unseen

Петунья чувствовала её взгляд. Когда готовила завтрак Дадли, когда выходила в полдень за покупками, когда развешивала бельё на террасе, когда проходила вечером мимо окна. Это началось неделю назад: Петунья стояла на рынке, с горсткой стручков зелёного гороха в руках, и внезапно ощутила прикосновение — словно кто-то или что-то прошло мимо неё, небрежно задев рукавом. Под раскаленным солнцем Петунью вдруг охватил холод, ноздри защекотал тяжёлый запах женских духов.  Во второй раз это случилось в машине, когда Петунья забирала Дадли из детского сада, — чужое дыхание подняло волосы на её шее. Пальцы, сжимавшие руль, закололо. Петунья узнала магию, но она отличалась от той, что показывала Лили: эта магия собиралась над ней хмурой тучей, в воздухе пахло грозой. Петунья встречала её раньше, в тринадцать лет, схоронившись за деревом и жадно наблюдая за Лили и гадким мальчишкой, с которым сестра возилась всё лето. Мальчишка заметил её и разозлился, и тогда из него вырвалось что-то, вспышка магии, гораздо более сильной и необузданной, чем милые цветы Лили. С дерева, за которым пряталась Петунья, сорвался тяжелый сук и чуть не раздавил её, разорвав платье на плече. И, хоть Петунья отделалась только царапинами, она почувствовала, как нечто огромное, страшное прошло мимо неё. «Какая сила», восторженно подумала она перед тем, как сообразила, что ей нужно заплакать.  Лили потом сказала ей, что магия, вырвавшаяся в тот день из её друга, называется «тёмной». И сегодня она сидела рядом с Петуньей в машине.  На третий день Петунья, по привычке подглядывая за соседями через забор, увидела на лужайке женщину, которая явно здесь не жила. На ней была чёрная мантия и такое же чёрное длинное платье, его подол был оборван так, что виднелись высокие, измазанные пылью сапоги. У женщины были дикие, тёмные кудри, бледное лицо с резкими скулами и тяжёлым подбородком. Она легко нашла Петунью за её укрытием из живой изгороди, и на её лице расползлась ликующая, маниакальная улыбка. По телу Петуньи пробежал разряд тока.  Петунья не сразу вспомнила, где она видела эту женщину раньше — на одной из газетных вырезок Лили. Она поднялась на чердак и нашла в её аккуратно разложенных по коробкам бумагах вырванную страницу из Ежедневного Пророка с крупным «Разыскивается» наверху. Женщина на фотографии смотрела прямо в камеру, и под её пронзительным взглядом Петунья ощутила то же, что и в первый раз — что-то огромное, сильное прильнуло к её коже. «Беллатриса Лестрейндж», прочла она под фотографией.  Петунья знала, что тёмная магия презирается в мире волшебников. Когда бабушка умерла от рака, Петунья со слезами на глазах умоляла Лили сделать что-нибудь, оживить её так же, как сестра возвращала к жизни увядшие цветы, но та только беспомощно мотнула головой: «Я не могу, Тунья. Это тёмная магия, она не может вернуть бабушку по-настоящему». Потом умерла мама. Петунья провела долгие ночи у её койки в больничной палате. Если бы она была волшебницей, она бы не побрезговала ничем, чтобы вернуть своих любимых к жизни. Лили никогда не понимала, что такое магия на самом деле. Это власть. Петунья почувствовала это в тот день, когда гадкий мальчишка щелчком пальца чуть не переломил её тело пополам. На мгновение она прикоснулась к чему-то такому же большому, как она сама, и она преследовала это ощущения с тех самых пор.  Петунья не знала, чего от неё хочет Беллатриса. Наверное, убить. Забрать сына Лили. Ей должно было быть страшно, но до того дня на рынке она чувствовала только вечную сонливость и легкую тошноту от запаха купленных Верноном духов, дни тянулись, как прилипшая к каблуку жвачка, она не замечала вкуса еды и как огонек от плиты обжигает руку, зато теперь она чувствовала всё. Страх (хотя Петунья не назвала бы его так, скорее — ожидание) сделал её невероятно восприимчивой: во время готовки она улавливала каждый звук за приоткрытым окном, надеясь услышать шорох потревоженной изгороди или скрип гравия под каблуком, она шумно втягивала воздух в погоне за знакомым удушающим запахом духов (она перестала носить духи, подаренные Верноном, чтобы ничего не упустить), она окидывала улицу внимательным взглядом, пока не ловила высокую чёрную фигуру за углом.  В воскресенье Петунья должна была присоединиться к Вернону на ужине в ресторане (очередная встреча с инвесторами его компании), но по дороге она увидела Беллатрису на тротуаре. Она не пряталась, как обычно, а стояла, выпрямившись во весь рост, и словно её поджидала. Когда машина Петуньи поравнялась с ней, Беллатриса скрылась за углом, подмигнув через плечо. Петунья повернула за ней. Ресторан был в противоположной стороне.  Беллатриса двигалась с нечеловеческой скоростью, она почти летела, окруженная чёрным дымом, вместо мантии. Петунье пришлось выдавить педаль газа до упора, чтобы за ней поспеть. Иногда ведьма исчезала и снова появлялась там, где Петунья ожидала увидеть её меньше всего: на крышах магазинов, фонарных столбах, горгулье, украшающей фонтан. Не потерять её из виду было почти невозможно, но Петунья ни разу не сбилась с курса (только сбила пару мусорных баков и расцарапала бок машины по пути). Всё это время Беллатриса думала, что она охотница, а Петунья — добыча, но Петунья знала, что это неправда. Волшебники всегда думают о себе слишком много.  