Лжец и притворщик

Что, если чистое сияние, нетронутое тьмой, может потускнеть? Тот, кому с благоговением пожимали руки, тот, кто не пожалеет собственной крови и жизни для раненых, может испачкаться? Укрепившаяся после неоднократных встреч связь ощущалась не иначе, как кандалы. Его зверь — хаос, тогда как он сам — вечный покой. Его зверь — безбожное, лживое, наглое, беспощадное пятно, разросшееся прямиком на беспорочной душе. Он испачкал, он внедрил то, что не положено. И теперь Пьюр Ванилла проводит свободные часы перед зеркалом, касаясь холодными пальцами тёмной кожи. Повторяя как мантру: «Ты не такой». С презрением рассматривает появившиеся под глазами круги, несколько морщин и, о Боже, кажется он видел седой волос. «Ты должен вселять надежду». Кажется, для самого себя её не осталось. Только сводящая с ума горечь и обида. Обида, обида, обида. Та, что въелась и застряла. Та, что остриём разодрала горло в мясо и кровь. Та, что даже свет Истины, Пьюр Ванилла, целитель и самое добросердечное создание в мире простить… Не может? Не сможет? Он притворяется изо дня в день. С утра, когда друзья спрашивают о самочувствии, днём, на вопрос «голоден?» и вечером. Вечером, когда его разум спрашивает: «Тянет ли так, что хочется переломать об батарею конечности? Привязан ли, как верный пёс?» И когда разум спрашивает о любви, Ванилла обычно уходит бродить по замку и притворяется, что ничего не было. Притворяется, что не хочет сломать тонкую голубую шею, впечатать в землю и залить бетоном. Потому что его задача — исцелять, а не калечить. Притворяется, что не любит, не хочет зарыться в наверняка мягкие сине-белые волосы, стать ближе. Потому что зверь не может быть с древним. Истина и Обман не сочетаются, сколько не пробуй. Хотя, притворство та же ложь. Возможно, ещё более отвратительная её форма. И это вина только одного единственного. В том, что искупал его в сладостном обмане, развратил, повлиял манипуляциями и в том, что они будут связаны всегда. Ванилла бы отдал то немногое, что имеет, лишь бы стереть из памяти жуткую улыбку, насмешку, издёвку в голосе, проигрывающуюся надоедливой песней изо дня в день, безумие глаз и почему-то руки. С красивыми, длинными, вытянутыми пальцами. Наверняка нежными. Они могли бы обнимать, легонько царапая. Запутывать и распутывать чужие волосы, заплетать на них небрежные косички. Проводить по его руке, хватая указательным большой палец Ваниллы. Принять свои чувства — вот, к чему пришёл Пьюр Ванилла. Любовь ведь беспорочна, так? А значит, он её бояться не должен. Даже по отношению к кому-то, вроде Шэдоу. «Шэдоу» на языке шипучкой. «Шэдоу» в голове пластинкой. «Шэдоу Милк» в сознании глубоким шрамом. Шэдоу Милк — его душевное бремя, гнёт, пропасть, кишащая змеями и колючими зарослями. И вместе с тем невероятное, забытое Ваниллой чувство. Желание. Желание касаться худого тела. Желание целовать губы, осквернённые ругательствами. Пускай. Пьюр Ванилла готов принять судьбу такой, какой она хочет.

