Дюшес и одуванчики

      У лета есть невидимая изнанка. Сотканная из лучей маленьких скоротечностей... В чём её разглядеть?..       Ещё один душный вечер сдавливал город. Консервная банка вагона, набитая до самых краёв усталыми, неподвижными лицами, тяжело катилась по раскалённым рельсам, пока на конечной станции двери не распахнулись с шумным вздохом, выталкивая вереницу людей прямо под безжалостное солнце.       Ноги привычно понесли меня в сторону жилых кварталов — мимо бесконечного забора, туда, где в высокой пыльной траве монотонно и тяжело гудели высоковольтные опоры ЛЭП. По плавящемуся от жары асфальту бесшумно текла человеческая река. Справа, прямо на обочине, жалась к земле ленивая торговля: кто-то раскладывал на шатких столиках деревянные игрушки, кто-то выставлял баночки с домашним вареньем, а кто-то просто стоял в надежде на случайную мелочь. Прохожие обтекали их на автопилоте, спеша укрыться в прохладе бетонных многоэтажек.       Я двигался внутри этой выцветшей, монотонной картины, когда слуха вдруг коснулась музыка.       Это был странный, неровный, слегка рваный звук деревянной свирели — с наивными, неловкими запинками, будто кто-то пытался поймать за хвост улетающую птицу. Среди душного городского марева этот звук казался настолько чужим, что я остановился и обернулся.       На краешке тротуара, втиснувшись между линией торговцев и шуршащей травой, три девочки лет восьми обустроили свой крошечный, залитый солнцем штаб. Первая, устроившись прямо на металлическом заборчике и низко склонив голову, сосредоточенно плела венки. На её коленях покоилась целая гора только что сорванных, пышущих золотом одуванчиков, и пальцы были покрыты липкой жёлтой пыльцой. Вторая аккуратно разливала по пластиковым стаканчикам рыжую, искрящуюся жидкость, в которой угадывался прохладный, знакомый с детства лимонад. А третья, зажмурившись от усердия и смешно раздувая щёки, выдувала из дудочки ту самую мелодию.       Рядом, на куске картона, прикреплённом к обувной коробке, скачущими неровными буквами было выведено:       «Музыка и лимонад бесплатные. Но если хотите, можете помочь собрать нам на мечту» — ниже красовалась нарисованная улыбка.       Вокруг этого островка уже замерла маленькая группка взрослых. Люди побросали тяжёлые сумки на асфальт и просто слушали, витая где-то глубоко в своих мыслях, а с их лиц медленно сползала серая рабочая усталость.       Девочка у коробки подняла стаканчики и протянула их вперёд:       — Угощайтесь, что вы стоите! — звонко, без капли стеснения крикнула она.       Из толпы шагнул пожилой мужчина в полинявшей голубой рубашке. Он бережно принял стакан, посмотрел на неровную надпись и мягко улыбнулся:       — И какая же у вас мечта, девчонки?       Девочка с одуванчиками на секунду оторвалась от работы и покачала головой:       — Мечту нельзя рассказывать, а то она услышит и убежит к кому-нибудь другому.       Мужчина понимающе кивнул и сделал глоток. Свирель заиграла снова.       Теперь мелодия пошла ровнее, вытягивая из деревянной дудочки звук, который физически ощущался как лёгкий июньский ветер, гуляющий по нескошенному полю. Он пах сухой травой, речной прохладой и бесконечными школьными каникулами, когда впереди у тебя целая вечность.       Я дослушал до конца. Так и не решившись взять стаканчик, чтобы не разрушить это хрупкое мгновение, я подошёл ближе и тихо опустил в прорезь обувной коробки несколько монет. Металл мягко звякнул на дне.       — Надеюсь, ваша мечта сбудется, — тихо сказал я.       Девочка со свирелью на секунду отняла дудочку от губ, посмотрела на меня ясными глазами и серьёзно ответила:       — Про свою тоже не забывайте.       Шаги уносили меня дальше по плавящемуся асфальту, и жара, казалось, только усилилась...       ...В детских улыбках — ведь они и есть скоротечности лета, из которых оно шьёт свой шарфик, оставляя на улицах города живые следы. И стоит этому тёплому лоскуту коснуться тебя в толпе, как сквозь городскую духоту проступает светлая, щемящая грусть. Словно на мгновение узнаёшь ту самую изнанку, которая когда-то была тебе впору, но теперь её с такой же лёгкостью носит кто-то другой.