам пожалел. Потому что сам Кавех сгорал от ревности и сожаления. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. И он едва не прервал ласки Аль-Хайтама, чтобы спросить: «А что всё это значит?» Просто ночь? И снова к роли соседей по квартире? Он не выдержит, если ему снова разобьют сердце. Но и не выдержит, если снова пустит любовь в свою жизнь, от которой уже раз осталась незаживающая рана… — Что такое? — Аль-Хайтам всё же остановился, уловив перемену в нём. — Ты перестал издавать свои маленькие звуки. А это всегда значило, что тебя что-то отвлекает. Кавех покраснел. Быть прочитанным так легко было и стыдно, и… трогательно. Аль-Хайтам всегда был внимателен к нему. Всегда. Но с чего начать? Как вообще спросить? — …А что это изменит? — наконец, он задал свой глупый, отчаянный вопрос. И в то же время — самый важный. — Что именно это изменит? — Аль-Хайтам сел на пятки и посмотрел на него. Кавех вначале чуть не взорвался от раздражения — опять заставляет его формулировать очевидные вещи! — но сдержался. Без язв, без уколов. Только искренность. Ведь если уж и задавать вопрос, то такой, что по-настоящему волнует. — Могу я тебя спросить, а ты дашь мне прямой ответ? Без привычных твоих: «Сам догадайся»? — и всё же немного язвительности прорвалось: — Потому что если ты ещё раз скажешь мне «включи мозги», я тебе врежу. Аль-Хайтам усмехнулся. На самом деле усмехнулся. Кавех не мог вспомнить, когда в последний раз слышал его смех — даже если тот и состоял всего лишь из короткого выдоха через нос. — Обещаю, отвечу прямо. Собравшись с духом, Кавех заставил себя взглянуть ему в глаза. В эти глаза, чья сила всегда обезоруживала его. — Это значит… ты любишь меня, да? Ты влюблён в меня? Прости, но мне нужно знать. Без загадок, без лекций, без дерьма. И без лжи. Просто… скажи честно. Ты любишь меня? Он замер, готовясь к худшему: что Аль-Хайтам сейчас отстранится, остынет. Отменит всё — скажет, что это была просто забава, странная форма извинения. Готов был, чтобы ему вонзили нож в самое сердце — хоть бы чисто, сразу. Готов, чтобы шанс на счастье навсегда исчез из его жизни. Всё равно ведь он его не заслуживает. Но Аль-Хайтам кивнул. — Да. Я никогда не переставал. И не имело значения, что это признание прозвучало в той же интонации, с какой он мог бы сообщить, что в холодильнике закончилось молоко. Кавех больше не контролировал себя — его лицо болезненно сморщилось, и он в который уже раз (в четвёртый? в пятый? кто считал?) заплакал. Но теперь — от облегчения. Чистого, искреннего, почти неземного облегчения. Которое, к его удивлению, оказалось сильнее даже возбуждения или тревоги. Что бы ни изменилось после этой ночи, этого ответа было достаточно. Этого всегда было достаточно. Это было единственное, чего он так отчаянно жаждал от кого-то другого. Хоть сто тысяч человек признавались бы в любви и восхищении архитектором, даже если бы целая нация называла его Светом Кшахревар — для Кавеха всегда важнее было мнение одного-единственного человека. Со временем оно стало важнее даже, чем мнение его собственной матери. Секретарь не выглядел потрясённым этой новой вспышкой слёз. С нежностью он продолжил своё почти благоговейное занятие — раздевать старшего. Он знал: это лучший способ утешить его. Это был язык без слов, язык, который невозможно было не понять. Кавех не мог больше закрываться, не мог придумать педантичную контраргументацию, чтобы отвергнуть истинные намерения Аль-Хайтама. Тяжёлые серёжки были сняты, чтобы не зацепились. Перо из волос — аккуратно вынуто, чтобы не повредить. Кавех послушно поднял руки, позволяя снять с него рубашку. А затем снова закрыл лицо ладонями — чтобы спрятать слёзы, заглушить всхлипы. И всё равно не смог сдержать резкого, прерывистого