***

Обычно Шэдоу сам находит его. Разрушает редкое и желанное одиночество своим присутствием, наполняет уши сладкой ложью, они ругаются и Милк исчезает, не попрощавшись. Иногда даже доходит до драки. Правда односторонней. Ванилла не желает пачкаться ещё сильнее, потому просто встаёт, игнорируя провокации и невероятную, просто зверскую боль в груди. Он не должен калечить того, кто так сильно нуждается в помощи. Не должен. И сейчас, когда Ванилла так сильно жаждет увидеть его — никто не появляется. Бесшумно не подлетает сзади, пугая, не вьётся вокруг него, подобно змее. Полная тишина, от которой желудок сворачивается в ненависти, а не любви. — Когда нужен, никогда ведь не появится! — злится, пиная невиновный ни в чём камень. Ох, как же он сейчас хотел бы быть на его месте. Нет, чтобы пинали не нужно, Шэдоу итак отлично с этим справляется. Просто лежать под деревом, ощущая лишь полное, абсолютное ничего. Ни тех осколков, раздробивших все органы, ни тех грязи с глиной, сменивших кристальный песок, а пустоту. Бездонную, из которой выхода ни то что не найти, а просто не существует. — Да ну ладно тебе, — Ванилла отскакивает, схватившись за сердце. — Блин, надо что-то новое придумать, ты уже не так смешно пугаешься Кажется, он и правда сходит с ума, когда приоткрывает глаза и улыбается, ещё и так широко, что Милк оказывается в ступоре. — Ты болеешь? Перестань так пугающе улыбаться, — кривится, прижав кулаки к груди. — Нам нужно поговорить, сейчас же, — он вмиг сделался серьёзным. — Я для этого и искал тебя Такая быстрая смена эмоций не пугает, скорее…становится не по себе? Но Шэдоу Милк в этом деле мастер, поэтому не показывает удивления и подыгрывает. Издевается. — О, и я коне-е-ечно же буду тебя слушать, — он поднимает указательный палец и покачивает из стороны в сторону, прикрыв веки. Ванилла молниеносно сокращает между ними расстояние, хватаясь за чужие плечи с не сдерживаемой силой. Но проблема в том, что у него нет на Милка никакой управы. Ничего, чем бы он мог угрожать и заставить слушаться. Поэтому он открывает рот и вновь закрывает, пока Шэдоу недоуменно и, кажется, со злостью пялится на него. — Не трогай меня, — осознав произошедшее, он отталкивает антипода в дерево, сильно повысив голос. Никто не смеет прикасаться к Шэдоу. Особенно Пьюр Ванилла. Особенно с таким жаром. С грубостью и нежностью одновременно, с какими-то безумными желанием и мольбой. От этого секундного ощущения чужих рук неприятно колет сердце, вибрации расходятся по телу и боль, неподдельная адская боль, на секунду мелькнувшая на лице Ваниллы — окончательно добивает. Шэдоу глубоко зарывает мимолётное и чуждое желание подлететь, поднять и, возможно, извиниться. Хотя бы выплюнуть что-то похожее. Поэтому он просто натягивает улыбку и наблюдает за тем, как целитель беззвучно поднимается, опираясь на валявшийся неподалёку посох. — Нет, ты… — как по щелчку, он вновь падает. — Ну прекраща-а-ай спектакль, я даже минимальную силу не использовал, — Шэдоу бесится из-за того, что его так глупо пытались обмануть. Но через минуту или около того он вспомнил, с кем разговаривает. Чёртова Истина. «Правда всегда побеждает». С полной его противоположностью, наконец. И с тем, кто ни разу не пискнул и не умолял о пощаде. Обеспокоенный, Милк подлетает к телу, для начала потыкав его посохом. Ничего. Не видно даже вздымания груди. Поняв, что ничего больше не остаётся, он опускается на землю, подхватив Ваниллу на руки. Он мог бы, пожалуй, прямо сейчас оставить его без сознания в лесу под деревом. Но, во-первых, у Ваниллы есть ценная для него вещь, а во-вторых, шанс разглядеть беззащитное, умиротворённое лицо, потрогать волосы и… Целитель вырывается и прижимает одной рукой Шэдоу к земле, а другой направляет в его сторону посох. Кажется, они оба ударились, но