Она опустила окно, и ночной ветер разметал прическу, над которой она трудилась несколько часов. Она чувствовала себя опасной. Она была опасной. Магия Беллатрисы пульсировала вокруг неё, как её собственная. Сырая, тёмная энергия билась о её нёбо, словно чужое сердце. И она могла его раскусить.  Беллатриса завела её в тупик — глухой, обшарпанный переулок, обклеенный устаревшими на год листовками — и, как всегда, испарилась. Петунья вышла из машины; подол её вечернего платья тут же испачкался в грязи. Она подошла к тупиковой стене, поверх листовок на ней красовалась надпись, сделанная чем-то напоминающим кровь: «С такими, как ты, весело играть». Петунья громко расхохоталась, не стесняясь того, как её голос уродливо отскочил от каждого угла в переулке.  Той ночью, снимая платье перед окном, она знала, что Беллатриса смотрит на неё, и от этой мысли что-то вязкое, сгнившее от сладости сворачивалось у неё в животе — перезрелый плод внутри неё, вот-вот готовый упасть.  Вернон был зол из-за пропущенного ужина и спал в другой комнате, в тайне Петунья была рада, что его нет рядом. Весь вечер её тело горело, и его не могли остудить даже холодные простыни. Она долго ворочалась, пока наконец не решилась запустить руку под одеяло и дотронуться до себя там, где она изнывала с тех пор, как бросилась в погоню за Беллатрисой. Как только её палец скользнул внутрь, воздух в комнате сгустился, как перед грозой, запахло озоном и электричеством. Кровать прогнулась под весом ещё одного тела, с губ Петуньи сорвался стон. Она перевернулась на живот и зажала подушку между ног, тут же сзади на неё навалилось что-то — не совсем похоже на настоящее человеческое прикосновение, но какая-то сила прижала её к матрасу. Холодная рука схватила её ногу под коленом и потянула вверх, вынуждая сильнее прогнуться в спине. Или она сама её подняла? Петунья не понимала, она ли двигается в поисках трения или сила сзади толкает её. Голова кружилась. Она знала только, что никогда не чувствовала себя так хорошо. Никогда прежде она не двигалась с такой яростью и исступлением, никогда прежде она не ощущала себя охотницей, никогда прежде… Повеяло духами — знакомый аромат ежевики и чего-то горького, дикого, — и Петунья едва успела задушить в простынях, вырвавшийся из неё животный крик. Оргазм оставил её полой и свободной. Когда она открыла глаза в комнате было совершенно пусто, и из окна тянуло сквозняком.  Это было туманное утро. Петунья едва разбирала улицу за окном, и это её тревожило. Все звуки казались приглушенными толстым ковром. Сильно пахло тимьяном и свежестью после дождя. День так и просил её наконец отбросить бдительность и расслабиться, и именно поэтому она взяла самый большой и тяжелый нож на кухне, чтобы порезать ягоды для лимонада. Для Беллатрисы такая погода — идеальная возможность напасть. Она думает, что Петунья размякнет, не услышит, как прошелестел за её спиной ковер и резко перестала течь вода в кране. Петунья никогда не была мягкой.  Она крепко сжала рукоятку ножа и приготовилась к прыжку, как хищная кошка. Как только тоненько скрипнула пятая половица от двери (а значит Беллатриса оказалась в зоне удара), Петунья резко развернулась и не глядя бросилась влево. Её тело врезалось в чужое с силой, от которой зубы задрожали в дёснах; она едва не потеряла баланс, но успела прижать Беллу к холодильнику, приставив нож к её горлу. Коленом она зажала руку ведьмы, сжимающую палочку.  Только переведя дух, Петунья осознала, что впервые видит Беллу так близко. Её лицо теперь казалось острее, его черты были изломанными, словно набросанные в небрежном, но ярком рисунке. Чёрные глаза под тяжёлыми веками смотрели на Петунью толи с вызовом, толи с издёвкой, удерживать их взгляд было тяжелее, чем прижимать всё тело Беллатрисы к холодильнику (Петунья надеялась, что магниты больно впились ей под лопатки). Магия ведьмы носилась вокруг них злыми вихрями. Тысяча мелких разрядов тока пробегали по телу Петуньи там, где оно соприкасалось с Беллой.  Несколько секунд они обе тяжело дышали, глотали вдохи и влагу друг друга, пока Белла не рассмеялась хриплыми, ломаным смехом. Нож у Петуньи в руке подпрыгнул вместе с её горлом, она перехватила его увереннее и надавила, достаточно, чтобы пустить кровь.  — Что тебе от меня нужно? — прошипела она.  Глаза Беллатрисы насмешливо блестнули. Она поддалась вперёд, ничуть не боясь ножа, и прошептала, опалив ухо Петуньи своим дыханием: — Я же сказала тебе.  Петунья не заметила, как рука с палочкой выскользнула из-под её колена.  — Я люблю играть с маглами. Вы так забавно трепыхаетесь перед смертью.  Беллатриса улыбнулась в последний раз, той самой безумной улыбкой, от которой у Петуньи что-то падало внизу живота — будто она стояла на краю обрыва или разворачивала машину прямо перед тем, как та врежется в стену, — и исчезла, по обыкновению оставив после себя только лёгкую чёрную дымку и горький привкус на языке.  Петунья посмотрела на нож в своей руке: по лезвию бежал ручеёк крови. Она продолжила резать ягоды; лимонад в тот день получился невероятно сладким. Петунья вышла босиком на террасу и отсалютовала пустой лужайке стаканом.  «Ещё посмотрим, кто победит в этой игре», подумала она перед тем, как сделать глоток.