вскрика, когда Аль-Хайтам внезапно коснулся языком и зубами одного из его сосков. Время для слёз — от горя или облегчения — подошло к концу. Аль-Хайтам позаботится, чтобы их сменили стоны. Поднимаясь по груди Кавеха, по шее, он уже услышал знакомые, низкие, полустонущие звуки наслаждения — те самые, которые упоминал раньше. Одни из его самых любимых. В этом была своя приятная симметрия: терпеть, как Кавех шумит почти всё время, и одновременно быть до глубины души удовлетворённым — и возбуждённым — от того, каким громким он становился наедине, только для ушей Аль-Хайтама. Эти звуки слишком быстро разрушали его самоконтроль, и Хайтам без церемоний сдёрнул с себя одежду, а Кавех нетерпеливо стащил с себя брюки. В следующую секунду Хайтам воспользовался своей силой, перевернув Кавеха на живот. Когда он лег сверху, прижав его к кровати своим телом, Кавех тут же приподнял бёдра навстречу — и за это получил сдавленный, почти болезненный стон в ответ, когда эрекция Хайтама соприкоснулась с мягкой кожей. Он занял своё место, скользнув между ягодиц Кавеха, потираясь и надавливая, поднимая его лицо за подбородок, чтобы добраться до уха и прикусить мочку зубами. Ещё одно забытое, странно забытое ощущение — как хорошо они подходили друг другу. Кавех ложился под Хайтама, словно вырезанный по мерке, точно сопряжённые детали одного целого. И всё же, несмотря на обоюдное нетерпение, этот момент был слишком ценным, слишком долго выстраданным, чтобы промчаться по нему как попало. Хайтам заставил себя отстраниться от сладостного трения, сел, притянув Кавеха между своих ног. Его грудная клетка ощущала прерывистое, возбуждённое дыхание Кавеха — они были так, так близко. С подбородком, опущенным на плечо любимого, Хайтам с благоговением рассматривал то сокровище, что держал в объятиях. Его пальцы неторопливо скользили по телу, словно он перечитывал давно любимую книгу, следуя строкам знакомых страниц. Он помнил многое, как будто это было вчера. Например, что Кавех предпочитал, чтобы гладили его бёдра и низ живота до того, как касались члена. Это вызывало у Хайтама лёгкую улыбку. Когда-то давно они провели немало ночей, в которых Кавех терпеливо обучал своего нового любовника «заниматься любовью» как следует, а не просто «грубо гнаться за оргазмом». Хотя, судя по тому, как Кавех извивался в его руках и насколько щедро текла смазка из головки, сейчас он был как раз не прочь грубости и скорой разрядки. Обычно Хайтам бы этим воспользовался — он всегда был терпелив, умел контролировать себя, особенно когда знал, что это доведёт Кавеха до исступления. В этом была не только очевидная прелесть — видеть, как Кавех нуждается в нём, просит, умоляет. Это было… по-своему исцеляюще. Даже несмотря на то, что это он сам создавал в Кавехе эту жажду, именно в этом заключалось для Хайтама подлинное удовлетворение — дарить ему то, чего тот так безумно желал. Заботиться, любить так, чтобы это не поддавалось никакому сомнению, чтобы это нельзя было перевернуть, оспорить или исказить через призму чужих или даже собственных восприятий. Через прикосновения, через телесную близость он мог проникать сквозь все барьеры Кавеха — страх, вину, сомнения. «Ах!» — Кавех выдохнул сдавленно, но сладко, когда ловкие пальцы наконец обхватили его напряжённый член. Смазки было более чем достаточно, и Хайтам начал двигаться, наслаждаясь тем, как Кавех трясётся в его руках, как хватает его за волосы сзади. Кожа архитектора становилась влажной от пота, и Хайтам жадно приникал к ней губами, облизывая, покусывая — везде, куда мог дотянуться. Если Хайтам и думал, что контролирует ситуацию, то резкое, направленное движение Кавеха назад быстро доказало обратное — теперь уже он сам выдал гортанный