это ничего. Это пройдёт. — Мне пришлось обмануть тебя, чтобы поговорить, — он дрожит, сидя на чужом напряжённом теле. — И если ты не жалкий трус, то останешься, выслушаешь и перестанешь быть шутом хотя бы на пару минут Ванилла, гладящий глупых овец. Ванилла, ослепляющий своей чистотой и добрым сердцем. Пьюр Ванилла, прощающий всех и даже самого зверя хаоса и обмана. И тот, кто сверху вниз сейчас смотрит на него, с непоколебимой сталью в голосе и, как оказалось, с довольно сильными руками, совершенно разные люди. — Хорошо-хорошо, только слезь с меня! — он злится от осознания, что его снова так глупо провели. Снова целитель. Ванилла слушается, отсаживаясь в сторону. — Я терпеть тебя не могу, — неплохое начало разговора, на которое Шэдоу Милк только усмехается. — Ты портишь мою жизнь, рушишь моё спокойствие, подвергаешь опасности тех, кто мне по-настоящему дорог… — Только не расплачься, — смеётся, скрывая истину. Потому что сердце неожиданно кольнуло от этих слов. «По-настоящему дорог». Не ты, Шэдоу Милк. — Но я притворяюсь изо дня в день, убеждая себя, что ничего кроме ненависти к тебе не чувствую, — Ванилла умело игнорирует колкость. — Мы связаны, Шэдоу Милк, и это не изменить ничем и никогда. Меня тянет, отталкивает, и вместе с тем, я… Шэдоу затыкает ему рот рукой. На лице сделалась такая жуткая, разъярённая гримаса, что Ванилла успел несколько тысяч раз пожалеть. О том, что пришёл, о том, что не продолжил поддаваться обману. Это всё лишь пустая трата времени? — Заткнись, не продолжай! — он кричит, взлетев. — Я не хочу слышать то, что ты собираешься сказать, понял?! — Почему? В чём твоя проблема? — спокойствие, перемешанное с разочарованием. — Потому что я ненавижу тебя, воспринимаю не более, чем за марионетку, а ты собираешься мне рассказывать о каких-то своих высоких чувствах?! — при помощи магии он поднимает не сопротивляющегося Ваниллу, схватив его за воротник. — Ты настолько безмозглый, что не можешь понять? Мне нужен твой соул джем, больше ничего! — И тем не менее, ты взял меня на руки, вместо того, чтобы смыться, — целитель ухмыляется, потому что теперь знает, за какие ниточки потянуть. — Да, взял, — он грубо отпускает Ваниллу вниз, и пока тот отряхивается, продолжает. — Но если ты не только слепой, но ещё и глухой, то повторяю: мне нужен ебучий соул джем! Ты не понял, да? Мне не нужны ни твоя дружба, ни сопливая любовь, ха-ха-ха. Я и без того счастлив! Хорошо, что под мантией не видно, насколько сильно трясутся ноги. И хорошо, что через толстый слой кожи не видно, как крошатся внутренности. Не от физической боли, вовсе нет. От того, что его не слышат. Не принимают. Снова. Он искусный лжец. Успокойся. Не поддавайся обману. — Тогда почему не забрал? Я дал тебе предостаточно времени, — ответа не следует. — Тебе нужно принять истину, понимаешь? — То, что ты безмозглый? О, эту, — он театрально кланяется, — истину я принимаю Терпение на исходе. Но перестань он игнорировать чужие шипы, Ванилла примет поражение. Этот парень, он просто… нуждается в тепле. Нуждается в ком-то, кто будет улыбаться на его всплески агрессии, будет принимать и учить заново понимать других. Он одинок, так одинок, что между слов кричит об этом. Шэдоу Милк просто тот, кого необходимо обнять. Через все свои «отвали» и «не прикасайся ко мне» он жаждет. Жаждет быть согретым. Ванилла знает. Он попытается всё изменить. — Нет, ту, что я влюблён в тебя, — с ласковой улыбкой, он произносит это так, как звучит пение птиц майским утром. — И ты тоже влюблён в меня, Милк Зверь опускается, сжимая и разжимая кулаки. За какие-то считанные секунды он успел изобразить на лице всё: боль от непринятия другими в настоящем и прошлом, боль от долгого, показавшегося вечностью одиночества, боль от, кажется, осознания собственных чувств. Его подсознание