Pregnancy perks [Прелести беременности]

Нил не мурлычит. Никогда. Он даже и не знал о том, что омеги могут мурлыкать, пока однажды Ники во время объятий Эрика не затарахтел как трактор. Честно говоря, Нил тогда так испугался, что рванул между ними и, оттолкнув Ники за свою спину, оскалился и зарычал на Эрика – альфу –, подумав, что тот причинил ему вред. Позже, конечно, Ники ему все объяснил и сказал, что чаще всего омеги мурлычат, когда им очень хорошо, приятно и безопасно рядом со своим альфой, и когда они безмерно счастливы (конечно, это так же можно контролировать, что Ники и сделал, показав Нилу, откуда идет звук, но чаще это происходит неосознанно и инстинктивно). И так же это очень нравится самим альфам: они чувствуют невероятный прилив гордости, когда им удается сделать так, чтобы омега счастливо замурлыкал. И вот это заставило Нила задуматься. Он нигде не чувствовал себя лучше и счастливей, чем в объятиях своего альфы. Объятия Эндрю были самым безопасным местом, куда Нил любил падать, после тяжелых дней и ночей. Но как бы хорошо ему ни было, он не мог выдавить из себя ни единого звука, похожий на тот, что исходил от Ники. Он даже пытался, тренировался, но, кроме сдавленного полу-рыка, полу-хрипа, у него ничего не выходило. Он думал, не расстраивает ли это Эндрю, не заставляет ли Нил его думать, что он делает недостаточно или что Нил не чувствует себя с ним в безопасности. Это расстраивало, приводило к самокопанию и негативным переживаниям о том, что он сломан и не может элементарно показать своему альфе, какой он на самом деле потрясающий и как Нилу с ним хорошо. Эндрю, конечно же, заметил эти изменения в Ниле: его глаза и запах, полные вины, печали и раздражения (на самого себя). Поэтому, не ходя вокруг да около, Эндрю посадил Нила перед собой и заставил вывалить все как на духу. Эндрю пришлось объяснять, что это не так важно и что он прекрасно знает, что на самом деле чувствует Нил, даже если не может мурлыкать. Нил принял это так же легко, как и любую правду от Эндрю, и наконец-то смог выдохнуть, отложив свои неудавшиеся попытки замурлыкать в дальний угол своей памяти.

***

Беременность приносила с собой сотни сюрпризов – от стандартного токсикоза до внезапных и весьма резких перемен в настроении, и, конечно, до нестандартных предпочтений в еде, запахах, увлечений и прочее-прочее. Поэтому ничему удивляться уже не стоило. Но вот кое-что все же заставило удивиться обоих.