звук, и напряжение взвилось с новой силой. Ему хотелось продлить это мгновение, ещё немного, прежде чем всё растворится в страсти. Он наслаждался этим мгновением столько, сколько мог себе позволить, зарываясь носом в душистые, шелковистые светлые волосы, насыщая свои чувства Кавехом, прежде чем, наконец, коснуться поцелуем его вспотевшего виска — трепетным, почти благоговейным. — Готов? — тихо спросил он. Кавех кивнул, и, расслабившись, позволил Хайтаму уложить себя обратно на простыни. Тот потянулся к ящику тумбочки в поисках флакона смазки. Казалось бы, всё между ними стало яснее, откровеннее — но одна лишь вещь в руках Хайтама вернула старую привычку, и глаза Кавеха тут же сузились от ревнивой подозрительности. — Это осталось от тебя, — уточнил Аль-Хайтам, он был достаточно умён, чтобы по одному только выражению лица Кавеха понять, куда у того унеслись мысли. — Хотя это в любом случае не должно тебя волновать. Напряжение, словно туча, тут же сгустилось между ними, как предчувствие ссоры. Если даже в такой момент они могли всё испортить глупой перебранкой — возможно, им действительно не суждено быть вместе. Но, к удивлению обоих, первым пошёл на уступку Аль-Хайтам. И сделал это по-своему — искренне, но всё равно по-альхайтамовски. — Вспомни, что я тебе говорил, — напомнил он. Даже голый в спальне перед занятием любовью, он умудрялся кого-то наставлять, с той самой нейтральной, сухой интонацией. — Я говорил, что таких, как ты, больше нет. У меня никого больше не было. Кавех онемел. С таким человеком, как Аль-Хайтам, нередко случалось, что значительная часть смысла его слов оставалась невысказанной — он просто рассчитывал на интеллект собеседника, на его способность уловить недосказанное. И Кавех всё понял. Их проблемы когда-то начались от того, что Кавех слишком уж зависел от мнения Аль-Хайтама — ему было страшно нуждаться в чьём-то одобрении, особенно от такого хладнокровного человека. А сам он при этом с трудом принимал любовь, даже если получал её. Аль-Хайтам не был и никогда не станет тем, кто сыплет громкими признаниями в чувствах. А Кавеху всегда требовалось слишком много — постоянное, неустанное, безмерное подтверждение, в которое он, тем не менее, отказывался верить. Но сейчас Аль-Хайтам пытался это исправить. Это были не пылкие слова о вечной любви — Аль-Хайтам не был человеком такого рода. Кавех должен был, наконец, смириться с этим. Но он видел, что он искренне старается его успокоить. И в своей сдержанной манере говорит ему: «Я люблю тебя. Всегда любил». — Прости, — выдохнул Кавех, полностью расслабляясь, черты его лица разгладились. Он тоже не сказал многого: о том, что раньше вел себя как ревнивый псих, — что особенно комично, учитывая, что у Аль-Хайтама вообще не было друзей, не то что толпы любовников… но страх быть покинутым нельзя усмирить одной только логикой. О том, что он слишком часто обесценивал то, что Аль-Хайтам ему давал, требуя всё больше, больше, больше… И всё это исчезло — одним простым извинением. Пара фраз — и они заново дали друг другу безмолвное обещание стараться видеть друг друга по-настоящему. Не теряться в проекциях, в искажённых отражениях кривых, обманчивых зеркал. Кавех наблюдал, как Аль-Хайтам открыл флакон, понюхал содержимое, оценивая запах. Он находил эти неожиданные смену характера, вроде того, как Аль-Хайтам жаловался на боль в коленях, иронично возбуждающими. Потому что это и не был никакой «характер» — Аль-Хайтам просто всегда оставался собой, независимо от ситуации. — Пахнет нормально. Не думаю, что срок годности прошёл. Тебя устраивает? — спросил он. Начав хихикать над тем, насколько очаровательным был этот совершенно не кокетливый диалог, Кавех кивнул и потянулся к своему соседу по комнате, притягивая