кричит, что он заслужил толику любви. Что он мог бы броситься в чужие руки. Но разум твердит, что он не способен. Он не может испытывать к Пьюр Ванилле ничего, кроме жгучей ненависти. Шэдоу не сможет довериться, приложив голову к чужой груди. Не сможет заснуть, пока его спину гладят родные руки. Не сможет обнять тело, которому наносил бесчисленные удары. Не сможет сказать правду на «я люблю тебя». Никогда не скажет «я тоже». — Мне надоело слушать твои бредни, — он не смеётся в лицо, как ранее, не устраивает драку, что было бы ожидаемо. Лишь отвечает уставшим, полным горечи голосом. — Давай закончим этот тупой диалог и я пойду в своё злое место делать свои злые дела, окей? Ванилла чувствует, что может прямо сейчас, как сквозь пальцы, упустить его. Того, кого до одури ненавидит, желает уничтожить и больше никогда не видеть. Того, кого мечтает укрыть под своей мантией, уткнуться носом в мягкую щёку, шептать что-то невнятное и нежное, ванильно-ласковое. Обучить всему, что знает сам. Внедрить, внушить любым способом, что никогда не оставит. Не покалечит. Зацелует каждую рану. И это чувство намного сильнее. Ванилла подрывается, вслепую хватается за чужие бёдра и утыкается в живот. Мёртвой хваткой. Он молится, чтобы Шэдоу остался. Пожалуйста. — Что ты делаешь? — попытки вырваться не увенчались успехом. Этот парень действительно очень силён, когда ему нужно. — Нилли, просто исчезни, пока… — Останься. Пожалуйста? Милк застыл. Ещё никто так не хотел, чтобы он остался. Не упрашивал. Не цеплялся и, вообще-то, он не помнит, когда кто-то последний раз обнимал его. Кроме Кэнди Эппл, но она скорее набрасывается и душит. Он опустился на землю, позволяя прикасаться к себе. Сам ничего не предпринимает, просто стоит, как вкопанный, не в силах пошевелиться. — Ну же, обними меня, — Ванилла переместил одну руку с бедра за его спину, а другой мягко пытался опустить голову зверя. То, что целитель значительно выше, даже когда Шэдоу на высоченной платформе, бьёт по самолюбию. И если Шэдоу опустит голову, то уткнётся в грудь. Грёбаного Пьюр Ваниллы. — Ни за что, нет, я итак позволяю тебе слишком многое, — чужие массирующие движение на спине отдают таким теплом, что он позволяет себе немного раствориться в них. Всё-таки…он может постоять так? Совсем недолго. — Один раз, и я обещаю, что отстану Шэдоу кривится, но поднимает слегка трясущиеся руки, замерев вот так. Ничего сложного в этом ведь нет, правда? Положить руки на чужую талию, можно даже не прижиматься. А потом Ванилла просто… Уйдёт? Но ведь он этого не хочет. Кажется, одну истину он принять вынужден. Ванилла кротко вздыхает и самостоятельно перемещает чужие руки на себя. Милк что-то сдавленно мычит, но сминает его талию, оставляя звук бьющегося сердца, вялый поцелуй в макушку, хрупкую тёплую грудь как лучшее воспоминание. Он чувствует себя… согретым котёнком. Подбитой птицей, наконец восстановившей крыло. Кажется, он наконец сдался. Отдался горячему незапятнанному телу, позволил кому-то переступить черту, после которой открывается совсем иной человек. Тот, который может быть мягче. Ласковее. Принимать чужую любовь. Отдавать… Как отдать то, чего нет? Как подарить неизведанное, чуждое? Тому, кто эту любовь олицетворяет. Но он знает, что любить Пьюр Ваниллу — значит оказаться в жерле вулкана, поглощающего тебя не просто теплом, а жаром. Жаром, жаром, жаром своих вьющихся волос, бледноватых губ и разных глаз. «Ванилла» на губах сладко, шёпотом. «Ванилла» в голове безостановочным танцем. Лихорадкой. «Пьюр Ванилла», чёрт возьми… чёрт возьми! Что знает Ванилла? Что любить Шэдоу Милка — значит кануть в Лету? Потеряться? Исчезнуть? Сгинуть? Чёрт возьми, это значит бесконечно падать, не имея шанса сделать ни вдоха, ни выдоха. И гнить. Гнить, гнить, гнить в сладко-горьком обмане. Они