В круг кольца с проводником

— Какое это имеет значение? — указательным пальцем, когда Кевин поднимает от текста в книге голову, Аарон указывает на собственную скулу – туда, где набита на лице Кевина римская двойка, и, заполняя паузу, поясняет: — Ваши цифры. Библиотеку отражает тихий шелест. Пальцы шуршат по страницам, ручки скользят по исписанным тетрадям, хрустят твердые обложки, то и дело стуча о деревянные столы под аккомпанемент выдвигающихся в попытках сделать это тихо стульев. Каждый звук в огромных залах просторного помещения приглушен. И слова, и действия студенты стремятся заглушить как можно сильнее: сквозят только шепотом, касаются только напущенной медлительностью, дышат, казалось, даже неполно и совсем тихо-тихо. Кевин знает это по себе, знает, каким оно ощущается. Этот читательский мир чтения в окнах, домашках на перерывах и стремления отдохнуть от шумных коридоров в тишине выкручивает на минимум звук, стоит только перешагнуть порог широких сюда дверей. И планку задает, мигающую красным; такую, что организм интуитивно поддается лишь нахождению в безопасности, не приближаясь к черте словно в инстинкте. Кевин знает. И именно за это любит здесь быть наиболее всего. Аарон в пропитанный бумагой и ее отзвуками стиль ложится невероятно правильно. Кевин зависает на несколько секунд, абсолютно это осознавая, и разглядывает Аарона в открытую – пользуется тем, что знает ответ, что думать над ним даже не нужно, чтобы заполнить якобы задумчивое молчание этим недозволенным вниманием. Острые скулы равняются в картинке вздернутого носа, выражают слаженностью сжатые в напряжении ожидаемого ответа бледные губы и ограняют янтарь карих глаз, полируя тот в мëд. Кевин вдыхает глубоко остатки слабого парфюма, бежит быстрым взглядом по темной оправе очков, так ярко цепляющей на фоне пшеничных колосьев волос, и, наконец, шепотом выдыхает банальное: — Связь. Аарон вопросительно вздергивает бровь. Конечно, он ждал большего. Идеи в предыстории, пояснения выбора концепции, распределения цифр и их привязки к каждому из них конкретно. Кевин предугадывал вопросы в его голове, наизусть зная то, что все так жаждали правдой получить. — Если ты думаешь, что это показательное умалчивание нормального ответа делает тебя кем-то более, чем идиотом, — морщится Аарон, и кончик его носа от этого курносит еще сильнее, — то твое присутствие в библиотеке наполняется новыми красками. Нет, думает Кевин, он отлично понимает, как выглядит это со стороны. Кевин представляет, как выбешивает Аарона нагнание флера загадочности, возвеличивание необычной идеи и придание этой странности особенного отношения. Единственная причина, по которой Кевин оттягивает правду так долго, это совсем не усиленный факту эффект. Ничто – абсолютно ничто – не могло бы сверкать сильнее блеска неприкрытой заинтересованности в горьком привкусе меда чужих глаз. Аарон держался долго, прежде чем задать этот вопрос; месяц для этой темы – слишком долго в привычном для Кевина понимании. Обычно знакомство с каждым из их троицы ведь так начинают. «Хэй, привет, а че на ебале это у тебя? Ну прикол». И приколом оно для всех и остается. Живые легенды в оплоте сотни слухов и предположений, они знают, как это выглядит, но на деле об этом не заботятся совсем. Не чужих это дело – знать то, что неоформленным словом греется в трех связанных сердцах. Они потому-то и связаны, что от всех остальных безмолвно закрыты. Вот только этим остальным этого понять не дано, хотя ответ, самый банальный в своей очевидности, лежит доступным в их же троице лицах. А Аарон – Аарон мазнул эмоцией Кевину по языку, растекаясь густым в яркие привкусы. От сладостной вязи искреннего интереса до древесной горчинки понимания той видной банальности и ее же нехватки для удовлетворения увлеченных бликов по граням руды, – все крутит голову тысячей смен температуры, цельсиями сменившей ослабшее под побочкой в реакции тело. Кевин был под градусом граненого запрета, и эта зависимость, поглотившая в один миг после слетевшего шепотом вопроса, определенно могла бы убить. И в этом признаться Кевин просто не может. Поэтому к реальности, к сожалению, приходится очень быстро вернуться. В принятии Аарона важен баланс; расчетливость своих сил и дозы – называйте, как хотите. Но отклонение, и даже совсем-совсем не сильное, грозит Кевину Аарона потерей. Поэтому Кевин выводит трехсекундным ворнингом короткое в своей природе: молчать столько, чтобы успеть насладиться, и заговорить тогда, когда до потемнения консистенции останется возможность в озвучивании начальных пары слов. — Значимость, — голос хрипит от долгого молчания, и Кевин прочищает горло, — У них есть история, и принадлежит она, по сути своей, Рико. Я.. — Кевин мнется, подбирая уголок губы и с ним прикусывая зубами желание рассказать Аарону все, — Могу начать сначала. Но буквально. С Рико. Аарон откладывает ручку, откидывается на спинку деревянного стула и смотрит: тысячей граней в переливе всего возможного по привкусам меда нескрытых сейчас в