его для глубоких, беспорядочных поцелуев. Он слышал, как открывается и закрывается бутылка, дрожь, начавшаяся внизу его живота, распространилась по всему телу. Аль-Хайтам скоро будет внутри него. Кавех всерьез задумался, не умрет ли он от любовной тоски; он лелеял этого так долго, что перспектива скорого вознаграждения была слишком ошеломляющей. На самом деле, он не был уверен, привыкнет ли он когда-нибудь к этому — быть любимым Аль-Хайтама, быть его любовником. Признанным его идеальным зеркалом, его единственной родственной душой. Страх закрался в угол сознания Кавеха, возможно, всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но планы Хайтама не оставляли места для распространения яда страха. Кавех ахнул и впился ногтями в спину Аль-Хайтама, когда длинный скользкий палец прижался к его отверстию. Хайтам шептал свои слова в приоткрытые губы Кавеха, и они, словно тёплый шелест, скользили внутрь — прямо в его рот, в самое горло. - Дыши глубже и впусти меня. Кавех повиновался, и пока он дышал, Аль-Хайтам надавил и просунул средний палец внутрь, до самого основания. Он немного подвигался внутрь и наружу, прежде чем к нему быстро присоединился указательный палец Аль-Хайтама, пальцы раздвинулись и заставили напряженное кольцо мышц расслабиться. Ощущение движения Аль-Хайтама внутри него, даже просто его пальцев, было таким чертовски приятным, что Кавех забеспокоился, что кончит от одного этого. Долгий, постыдный стон сорвался с его губ. - Еще один, — сказал Аль-Хайтам, и на этот раз его голос окрасился несомненным, торжествующим самодовольством. Третий палец добавился к остальным, темп увеличился и Кавех почувствовал себя слишком хорошо, чтобы иметь возможность вставлять свои обычные колкости о том, каким раздражающим может быть Хайтам. Техника Аль-Хайтама не пострадала, но вот нежным его назвать было нельзя... однако грубое, размашистое, настойчивое проникновение было именно тем, что нравилось Кавеху. Аль-Хайтам слегка переместился, чтобы лечь рядом с Кавехом, просунув левую руку под него и позволив архитектору положить голову на сгиб локтя, продолжая работать правой рукой. Мышцы и сухожилия в его предплечье пульсировали. Кавех с жадным нетерпением повернулся к Аль-Хайтаму, перекинул ногу через его бёдра, подтянув её выше, чтобы раскрыться ещё сильнее и дать пальцам Аль-Хайтама более глубокий доступ. - Как ты хочешь кончить? — спросил секретарь. Это было одним из тех вещей, к которым Кавех привык в их прошлых отношениях. Даже в сексе у Аль-Хайтама были свои особенности и методы, и он любил планировать заранее, чтобы быть уверенным, что все его цели будут достигнуты.  - Выбирай сам, — Кавех застонал и тяжело дышал, - я сейчас не могу ясно мыслить. Ответная тишина заставила Кавеха слегка приоткрыть глаза и увидеть на лице Аль-Хайтама злобную ухмылку. -Ах ты, маленький!...   Чувство юмора Аль-Хайтама было поистине ненормальным, если он решался дразнить Кавеха в момент, когда кончиками пальцев прикасался к самой глубокой точке внутри него. У Кавеха не было иного выбора, кроме как сдаться; поражение не было таким уж горьким, когда стало ясно, насколько сильно секретарь наслаждается собой. Если Кавех и капитулировал, то его утешительным призом была эта тайная улыбка Аль-Хайтама, которую, возможно, видел только он один. Заявив, что Кавех уже достаточно возбужден, Аль-Хайтам прекратил свои соблазнительные пытки, снова отыскав смазку, чтобы щедро покрыть уже свое возбуждение. Не менее сильное несмотря на отсутствие тактильной стимуляции из-за наслаждения визуальным и слуховым экстазом своего соседа по комнате. Как само собой разумеющееся, Аль-Хайтам взобрался на Кавеха, который автоматически обхватил ногами бедра своего любовника. Он ждал