вместе — нагой лес, почти сгоревший дотла. Толстый слой льда, за которым, если приглядеться, ещё дышит чистая вода. Они — нечто еле бьющееся, еле дышащее, задыхающееся в собственной крови, но продолжающее борьбу за жизнь. Шэдоу Милк и Пьюр Ванилла две стороны одной медали. Истина в обмане. Обман в истине. Как ни крути, связаны. Связаны. Связаны. Связаны. Так сильно, что этой верёвкой пережимает внутренности, они практически выходят наружу. — Спасибо, Шэдоу, — он легонько улыбается, отстранившись. Нет, пожалуйста. Ты не можешь вот так бросить меня. — Надеюсь, что мы скоро увидимся! — это иллюзия. Кому, как не лжецу это распознать? Ванилла крошится! — Ты не хочешь, — яд брызжет в уходящую спину. Он не собирается падать Ванилле в ноги и слёзно умолять остаться. Не в его стиле. Если кто-то хочет бросить его — пускай. Так было и так будет всегда. Но, может, стоит слегка надавить на жалость? — Я пообещал тебе, — не оборачивается. С его посоха льются капли пота. — Я плевать хотел на твои обещания! — злится. — Нельзя вот так приручить пса и выбросить его, понимаешь? Хохот. Он ещё смеет издеваться?! — Ты признаёшь, что похож на щенка? — Я сказал пса, недоумок! Я само воплощение хаоса и обмана и… Боже, съебись уже — Как скажешь, Милки

***

Когда мир темнеет не в самом деле, а в собственных глазах — вот, что страшно. Когда предают один раз — невыносимо больно. Когда предают систематически — наплевать. Шэдоу Милк убеждает себя в этом, делая большой, просто невероятный глоток отвратительной жидкости. Она больше не помогает заснуть. Не расслабляет. Не согревает. Неужели единственное, что может согреть его — это руки Пьюр Ваниллы? Он хорошо знает. О, а ещё он знает, как эти руки без колебаний могут бросить с обрыва. Он истерично смеётся, хватаясь пальцами за переносицу. Кажется, Шэдоу недооценил своего глупого-ванильного. Того, кто сначала притворился раненым, а затем влюблённым. Обманув его, Шэдоу Милка, воплощение обмана! Но ведь…его соул джем оставался таким же небесно-голубым, как и прежде. Зверь хорошо запомнил, каким он может быть, когда Ванилла принимает ложь. — В пизду, — он швыряет не допитую бутылку в стену, упав лицом в подушку. — Я, блять, так устал! Пьяный, уничтоженный, он мечтал только об одном… Избавиться от этого бесконечного потока мыслей. Тишина. Он так хочет тишины! Кэнди испуганно визжит, И Шэдоу точно слышит, как Сапфир утешает её. Знает, что в объятиях. Она боится чрезмерно громких и резких звуков. — Я рад, что вы друг у друга есть, ребята, — он позволяет себе грустно улыбнуться, прикрыв веки. — Я бы тоже так хотел Всхлип, сменившийся рыданиями безутешного горя.

***

Сапфир и Кэнди так тихо, как только могут, пробираются наружу. В штиле невыносимо. Конечно, приспешники видели Шэдоу Милка разъярённым, весёлым и даже добрым. Последнее они отчётливо запомнили, потому что впервые за долгое время вкусно поели. А ещё он обнял их и погладил по голове, назвав своими «чудесными детишками». Но… разбитым? Выпивающим? Никогда. Их место хаоса превратилось в ад, сущий кошмар, наполненный звоном бутылок, ругательств, ударов об стену и рыданий. Их Мастер! Рыдает! Хуже просто быть не может. — И что ты предлагаешь? — Сапфир выдыхает, как только они добираются до полянки незамеченными. У Шэдоу поразительный слух. Настолько, что он может их слышать даже с другого конца штиля. — Как что?! Найти бежевого идиота и привести к Мастеру, потому что… — она жмурится, сжав ладони в кулаки. — Потому что я больше этого не вынесу! Кэнди Эппл всегда жутко громкая и назойливая, но сейчас по ней видно, что терпение действительно на исходе. Да что скрывать, Сапфир и сам бы не отказался от того, чтобы утопиться где-нибудь. Или повеситься. Да как угодно. — Я бы рад, но нас скорее сожгут, чем пустят к ванильному, хотя… Маскировка!

