Двоится в глазах

Город был старый, как паутина в углу, как стены подъездов, облупленные до кирпича. Он лежал между рекой и железной дорогой, затерянный среди полей, остановок с облезлыми урнами и магазинчиков, где продавалось всё — от конфет что на вкус были как бетон, до учебников, книг и инструментов На самом краю города, где асфальт кончался, а фонари уже перестали светить, стоял трёхэтажный дом дореволюционной кладки — из серого кирпича, покрытого чёрными подтеками от времени. Чердак этого дома принадлежал нашему герою. Неофициально — но принадлежал. Просто никто туда не лез. И можно было жить. Он выглядел так, будто его переехало 2 камаза. Не в смысле как труп, скорее как то что от него осталось. Он был из тех людей, у кого возраст будто бы растворился в вечном межсезонье: двадцать три, но вроде и не выглядит молодым, а вроде не выглядит таким старым. Лицо — бледное, с резкими скулами, как вырубленное из мела. Губы тонкие, почти бесцветные. Щёки вечно чуть впалые, будто он только что выздоравливает от какой-то долгой, вязкой болезни. Глаза — серые, будто вымытые дождём, спрятанные за круглыми очками с тонкой металлической оправой. Очки сидели крепко, как кандалы — он не снимал их даже дома. Волосы — серые, не седые, не покрашенные, а именно серые по природе, как пепел. До ушей, прямые, лежащие тускло и тяжело. Он носил длинное коричневое пальто — потёртое на локтях, с пуговицей, которую он всё время застёгивал и расстёгивал нервными пальцами. Шарф — серый, свободно обмотанный вокруг шеи, как оборонительный вал. Движения — сдержанные, узкие, как у человека, не желающего занимать слишком много места. Он не пугал, не вызывал жалости. Он был, как забытая вещь в старом ящике — не страшная, не нужная, но почему-то не выброшенная. И кличка, которую дали ему его родители была: Лаврентий Наверное это было связано с актером или телеведущим, точно он не знал. Лаврентий жил на кладовке всю свою "взрослую и свободную" жизнь. Не снимал. Не владел. Жил. Комната без отопления, с трещинами по стенам, со старыми досками под ногами, что скрипели будто шептались между собой. В углу — печка, давно забытая и с ржавой крышкой, пахнущая гарью и железом. Окно — кривое, с одинокой форточкой, заткнутой газетой. Когда дул ветер, штора поднималась, будто хотела убежать из дома. Лаврентий просыпался рано. Не по будильнику, а по холоду, что полз по полу пробирая его до костей. А мог и от звука лопнувшей доски. Иногда от собственной мысли, которую не мог вспомнить. Одеяло было тяжёлое, старое, пахло нафталином и отчаянием. Под ним — только матрас, покрошившийся с углов. На прикроватной тумбочке — пустая кружка, стеклянная. Та самая, из которой по ощущениям, пила вся семья, с трещиной. Лаврентий пил из неё всегда, машинально. Заваривал чёрный чай из дешёвых пакетиков, брал воду из подвала, где стояла старая колонка. Иногда мыл кружку, иногда — нет. Еды хватало — он ходил в лавку через дорогу, где его уже не спрашивали, что он хочет. Продавщица ставила ему пакет без слов: хлеб, яйца, консервы, иногда — дешёвые вафли. Платил он всегда одинаково — конвертом. Где он его брал, не знал даже он сам. Но в ящике стола их всегда было два или три. Плотные, коричневые, завёрнутые пергаментом. Один — на жизнь. Один — на черный день. Один — на гроб и похороны, на которые вряд ли кто явится. Лаврентий редко выходил. Он записывал. Постоянно. Тетради, бумажки, обратная сторона старых объявлений. Слова, числа, звуки, все вокруг. Его дневники были бессмысленны — в них не было даты, логики или структуры. За окном грязь боролась со снегом, лужи как кратеры были хаотично разбросаны по запущенному двору, редко мог пройти один или два человека. Хоть фонари и не работали, кто-то вечером зажигал светильники во дворе. Электричества хватало на 1 лампочку что дышала наладом. Тараканов не было, ведь там где жил Лаврентий нормальные существа не живут. Кажется, что все кто мог помнить об этом городе давно о нем не помнят. Тут и там ночью было слышно лай собак, шаги людей по снегу и лужам, а в небе редкие звуки вертолетов с самолётами. Каждый раз смотришь в окно и не видишь и признака их присутствия. Даже дышать по ощущениям было тяжело, хоть воздух и чист. Каждое утро было похоже на прошлое но хуже, ходить становится сложнее будто ты и не помнишь как это делать, в глазах все плыло. Зеркало. Красивое лицо лишь для кого то. Холодная вода. Звон в ушах. Обувшись выходишь на улицу, бесцельно. Будто в романе, но только если ты где-то на фоне и нужен только для антуража. И так каждый день.