приятную боль от проникновения, но Аль-Хайтам не сделал ни единого движения. Казалось, он сомневался и пытался подобрать слова, чтобы что-то сказать. Вместо того чтобы подшучивать над этой редкой безмолвностью своего обычно чрезмерно сдержанного друга, Кавех просто нежно улыбнулся, погладил лицо Аль-Хайтама, провел по его губам, вновь восхищаясь тому, как прекрасно он выглядел и как ясно виднелась любовь в его взгляде. - Поцелуй меня, — наконец сказал Кавех, ведь они оба знали: не существует слов, способных передать глубину этого потрясающего момента. Теперь настала очередь Аль-Хайтама проявить послушание, с благоговением он коснулся поцелуем припухших губ Кавеха, одновременно протолкнулся внутрь одним сильным движением, дав Кавеху все, что тот желал. Кавех уже позабыл, как это жжет. Хотя он и был достаточно растянут и расслаблен, когда дело касалось до принятия всего Хайтама целиком, он всегда чувствовал напряжение. Он выгнулся навстречу своему возлюбленному, прикасаясь кожа к коже, ухватился за него, оставляя красные следы на спине Хайтама. Теплый воздух между ними был удушающим, головокружительным; но они и не думали прекращать свои поцелуи, чтобы как-то излечить этот дурман. Совсем скоро толчки Аль-Хайтама стали пробивающими, словно ударяли по всем внутренностям Кавеха, заставляя сбиваться даже его сердцебиение. Это было почти поразительно… насколько искусно он сам себя обманул, сколько лет верил в собственные лживые убеждения… ведь теперь так ясно было видно, как глубоко и преданно Хайтам его любил. - Ты скучал по этому? — горячее, прерывистое дыхание Аль-Хайтама обдало лицо Кавеха. Он не сбился со своего размеренного, энергичного ритма, задавая этот вопрос. Ну... если Аль-Хайтам так легко звучал как невыносимый, самодовольный придурок, то, возможно, Кавеха можно простить за то, что он считал, что тот не нуждается в ком-либо другом или не заботится о ком-либо другом. Но, как ни досадно, Аль-Хайтам был прав и в этом. Было время, на пике их близости, когда Кавех глубоко, словно естественно понимал, что имеющаяся манера секретаря говорить— его тон голоса, выбор слов, прямота — это просто часть того, кем он был, как работал его разум. Это не было злом. Если уж на то пошло, Аль-Хайтам часто был более заботливым и смешным, чем казался. Аль-Хайтам был просто другим, у него был свой язык. Возможно, Кавех понял это тогда, потому что раньше он был гораздо более чутким; его раны еще не затвердели, превратившись в негнущуюся, всепоглощающую рубцовую ткань. Хотя было трудно проанализировать это со всей мудростью, учитывая как глубоко внутри него был Аль-Хайтам. Казалось, будто кишки Кавеха переворачиваются. Архитектор сумел напомнить себе, что нужно интерпретировать замечания Хайтама более нейтрально. Вместо того, чтобы злорадствовать о том, как сильно Кавех, должно быть, скучал по траху с ним, Хайтам, вероятно, снова просто спрашивал буквально. Потому что ему было любопытно и не все равно. - Да, — признался Кавех от всего сердца, - Я так скучал по тебе. Больше, чем мог вынести. Прежде чем он успел испугаться или забеспокоиться, что ему следует пожалеть о своей уязвимости, Хайтам шокировал его одной из самых приятных вещей, которые Кавех когда-либо слышал в своей жизни. - Я тоже. В тот момент Кавех был уверен в одном: он был самым счастливым человеком на свете… и его слишком хорошо трахали, чтобы он мог напомнить себе, что он этого не заслуживает. Внезапно Аль-Хайтам задел точку внутри Кавеха, которая произвела эффект, словно удар по камертону, все тело старшего зарезонировало от удовольствия, так плотно сжавшись вокруг Хайтама, что даже он застонал. - Сильнее, — взмолился Кавех. - Сильнее, пожалуйста! - Тогда повернись, — раздалось хриплое