***

Их нелепый прикид, — тот, что они ранее использовали для обмана Пьюр Ваниллы и его глупых друзей, — сработал. И стоит признать, Кэнди Эппл училась у лучшего, когда притворялась раненой и нуждающейся в помощи целителя! Их немедленно провели к нему, и чем ближе они приближались, тем смешнее у Ваниллы было выражение лица. Он узнал. Он узнал эти костюмы. Узнал бы из тысячи. Он перекидывается парой-тройкой фраз со стражей, и когда та удалилась, он вспыхнул. — Вы вообще понимаете, что могло бы произойти, раскрыв они вас?! — вздыхает, схватившись за сердце. — Что вы здесь делаете? Кэнди уже была готова раскрыть рот, но Сапфир быстро заткнул её рукой. Она может… нет, она собирается наговорить лишнего и всё испортить. — Мастер Шэдоу Милк, он, эм… — чешет голову, не зная, как правильно преподнести. — Он очень расстроен после вашей встречи, вот — Прошёл целый месяц, почему он до сих пор не… — Ванилла жмурится, не зная, как прекратить пульсации в висках. Как заставить сердце встать на место. — Всё так плохо? Кэнди кусает Сапфира за руку и взрывается. — Если бы всё было хорошо, нас бы здесь не было! — она права. — Боже, да даже если бы всё было просто плохо, нас бы здесь не было. Я устала выносить пустые бутылки, и это только те, которые не были разбиты об стену! Мы устали засыпать под его непрекращающуюся слёзную песню, состоящую из: «Я люблю его» в куплете и «Ненавижу идиота» на припеве. И я не помню когда последний раз ела. Хотя я всегда мало ем! Это твоя, только твоя вина! Кэнди набрасывается на Ваниллу, нанося слабые удары в живот. И Сапфир не медля оттаскивает её, боясь не за то, что Ванилле будет больно, а за то, что он не пойдёт с ними. Признаться, он бы хотел, чтобы Пьюр Ванилле было плохо. Потому что никто не смеет делать больно его Мастеру и его глупой малышке Кэнди. Он любит их. Любит, как не очень хорошего отца и назойливую сестру. Да будь они хоть трижды ужасными. Сапфир считает их своей семьёй. Своими единственными близкими людьми. Лицо Ваниллы… оно ужасно. Вечно прикрытые веки исказились в таком удивлении, раскаянии и боли. Потускнели. Он упал на землю, хватаясь за волосы и оттягивая их. Шляпа отлетела в сторону. Также, как и посох. Боль, оказывается, может быть сильнее, чем он думал. Боль, вперемешку с виной, с привкусом ненависти. Не к Шэдоу. К себе. К тому, кто должен был исцелить, но в итоге покалечил. Им Ваниллу не жаль. Приспешники злорадствуют, потому что кто-то наконец прочувствует небольшую часть их горя. И этот кто-то ответит по заслугам. — Как мне попасть к нему? — смотря сверху вниз, сдерживая слёзы, Ванилла выглядит жалко. Сапфир одним жестом показывает «за нами». Пьюр Ванилла объяснит позже, почему так спешно покинул королевство и кто эти двое. Всё позже. Нет ничего важнее страдающего Шэдоу Милка. Страдающего из-за него.

***

— Дойди до конца коридора, сверни налево, там будет, эм, твоё метровое истыканное чучело, потом направо, где открыта дверь, после неё ещё три комнаты… Кэнди пихает Сапфира плечом. — Просто иди на шум Они запираются в своей комнате. Могли бы проводить, что ли… Коридоры — просто бесконечный хаос. Даже более кошмарный, чем тогда, когда он жил здесь. Парящая мебель, разбросанные вещи, среди которых как порванные книги, так и бутылки. Если Кэнди постоянно выносит их, то сколько, чёрт возьми, он пьёт?! Не спеша, он проходит через описанный Сапфиром путь, потому что в штиле редкая тишина. Воспользовавшись слабыми воспоминаниями, он доходит до нужной комнаты и оказывается в ступоре. Постучать? Просто ворваться? Он думает около минуты, и за дверью раздаётся: — Сапфир, Кэнди… Ах, Боже, кто бы из вас это ни был, хоть двое сразу, просто исчезните! — ломаным, хриплым голосом. Бежать уже поздно. Он со скрипом открывает дверь, ужаснувшись. Всё здесь… напоминало не просто жилище зверя хаоса и обмана, а с усиленным