Couldn't even

За теми дверьми не было гнева. Надзиратели там отсутствовали. Нацистский режим, исповедующий фюрер, вся страна, нация. Там иначе. Средь кромешной тьмы царил свет. Непроглядный, тусклый. Едва заметный. Пламенный язычок, на который дышишь, и он расцветает, обретает силы. Как прекрасная кувшинка средь болота, тянущего, тягучего. Белокурая красавица, обреченная на необаятельные условия. Таким его видел Фридрих. Не хрупким, но если к нему дотронуться — он сломается. Распадется, словно по осколкам. Рухнет, исчезнет. Стыдливая мимоза. Они лежат под покровом ночи, сжимая ладони друг-друга на кромешном расстоянии. Сначала они боялись прикоснуться. Не от страха. От того, что они позволяют быть к себе близко. А это — страшнее всего на всем черном свете. В комнате спали остальные - или притворялись. Делали вид, что спали. Наблюдали. Они знали, что их сразу убьют. И неважно, насколько чувства искренни и честны. Его пальцы соприкасаются с его, сначала ощупал кисть руки. Так недоверчиво, будто боясь, что за это пойдет пощечина. Пальцы сместились дальше. Мягкая ладонь потянулась к предплечью, сжала мягкую плоть. Фридрих медленно дотронулся до края рубашки Альбрехта, будто ища границу. Не ту, что в уставах. Ту, что они видят, смотря в глаза друг-друга. Недосказанность из-за страха. Альбрехт не отстранился. Кивнул. Мелко, едва заметно. Ваймеру не надо повторять. Как будто врата, сомкнутые и сплоченные, наконец раздвинулись. Пропасть сдвинулась. Ткань сдвигалась медленно. По-детски боязливо. Каждый миллиметр кожи, который оголялся, говорил о искренности, а не о желании. Рёбра, ключицы, тонкая линия вдоль живота. Ни капли демонстрации или показухи. Только тишина между прикосновениями. Медленно они оказались на одной койке. Она прогнулась под их весом, впала внутрь. А Альбрехт мягко приобнял Фридриха за спину. Мускульную, рельефную.

Дневниковая запись Альбрехта: "Это значит, что ты ещё человек», — сказал я ему. И внутри что-то защемило: а я? Я всё ещё человек? Или только по ночам, в тени, в его дыхании?"

Они уже не боялись. Страх покинул их, когда их пальцы сплелись, а тела воссоединились. Словно потерянные осколки. Поцелуй был медленным. Поначалу - боязливым, но искренним. Губы мягко поджимали чужие под своими. Язык коснулся языка. Не с целью доминировать или совладать над кем-то, а изучить. Узнать. Руки, как и язык - запоминал. Хотелось изучить его всего. Они целовались долго, время пошло в обратный отсчет. Мягкие руки Альбрехта сжимали золотистый затылок Фридриха. Рельефные мышцы Фридриха прижимали к себе Альбрехта, почти ласково, что для него несвойственно. Их необъяснимая нежность друг к другу инвертировалась. Они были на грани. Не тела — души. Не страсть — покинутость, нашедшая прибежище.

Дневниковая запись Альбрехта: "Сегодня он снова защитил меня на занятиях по боксу. Фридрих не из тех, кто говорит много. Но в его взгляде есть сила, которой нет даже в командирах. Когда я падаю, он не смотрит сверху. Он протягивает руку. Без слов. Может быть, это и есть настоящая дружба — тишина, в которой можно дышать."

Под одеялом было тепло. Их ноги сплелись и теперь двигались чуть-чуть, как будто боялись разомкнуться. Запах кожи, впитанный в простыню, запах пота.. Они боялись шуметь. Боялись слишком громко молчать. Когда Фридрих вошел в него это было почти молитвой. Никаких слов. Только дыхание. Мягкое, неровное, учащенное. Только ладони, плотно стиснутые. Только взгляды, не опущенные ни на миг. Их движения были сдержанны. В них сидел страх, обнаживший свои зубы, клыки. Они не кричали. Они сдерживали стоны, потому что всё в этой школе требовало тишины. Но тела говорили за них. Говорили так, как не может ни один приказ, ни один рапорт. Альбрехт никогда не чувствовал себя таким свободным. Он гладит его щеки, шею. Взамен получает поцелуи, чувственные, полные решимости. Все было так идеально. Штайн сжимает свои ноги вокруг его бедер, их животы соприкасаются. Альбрехт открывает рот, но молчит. По его лицу все ясно. Не нужно никаких стонов, достаточно тишины и глаз. Они целуются, на этот раз без беспокойства. Сплетают языки. Последние толчки.

Дневниковые записи Альбрехта: "Он увидел мой рисунок. Тот, где я пытался изобразить лицо — его лицо, наверное. Хотя я сам этого не признаю. Он ничего не сказал. Просто улыбнулся. И сжал моё плечо. Я не знаю, было ли это согласием, утешением или предупреждением."

Финал был тихим. Не громким всплеском, а мягким погружением. Как в воду — тёплую, надёжную. Альбрехт тяжело задышал, сжал его ладони в своих, будто сейчас вместо рук Фридриха - якорь. Фридрих не ушёл. Остался. Прижался к Альбрехту. Обнял его сзади, уткнувшись носом в затылок. Дышал размеренно, глубоко. Как будто впервые. Альбрехт выдохнул. Не от усталости. От облегчения. Как будто нашёл ту часть себя, которую давно считал погибшей. Сейчас они были не в Третьем Рейхе, далеко не в Нацистской Германии. Они были - Дома. По-настоящему дома. Внутри друг друга. Альбрехт всегда чувствовал безумную эмоциональную связь с Фридрихом. Больше никогда в жизни не сыскать такую. — Мы… — начал Альбрехт, но осёкся. Губы дрогнули. — Мы сделали это. Фридрих кивнул. — Ты жалеешь? Тишина. Только их дыхание. Потом — почти шёпотом, робким и искренним: — Нет. Я жалею, что мы не начали раньше.

Дневниковая запись Альбрехта: "Если со мной что-то случится — пусть он знает: я не был трусом. Я просто родился в мире, где нельзя было говорить. Он — был моим голосом. Моей тишиной." Моей надеждой.