указание, но Кавех задержался на долю секунды дольше нужного и обнаружил, что его перестраивают, снова легко поднимают и ставят на край кровати, а Аль-Хайтам стоит позади него. Ноги Кавеха уже настолько ослабли, что, он думал, скоро откажут. Он вскрикнул и его голос сорвался, стоило Хайтаму снова яростно войти, врезаясь в него именно так, как он просил. Хайтам брал его жестко, сжимая его бедра так сильно, что у Кавеха заболели кости. Он тянул его за хвост назад или шлепал по заднице, оставляя жгучие следы от ладони. Стоны Кавеха перешли в нечленораздельные вопли, любой, кто шел по улице снаружи, вероятно, услышал бы их. Но Кавеху было насрать, он едва мог сформулировать мысль или вспомнить, как говорить, настолько это было приятно. Это был тот вид "вбивания", в котором Аль-Хайтам был хорош; он физически разрушал Кавеха, выводил его из строя и доставлял ему столько удовольствия, что Кавех освобождался от самой человечности. Он был основан на доверии и глубоком взаимопонимании, потому что здесь, в отличие от их словесного общения, Хайтам точно знал, как далеко он может зайти. Он мог довести их обоих до предела, не заходя слишком далеко и причиняя Кавеху боль таким образом, чтобы это только усиливало удовольствие. Но как бы хорошо это ни было, он, казалось, понимал, что сердце Кавеха разорвется, а его мозг безвозвратно превратится в кашу, если они оба не закончат в ближайшее время. Вцепившись в простыни с такой силой, что было удивительно, как они не порвались, Кавех зарыдал, уткнувшись в матрас Хайтама, когда почувствовал, как рука секретаря нащупала его возбужденный член. Потребовалось не более трех или четырех толчков, прежде чем зрение Кавеха померкло, и он издал истошный вопль, извергаясь на руку Хайтама. Аль-Хайтаму пришлось поддержать его на весу, чтобы Кавех не свалился окончательно. Получив удовлетворение от вида обожаемого им мужчины, Аль-Хайтам решил насладится своей победой, потратив несколько секунд на то, чтобы понаблюдать за тем, как сила его толчков сотрясает все тело Кавеха, прежде чем стиснуть зубы и почувствовать, как его собственное освобождение захватывает его, снова и снова наполняя Кавеха жаром. Даже когда он был опустошен, он не отстранился, вместо этого прижался к Кавеху и, найдя его руку, ухватился за нее, чтобы перевести дыхание и успокоиться. Вскоре он почувствовал, как из Кавеха на его дрожащие бедра стекает мокрая дорожка его собственной спермы. Потребовались огромные усилия, но в конце концов Аль-Хайтам собрал последние силы и, чмокнув во влажные от пота светлые волосы, направился к бельевому шкафу в прихожей. Одним полотенцем он вытер с себя большую часть грязи, а другим осторожно вытер дрожащего Кавеха, который выглядел так, словно только сейчас вспомнил, как дышать. Третье полотенце вяло прикрывало самый большой беспорядок в хаосе простыней и одеял, который они могли бы хорошенько прибрать утром. Прежде чем лечь в постель, он в последний раз сходил на кухню, взял стаканы с водой и дал один Кавеху, сказав, чтобы тот выпил и дал отдохнуть горлу. Кавех был физически истощен, и он уже чувствовал, как в нескольких местах появляются синяки, а на плече остались следы укусов. Но его кровь забурлила от головокружительного возбуждения, когда Хайтам притянул его к себе и, не задумываясь, уложил их обоих в свою постель. Вероятно, это был лучший день в жизни Кавеха. Даже радость от того, что он закончил строительство Дворца, была омрачена беспокойством о том, в каком финансовом положении он оказался. Кавех мысленно поблагодарил всех архонтов прошлого и настоящего, всех духов и привидений, даже сами стихии за этот второй шанс. Он был так счастлив, потому что это было наполнено сладостью восстановления того, что, как он был