эффектом. Осколки возле кровати, на ней, и, вероятно, под ней тоже. Разбросанные вещи, вроде тех, что он уже встречал в коридоре, парящая мебель, липкие пятна на полу. Но было ещё кое-что, привлёкшее внимание: записки. Целая куча записок, которые он не смог разглядеть, потому что… — Ты?! — Милк швыряет на пол плед, под которым до этого, кажется, довольно уютно устроился. — Иногда я просто ненавижу этих детей! Он ужасно выглядит. И ужасно пахнет. Растрёпанный, только проснувшийся, с тёмными кругами и красными глазами, каким-то пятном на шее и просто смердит алкоголем. А ещё у него появилось два прокола в мочке левого уха. И ему просто безумно, безумно идут одни лишь домашние шорты. Оголённый торс. — Ну, чего застыл? Я тебя не звал, катись, как ты умеешь, — он отвернулся от Ваниллы, свернувшись калачиком. Так сильно хотелось расчесать его запутанные волосы. Целитель мог бы сказать, что он невыносимый, ведёт себя хуже ребёнка, но… кажется, ему и впрямь очень больно. — Я ушёл, потому что не хотел давить. Подумал, что тебе нужно немного времени, — вздыхает, тихонько усевшись на край кровати. — Шэдоу, я надеялся, что ты подумаешь обо всём и придёшь ко мне, а не уйдёшь в запой. Твои дети страдают, не злись на них — Я не в запое, они не мои дети, свали нахуй, — он тянется к комоду, и судя по звуку, за чем-то высоко градусным. Ванилла разочарованно качает головой. Ситуация выходит из-под контроля. — Шэдоу, давай спокойно поговорим, пожалуйста, — он кладёт ладонь на чужое плечо, но тут же шикает от боли. Милк прокусил ему палец. — О, я очень спокойно с тобой разговариваю! Вчера, или…позавчера? Не важно! Сапфир зашёл ко мне, но моментально пожалел об этом, когда вылетел пинком под зад, — усмехнувшись, он открыл пробку зубами. Пьюр Ванилла — невероятно терпеливый, добропорядочный человек, не нарушающий чужих границ и не выходящий за рамки приличия. Во всё остальное время, когда не наваливается на своего зверя, хорошенько вдарив ему по щеке. Очередная бутылка выпала и разлилась по полу глубоким, багряным оттенком. С хорошо узнаваемым, бьющим по ноздрям ароматом. — Знаешь, что?! Я мог бы выгнать детей из королевства, я мог бы не идти за ними и не бороться с тобой, я… — он широко открывает слабо видящие глаза, схватив Шэдоу за плечи. — Но ты нужен мне! Ты важен мне! Я беспокоюсь за тебя, переживаю, что ты здесь кони двинешь. Боже, ну как ты не понимаешь… Шёпотом, в пустоту комнаты. Ванилла всхлипывает, устав глотать боль. Ему так сильно хочется плакать, до побелевших костяшек сжать подушку, потому что он тоже не вывозит. Он тоже хочет побыть любимым. Он задыхается, опустив голову на чужую грудь. Внутри этой гармонии, за стеной этой морали и этого неестественного света, даренного другим, скрываются хаос, ненависть, перемолотые, опущенные в мясорубку, превращённые в кашу и фарш чувства. Воспоминания. Обида. Ванилла замирает, не веря в происходящее. Рука, снявшая с него шляпу. Рука с длинными когтями, нежно зарывшаяся в светлые волосы. Рука, которую он принялся зацеловывать. Принадлежит Шэдоу Милку. — Нилли, эй, я не мог, — вздыхает, подняв глаза в потолок, и накрутив чужой локон на палец. — Я не мог понять тебя, мне чужды все вот эти…чувства. Те, что не ненависть и обида. Ты уговаривал меня остаться, обнял, чего никто прежде не делал, когда я стал, ну…таким. А потом просто ушёл. Я не мог не думать, что ты оставил меня из мести, что ты соврал мне про любовь, понимаешь? Ванилла улыбается, опустив его голову за подбородок. Эти глаза — водопад из нежности, понимания. Невероятные, глубокие. Глаза целителя. — Прости, прости меня, ладно? — он осторожно целует в лоб, дабы подтвердить свои слова. — Я бы никогда не смог так поступить, будь ты зверем или обычным человеком, Шэдоу. Я действительно люблю тебя Милк поднимает уголки губ. Никто, никто и никогда не говорил ему