готовности слушать полуприкрытых внимаем глаз. Аарон складывает руки на груди и кивает. И Кевину от букета этой сладости срочно нужно воды. Вместо этого Кевин сглатывает, выпускает из плена зубов губу с тем, что на пару там вместе держалось, и продолжает. И пересказ накрывает с головой. История Рико – без уточнений и глубокого погружения. По указателям для туристов в не особо популярных, но все еще доступных к ежедневному посещению местам, Кевин ведет меж разрушенных памятников детства, лишь описывая, но не затопляя интересной их разрушению историей. О Рико Кевин говорит дорогами неаккуратно подстриженной растительности и не срубленных пней. О Рико Кевин говорит: единица его, что неосознанным тогда, что наполненным сейчас, являет всю боль возложенной обязанности этой единицей быть. О Рико Кевин знает, что, как и зачем говорить. Аарон его молчаливым – как и всегда, прежде чем взятая пауза позволит спросить – слушает. — Свою двойку я выбрал сам, — ручка крутится меж пальцев, пока Кевин, завершая часть первую, переходит к части второй, по-прежнему не отрывая от Аарона ни на секунду – Кевин не хочет, не может и не позволяет – взгляда, — Ее я стал рисовать вслед за Рико в двенадцать. Это было предложением – тоже взять цифру, уже в знак их едва ли не братской дружбы. Рико смеялся, когда это предлагал: веселился идее, забавной, детской, такой оригинальной. Он закончил поправлять маркером свою и протянул тогда Кевину, ухмыляясь отсуствием последнего молочного зуба, клыка, в том месте, где улыбка его искривлялась, словно под грузом несенного на деле смысла. Для Рико это было важно. А еще – Рико был важен Кевину. И все это было значимо настолько, что перебить привычный маркер в постоянный пигмент стало самым правильным в своей естественности решением в совсем ранние четырнадцать. Настолько, что не возникло не мысли. И не возникало до сих пор. Даже при появлении Жана. — Жану понадобился год, чтобы Рико открылся ему полностью, — ручку Кевин уже отложил, теперь скрестив на груди руки; Аарон, напротив, поддался вперед, уложившись локтями на стол и подперев кулаком подбородок, и смотрел: тем же блеском, теми же отливами. Снова молчал, уже отпустив два вопроса уточнениями при переходе к третьей части – деталями о Кевине, — И Рико накануне сказал, что хочет предложить набить тройку Жану. Я просто согласился. Кивнул, наверное, настолько показалось было самим собой разумеющимся в моменте, что других эмоций и не было. А на следующий день Рико уже предложил. Тройка оказалась тройкой только потому, что захотелось уже продолжать их посчетную традицию. Кевин, честно, об этом не думал. Рико сказал тогда: хочешь набить себе тройку? И это имело весь смысл мира. Вести вглубь леса отношений Рико и Жана Кевин не чувствовал, что имеет права. Он провел по посадке; говорил о сперва о себе, позволяя погружаться в личное этих двоих прикосновениями травинок по щиколоткам. Кевин говорил о собственном сближении с Жаном, потом – о естественном, словно действительно природном, Жана уже с Рико. Кевин говорил, как много сделал Жан для них и какой неотъемлимой частью стал, только лишь к концу третьей части понимая, что не связал первую со второй. — Что? Это конец такой? — Аарон вдруг хмурится, и Кевин понимает, что тупо молчит уже несколько секунд. — Нет, — Кевин коротко машет головой, — я просто же ничего не сказал о Рико. Аарон открывает рот, явно чтобы поспорить, ведь Кевин рассказал о Рико достаточно, но так и не прерывает тишину. Он хмурится – понимает. О своей связи с Рико Кевин ничего не сказал. И теперь, когда нужно, все, на что хватает, это простое: — Он мне больше, чем даже брат. Нетипично открыто. Но под взглядом Аарона не получается по-другому. — И такая татуировка, — продолжает Кевин севшим в мгновение голосом, — Так легко отражает.. или, скорее, нет, не отражает вообще всего этого. Она поэтому и нужна. Чтобы собрать в себе невозможное. И даже так у нее не выходит включить все в идеале. Аарон понимающе – как кажется по крайней мере Кевину – кивает. Они останавливаются где-то с лесом за спиной и обойденными памятниками чуть дальше впереди. Ветер играет развеянными воспоминаниями, чувствами, частью личности. Кевин ощущает твердую землю под ногами, знакомый глазу обзор, и здесь, в этом объемном в своем горизонте миром, Кевин – свой. Неотъемлимая, сдерживающая неописуемым и незримым единица, так верно держащая якорем судно и подводную песчаную гладь. Недвижимое море между – обязательное и глубокое. С точной границей края и дна. Вдруг позволившее войти в свои границы. Воздух здесь пахнет не хвоей леса, не мокрым камнем и даже не соленым и влажным бризом. Воздух здесь пахнет книгами, пожелтевшими страницами, материалом обложек. Воздух здесь щекочет древесным запахом старых стеллажей, потрепанных временем столов, скрипящих стульев. Воздух колит чернилами ручек, лижет глянцем журналов, манит остатками горького кофе парфюма. Все застывает в одной картинке внимающих глаз. И Кевин понимает, что сделал все правильно.