уверен, было разрушено навсегда. Еще крепче прижавшись к Хайтаму, Кавех протянул руку, чтобы погладить его волосы, особенно закручивая тот непослушный локон, который он дразня сравнивал с листочками ростка. Аль-Хайтам всегда шутил в ответ, что, возможно, это просто всё его знание, ставшее наконец слишком большим для мозга — вот и прорастает из головы. — Можешь делать это ещё пять минут, — сообщил Хайтам. — Потом я хочу спать. — Да-да, конечно, малышу-орлёнку нужен отдых, — с нежной усмешкой отозвался Кавех. — Орлёнку? — переспросил Хайтам — древнее прозвище, которое архитектор когда-то дал ему. Тот, вероятно, никогда не признается, что оно ему нравится, но, похоже, всё же так. — Это я орлёнок, когда ты проводишь всё своё время вереща? — А значит, ты тот глупец, который всегда слушает, — поддел его Кавех, сердце его в это мгновение радостно подпрыгнуло, увидев, как уголок губ Хайтама дернулся хоть на миллиметр — показалась ещё одна из его редких улыбок. — И не делай вид, будто ты не влюблён в звук собственного голоса, мистер «Я Отвечаю на Простые Вопросы Манифестом и Потом Сам Себя Хвалю за Гениальность» — Ах, значит теперь я слишком много говорю. А я-то думал, что свожу тебя с ума своим стоицизмом, — заметил Аль-Хайтам, лениво. — Хотя, пожалуй, мне не стоит воспринимать твои жалобы на шум всерьёз, учитывая, что, скорее всего, весь город Сумеру только что слышал, как ты орал моё имя. Кавех вспыхнул до корней волос. — Я не... Ты блефуешь... — Да? — Хайтам поцеловал его смущённую, надутую гримасу и ещё уютнее устроился под одеялом. — Ты выкрикнул «Хайтам!» как раз в тот момент, когда ты... —Он не успел договорить - Кавех шлёпнул ладонями ему по губам. Аль-Хайтам нисколько не смутился, продолжая спокойно гладить его по спине. Его бирюзовые глаза говорили сами за себя — в них плескалось весёлое, игривое озорство. — Теперь ты будешь читать мне лекцию о том, что не стоит так переживать о чужом мнении, даже если, объективно говоря, быть подслушанными в такой момент — это жуткий позор? — пробурчал Кавех, но без злости. Настроение у него было слишком хорошее: он был слишком доволен, слишком счастлив, чтобы обижаться. Это было так приятно — поддразнивать друг друга, не задевая по-настоящему. Хайтам осторожно убрал его руки со своего лица, и положил их себе на грудь, чуть ниже зелёного кристалла. — Если тебя это и правда тревожит — скажи всем, что это был просто крик отчаяния: мол, я тебя в чём-то перебил. А ритмичный громкий стук — это ты посреди ночи работал над очередной архитектурной моделью. Очень правдоподобная версия. Оба рассмеялись, и, возможно, продолжили бы подшучивать друг над другом до бесконечности, если бы Аль-Хайтам не сменил тему, с искренним интересом спросив, над чем работал Кавех. Гениальный архитектор пообещал показать всё утром, но тут же напомнил, что прошло уже целых шесть минут с тех пор, как Хайтам сказал, что уснёт через пять, и что он, Кавех, не хочет быть тем, кто окончательно лишит птенца орла его драгоценного сна красоты. Аль-Хайтам уснул смехотворно быстро, будто у него не было ни одной заботы в мире — в данный момент так, наверное, и было. Его рука всё ещё покоилась на талии Кавеха. Сам Кавех был настолько измотан, что даже он не смог бы как обычно зациклиться на новых чувствах, вдруг вернувшихся в их угасшую близость; веки отяжелели, даже несмотря на то, что ему так хотелось ещё хоть немного полюбоваться мирно спящим лицом Аль-Хайтама. Прижавшись крепко к своему соседу по комнате (или кем бы они теперь ни были друг другу), Кавех заснул с мыслью, что никогда не забудет эту ночь. Не только её хорошие моменты, но и боль, и тот момент, когда Хайтам извинился и искренне признал, что был неправ. Теперь, подумав, Кавех понял, что