Мы — нечто иное.

Время от времени Чуя задумывался: что они вообще такое? Не враги. Это уже было ясно давно, несмотря на все зубастые словесные стычки и удары в челюсть. Они знали друг друга слишком хорошо, чтобы быть просто противниками. Но и не друзья — дружба требует открытости, требует теплоты. А между ними — острые углы, под которыми прятались чувства, слишком сложные, чтобы их назвать. — Что ты на меня так смотришь, Дазай? — устало спросил Чуя, не поворачивая головы. Он стоял у окна, сигарета догорала в пальцах, и в стекле отражался силуэт того, кого он, казалось, знал всю свою жизнь. — Интересно просто, — лениво протянул Дазай, сидя на подоконнике, — в какой момент ты перестал меня ненавидеть. — А ты в какой момент решил, что я когда-то тебя ненавидел? Дазай прищурился, но ничего не сказал. И в этой тишине было больше откровенности, чем в сотне диалогов. Иногда они дрались, потому что не умели разговаривать по-другому. Иногда молчали — потому что понимали без слов. Бывали моменты, когда прикосновение запястья в бою значило больше, чем любая нежность. Потому что это значило: «Я прикрою тебя». Даже если не скажу. Даже если мы не команда. Даже если я ушёл, оставил, предал. — Мы странные, — пробормотал Чуя. — Мы не пара, не напарники. Не враги. Не... любовники. Он остановился на последнем слове, будто оно было слишком громким. Дазай спрыгнул с подоконника, подошёл ближе. Остановился совсем рядом, на расстоянии, в котором каждое движение ощущается кожей. — Тогда кто мы? — спросил он, и голос его был тише, чем обычно. Не насмешливый. Почти... настоящий. Чуя смотрел в его глаза. Там была усталость, знакомая до боли. Там была пустота — но не бездна. Пустота, в которой он сам мог отразиться. Он не знал ответа. И, возможно, он был не нужен. — Мы — это мы, — сказал он наконец. И Дазай кивнул, будто это был единственный правильный ответ. Он знал: если смотреть в глаза Дазаю слишком долго — можно утонуть. Не потому что там что-то притягательное. А потому что в них — боль. Та, которую он узнаёт. Которую сам носит. И всё же он смотрит. — Мы — это мы. Глупо сказано, будто ребёнок. Но именно это определение держит их на плаву. Не привязанность, не прошлое, не долги. Только эта тонкая, будто тень, связь. Не любовь — но что-то, что не даёт забыть. Чуя не знал, что чувствует. Раздражение? Нет. Тепло? Возможно. Усталость? Всегда. Но в Дазае было нечто, что он не мог отпустить. И если бы кто-то спросил, кого он позовёт, когда весь мир рухнет — он бы, скрипя зубами, но всё же сказал: его. Иногда Дазай хотел просто исчезнуть. Без следа. Раствориться. Он так долго стремился к этому, что сам стал тенью. Привидением среди живых. Но рядом с Чуей — он был жив. Не потому что их союз был идеален. Нет. Они были хаосом. Взрывами, кровью, ссорами. Но в этом хаосе было чувство, что его видят. Что, чёрт возьми, он существует. Чуя злился, кричал, бил — но не отворачивался. И это пугало. Потому что, может быть... в нём была не только ярость. Может быть, в Чуе была надежда. А надеяться — значит стать уязвимым. — Эй, — Чуя тихо тронул его за плечо. — Останешься? Дазай поднял глаза. Вопрос не был банален. Он никогда не остаётся. Ни у кого. Но сейчас... сейчас было иначе. За окном шумел дождь. В комнате пахло табаком и кофе. И в голосе Чуи не было ни вызова, ни просьбы. Только... разрешение. Оставаться. — Да, — выдохнул он. И остался. Они сидели на полу, плечом к плечу. Ни объятий, ни признаний. Только дыхание в тишине и стакан сакэ на двоих. Это не было любовью. Это было чем-то глубже. Как рана, которая болит всегда — но с кем-то болит меньше. И Чуя, не глядя, коснулся его руки. Лёгкий, неуверенный жест. Дазай не отдёрнулся. Они не сказали ни слова. Потому что всё, что нужно — уже было между ними.