даже что-то отдалённо похожее. Сердце растворяется в тепле. «Я тоже» остаётся неозвученным, но очевидным. Он хочет…поцеловать. Узнать, какого это, когда губы накрывает волной наслаждения. Когда целует некто любимый, тот, от кого сердце трепещет, вырывается наружу. Когда колет под рёбрами. Ванилла, чувствуя смятение, оказывается совсем рядом, соприкоснувшись носами. — Можно? — нежно, шёпотом. — Нужно, — с ухмылкой. Невинный, совершенно детский чмок быстро сменился жадным, глубоким, рваным поцелуем. Желанным. Выходящим за рамки сознания, за рамки реальности. Шэдоу неопытен, но старается не отставать, подливая укусами бензина в огонь. Их поцелуй — слияние чистого с грязным, свежего с испачканным. Недоверия и авторитета, восхваления и презрения, величия и ничтожности. Липкой вязкости и тягучей сладости. Истины и Обмана. Шэдоу впивается в чужую талию, пододвинув ближе к себе. Ему мало. Так сильно мало того, о ком месяцами грезил. Целитель вздыхает прямо в рот. Шэдоу приобретает нетронутое, чистое. Ванилла теряет, когда меняет их положения, вгрызаясь зубами в синевато-белую кожу шеи. Туда, где сладкое пятно. Милк раздражённо цокает, но позволяет взять инициативу. — Слушай, что в записках? — он отрывается, махнув головой в угол комнаты. — А, это, — краснеет, отвернувшись. — Не смей читать их, понял? Но Ванилла уже не слушал, с шелестом раскрывая одну из бумажек. «Кто прочитал — тот гей;)» …серьёзно? Милк заливается смехом, крича что-то вроде: «Попался!» — Я думал, что там любовные записки или вроде того, — улыбается, чувствуя сзади тепло от рук на талии, от щеки, которую он положил на спину. Каким же очаровательным может быть почти утонувший в грязи. Когда Шэдоу Милк перестаёт выпускать когти, оказывается, что там самые мягкие подушечки. И свет всегда проливается во тьме. Ванилла знал это. Верил в это. — Ты ужасного мнения обо мне, — он разворачивает парня лицом к себе, оставив лёгкий поцелуй в уголке губ. — Никогда и ни за что я не стану писать тебе сопливые записки — Ну, разве что… только одну? — удерживая смятую бумажку всего двумя пальцами, он машет ей перед лицом зверя. — Немедленно выброси! Сожги её, идиот! Им предстоит много трудностей, но пока Ванилла гладит чужой оголённый торс, а Шэдоу тает под ласками, всё в порядке. — Кстати, не хочешь извиниться перед своими детьми? — Я серьёзно, они не мои дети, — он с горечью вздыхает. — Ты прав — В том, что они твои дети, или что нужно извиниться? — И в том, и в другом

***

Милк стучит указательным пальцем в дверь, прежде чем войти, хоть прежде этого и не делал. — Эй, ребят, вы не спите? — Нет, Мастер, — раздаётся одновременно разбитыми, уставшими голосами. Шэдоу чувствует огромный укол совести. За то, что заставил приспешников так страдать. Может, он злой. Может, не беспокоится ни о чьих чувствах. Но они всего лишь дети. Они его дети. — Простите меня, ладно? Я принёс вам поесть, — в полумраке не видно, что он слабо улыбается. — Ты сделал…что? — Блэк Сапфир не верит собственным ушам. Кэнди всхлипывает и, подлетев с кровати, бросается в объятия своего Мастера. Она порой такая очаровательная! Милк застыл, но, расслабившись, обхватил её за спину одной рукой, а другой принялся гладить по голове. Так…непривычно. И странно. Приятно. — Сапфир, иди сюда, — он подзывает его пальцами и нарочито громко цокает, когда тот не двигается с места. — Ну же! Медленными, осторожными шагами, он добирается до них. И моментально оказывается прижатым к груди Шэдоу. — Я чувствую себя униженным, — он вздыхает, но обнимает Кэнди Эппл и… обнимает Шэдоу Милка. — Перестань выпендриваться! — Кэнди пихает его в плечо, зная, что сейчас последует ответный удар. Подзатыльник. — Вы такие… несносные! Пьюр Ванилла расплывается в нежной улыбке, наблюдая за ними из-за приоткрытой двери. Правда всегда побеждает. Свет всегда разливается во тьме.