то слово, которое придумал Хайтам — «зеркала» — действительно было идеально. Пока они будут помнить, кем на самом деле является другой, и не позволят своим страхам и проекциям искажать восприятие, они будут видеть друг друга и самих себя по-настоящему. А это было тем, за что стоило бороться; такое зеркало даётся один раз в жизни, и Кавех хотел быть человеком, достаточно смелым, чтобы принять этот дар истинного отражения и всегда стараться быть его достойным. В конце концов, разве настоящая любовь — не самое честное зеркало из всех? ------Эпилог------ — Кавех как-то изменился, — небрежно заметил Тигнари, болтая с Сайно, пока они шли по залитым солнцем улицам города. Было редкостью, чтобы они оказывались в одном месте одновременно и оба — свободны, поэтому они всегда старались устроить по такому случаю небольшое свидание. — Думаю, его наконец-то «раскрутило», если ты понимаешь, о чём я, — сказал Сайно. Его единственный янтарный глаз, видимый из-под тяжёлой чёлки, блеснул лёгкой искрой двусмысленности, которую его собеседник, похоже, не уловил. — В смысле, он сорвался? Психически? — встревожился лесник. Он уже начал хорошо узнавать Кавеха — по их спонтанным вечерам с карточными играми и выпивкой, хотя почти всегда с ними был и тот странный тип, Аль-Хайтам. — Нет, — Сайно чуть не сделал двусмысленный жест прямо посреди улицы, но, будучи в форме Генерального Махаматры, решил, что такое поведение будет неуместным, и перешёл к более странным эвфемизмам. — Кавех был туго закручен, напряжён. А теперь кто-то его «раскрутил»… — Что?… А. — Тигнари на миг задумался. — Ты уверен?.. Он же одержим Аль-Хайтамом. Не могу представить, чтобы его «раскрутил» кто-то другой… Сайно бросил на него выразительный взгляд. — Оооо. О. Ну, тогда рад за них. Кавех и правда выглядит куда счастливее. Немного удивительно насчёт Хайтама, но, может, и его это сделает мягче. Наши карточные вечера станут ещё интереснее. Сайно кивнул, лицо его оставалось непроницаемым, хотя он искренне с нетерпением ждал следующей встречи всех четверых. Он чувствовал, что в этот раз будет особенно весело и… зрелищно. — Но ты точно уверен? — переспросил Тигнари с новой долей скепсиса. — Не хочу ляпнуть что-нибудь и потом краснеть. — Уверен. Кавех сам спокойно говорит, что Аль-Хайтам — его парень. Я тоже сначала подумал, что у него кукуха поехала, но я был при этом лично, когда он сказал это в его присутствии, и Хайтам не стал отрицать. Академия потом целую неделю не могла говорить ни о чём другом. Но ты тогда, наверное, был в лесах, всё пропустил. Тигнари пожал плечами и взял Сайно за руку: — Это мило, я рад, что у них получилось. Как думаешь, они теперь будут ссориться больше или меньше? — Не знаю, — ухмыльнулся Сайно, готовясь выдать, как ему казалось, сногсшибательную шутку. — Но, возможно, теперь мне не придётся охотиться на Аль-Хайтама из-за просроченных библиотечных книг. Он бросил взгляд на своего парня, ожидая взрыва смеха. — У него просроченные книги? — удивился Тигнари. — Ну, держать книги чуть дольше — это не особо коррупционно, особенно для бывшего исполняющего обязанности Великого Мудреца… — Это шутка, — пояснил Сайно, улыбка едва заметно расширилась. — Смешно как раз потому, что он был Великим Мудрецом. И вообще, я бы не стал никого преследовать за просроченные книги. Но теперь, когда он и Кавех вместе… помнишь, как Кавех жаловался, что Хайтам ужасно хранит свои книги… Сайно продолжал своё подробное объяснение шутки ещё довольно долго, под сомнительно-доброе недоумение своего бойфренда, который мысленно решил, что, может, и правда будет очень смешно, если он при следующей встрече четверых поднимет тему неорганизованных книг. Тогда-то он и поймёт, «раскрутило» ли Кавеха как следует.