***

Небо, затянутое серыми тучами, делало мир темнее, но и в то же время мягче, позволяя глазам отдохнуть от беспощадно слепящего солнца, отражающегося от всех поверхностей. Дождь мягкими каплями стучал по стеклу, а в открытое окно редкими порывами пробирался сквозняк, принося с собой долгожданную прохладу и землистый, свежий аромат мокрого асфальта и зеленых деревьев. В комнате царил уютный полумрак, разбавленный лишь отблесками тихо играющего телевизора. Нил развалился на кровати поверх мягкого белого одеяла, жевал лимон с сахаром и смотрел недавно полюбившийся ему сериал. Дверь в спальню тихонько открылась, и Эндрю проскользнул в комнату, оставляя дверь приоткрытой, позволяя сквозняку разгуляться по квартире, прогоняя душный и спертый воздух. Он аккуратно, чтобы не потревожить Нила, забрался на кровать и подполз к нему, устраиваясь между слегка разведенных ног, укладывая голову на бедро, возле округлого живота. Запах Нила был, как всегда, сладким и спокойным – насыщенная ваниль, ирис с пряными нотками черного перца, – но теперь к этому запаху добавилось еще и теплое молоко. Эндрю сходил от этого с ума. Он будет скучать по этому головокружительному аромату, когда, спустя время после рождения ребенка, мягко обволакивающие рецепторы нотки исчезнут. Эндрю приподнимается на локтях, и смотрит на нежную, с поблекшими шрамами тут и там, натянутую и упругую кожу живота там, где задралась футболка Нила, а потом поднимает взгляд на его лицо. Дыхание на секунду сбивается. Нил такой красивый, такой восхитительный и мягкий – в окружении таких же мягких одеял и подушек. Уютный. Родной. Такой – его. Блики от телевизора мягко падают на его вьющиеся волосы и отражаются в кристально чистых, ярко-голубых глазах. Он лежит такой умиротворенный и даже не подозревает о том, как в этот момент Эндрю задыхается от нахлынувших эмоций. Эндрю плавает в этих чувствах и хочет в них утонуть без шанса на спасение – навсегда остаться в этом моменте, в этом человеке. Хочется слиться с ним воедино и никогда не отпускать. Всегда видеть своего Нила вот таким – разнеженным и спокойным. После всего кошмара, что они пережили в прошлом, он невероятно ценит их новую спокойную жизнь, где Нил вот такой домашний, беременный и счастливый лежит в окружении их запахов, жует свой отвратительный лимон, от которого у Эндрю сводит зубы, а паника и паранойя отложены и заперты в самый дальний ящик, который будет пылиться ненужный до конца их жизни. Ему хочется расцеловать его всего, не оставить ни одно место незатронутым. И Эндрю поддается этому приступу неконтролируемой нежности и легонько проводит кончиком носа по нижней части живота, вдыхая глубже этот невероятный запах. Прижимается гладко выбритой – потому что из-за беременности у Нила появилось отторжение к любой «колючести» на лице, не важно, на его или Эндрю (Эндрю, правда, молится, что это заскок Нила пройдет, потому что бриться так тщательно каждый день безумно утомительно) – щекой к животу и счастливо вздыхает, потираясь, впитывая тепло и комфорт, исходящий волнами от Нила. Он прикасается губами к теплой коже, оставляя мягкие поцелуи везде, где может дотянуться – там, где растет маленькая жизнь, их с Нилом крошечный и уже безгранично любимый малыш. Он не может поверить, что у него есть всё это: самый потрясающий, понимающий и любящий мужчина во всей вселенной, который сейчас расслабленно и доверчиво лежит под ним и, с мягкостью в глазах и крошечной улыбкой на лице, поддается его ласкам, как будто нет ничего лучше и приятнее, чем быть с Эндрю вот так – с его теплом под боком, его аккуратными поцелуями и горячим дыханием на коже, в тишине их спальни, разбавленной лишь тихим лепетом с телевизора и усилившимся дождем за окном. Эндрю так сильно его любит. Их любит. Он не знает, когда это происходит, настолько увлеченный своим делом, что не замечает, как начинает громко урчать. Ему даже нет дела до того, что это, наверное второй от силы раз, когда он настолько отдается эмоциям, что позволяет звуку вырваться наружу. Сейчас важен лишь любимый человек перед ним и тот, кого Нил вынашивает под сердцем. Все остальное не имеет никакого значения. Он отрывается от сладкой кожи только тогда, когда его уши улавливают едва слышимый, мягкий звук, так сильно отличающийся от его, немного шероховатого. Его взгляд, разморенный и полуприкрытый, вмиг проясняется, когда он понимает, в чем дело. Нил мурлыкает. Нил, который убедил себя, что сломан, что эта функция отсутствует в его организме. Нил, который выпускает судорожный вздох и теперь смотрит на него огромными, шокированными и слегка безумно-восторженными глазами.  Что-то горячее, почти обжигающее, разливается в груди Эндрю и распространяется по всему телу, заполняя каждую его клеточку. Эндрю чувствует, что еще секунда – и он позорно заскулит от счастья. Он не знает, откуда взялось это чувство, ведь он никогда не считал мурлыканье чем-то важным и необходимым, никогда не разделял всеобщего восторга от этого звука. Но сейчас, слыша, как его теплый, невероятно красивый и счастливый беременный омега мурлыкает под ним, – он понимает. Альфа внутри сходит с ума, бешено виляя хвостом от ликования, бьется о переполненные стенки его контроля, расплескивая весь восторг и обожание, которое привык держать в себе, показывая лишь в редких уязвимых моментах, которые со временем стали происходить все чаще, но все же. Он знает, что это все выливается наружу, потому что взгляд Нила меняется, и теперь он смотрит на Эндрю с такой любовью и привязанностью, что во всем теле взрываются фейерверки, искрами отблескивая в его собственных глазах. Нет сил сдерживать это, да и желания тоже – ноль. Хочется сохранить этот хрупкий момент навсегда, привязать к сердцу и греть, греть, греть. Эндрю пытается унять свое урчание, заткнуться, чтобы насладиться этим потрясающим и таким красивым звуком, но позорно начинает урчать лишь громче. Невозможно побороть чувство чистейшего восхищения и счастья, поэтому Эндрю сдается и аккуратно кладет свои ладони на живот Нила, поглаживая большими пальцами по бокам и снова припадает губами, продолжая свое дело, но не отрывая взгляд от Нила. И теперь он слышит это более отчетливо, потому что Нил начинает мурлыкать громче, уверенней. Эндрю понимает – это самый лучший в мире звук, который он когда-либо слышал: мягкие вибрации, отдающие по коже прямо в его губы, – и он с упоением сцеловывает каждую. Аккуратная рука зарывается в его волосы, убирая их от лица, и любовно проводит пальцами по щеке. Эндрю прикрывает глаза и позволяет себе осознать до боли простую истину: Все, что ему нужно, все, что он когда либо хотел, – сейчас находится прямо перед ним, в его руках, надежных, крепких и заботливых. Его маленькая семья. Смысл его жизни. И Эндрю понимает, насколько он счастлив.