Ярче

Послевоенная весна (вернее, ее оставшийся кусочек, переходящий в лето) ощущается чем-то совершенно новым. Кажется, что заснувший на четыре страшных года мир наконец просыпается, стряхивает с себя накопившуюся за время войны пыль и копоть и расцветает так, как не расцветал давно. Погода — теплая, солнечная, наполняющая неприкрытым счастьем, располагает к прогулкам. Не хочется больше думать ни о чем важном, ни о каких насущных проблемах мирной жизни. Какие могут быть проблемы, если он — гвардии старший лейтенант Баярунас, а теперь просто Ярослав, Ярик, Ярка (в зависимости от расположения духа ненаглядной Даши) — жив, почти здоров и вернулся до дому? Если Дашенька, пусть и совсем прозрачная от пережитого голода, трудов и прочего, жива тоже, и дождалась его — какие проблемы могут быть? И они не думают. Этот день они всецело посвящают друг другу. Они счастливы, как могут быть счастливы люди, пережившие самую, может быть, ужасную войну, но не отчаявшиеся и не потерявшие друг друга. Почти всю войну они жили письмами. Сначала Ярослав успел повоевать в пехоте, а потом подвернулся случай — и в 1943 году он прошел ускоренное обучение (формата, как усмехались бывалые летчики, «взлет-посадка») в Военно-воздушной инженерной академии имени Н. Е. Жуковского в Москве, а потом судьба завертела его и выбросила из своего водоворота в августе, в Курской области, в качестве (и в числе) пополнения одного из гвардейских истребительских полков. Перед распределением на эскадрильи лейтенант Баярунас, не отставая от приобретенных здесь же товарищей, попросился в небезызвестную вторую «поющую» эскадрилью. Приняли — петь Ярик всегда умел, да и на гитаре играл хорошо. И маршируя из общего строя пополнения, «желторотиков», в строй второй эскадрильи, он знал, что это, в каком-то смысле, замечательное везение, и ежели он попал сюда, то обязан это везение оправдать — и в бою, и в музыке. Сразу летать им, конечно, никто не дал. Кто-то из «стариков», бывших, на самом деле, ненамного старше новобранцев, осадил их, заряженных энтузиазмом и желанием показать, что и они чего-то стоят: «Да не спеши ты. На твой век хватит!». И это было удивительно комично именно потому, что «старики» никакими стариками не были, но никто не смеялся. Все понимали, что жизнь на войне отсчитывается не годами и месяцами, а днями, часами, а то и минутами и, несмотря на крохотную разницу в возрасте, за счет разницы в опыте пропасть между двумя поколениями бойцов была очень широкой. На первой репетиции пополненным составом этому самому пополнению предстояло показать, на что они способны — так уж вышло, что музыкальные навыки пошли в ход раньше боевых. И они показали — Баярунас перебирал гитарные струны, Сагдуллаев баюкал свой дутар, Немцевы — два брата-близнеца — передавали друг другу один на двоих аккордеон. На этапе хорового пения отличился и лейтенант Щедронов, успевший уже получить свое прозвище, но Ярику не до того. Ему было вообще не до пения, если честно, хотя и в ноты он умудрялся попадать. Его увлекло совсем другое — человек, на которого до той минуты он даже не обратил внимания. Кажется, его звали Шуриком. До репетиции Ярик мазнул по нему взглядом — и только, а здесь тот раскрывался совсем иначе. Именно раскрывался, лучше и не скажешь. Да, может быть, он не пел так хорошо, как всеми признанный солист — Сергей Скворцов, но то, какой свет наполнял этого Шурика в те минуты, сократившиеся до мгновений, поразил Ярослава до глубины души. В этом свете была такая красота, которой не могло быть и в самом красивом из человеческих лиц. А во время следующего вылета, в который все еще не взяли «желторотиков», погиб Шуркин ведущий — высокий, непонятно как умещающийся в кабине самолета старший лейтенант Гордеев. И здесь произошло то, чего не ожидали ни лейтенант Баярунас, ни старший лейтенант Казьмин, а именно — приказ к очередному вылету, распределивший их в боевую двойку и расставивший по местам: Казьмин — ведущий, Баярунас — ведомый. Они быстро сошлись, оказавшись друг другу интересными. В перерывах между боями, репетициями и разговорами Ярик писал письма в тыл, в Москву, своей Даше. Шурик, сидя рядом в их — теперь уже их, так вышло, — хате, поглядывал на Ярика не то с легкой завистью, не то с чем-то еще. Ярик не мог бы сказать, в какой момент он понял природу этих взглядов. Может, виной тому его природная проницательность, может, слишком уж говорящие взгляды Казьмина в сторону капитана Титаренко — их Маэстро — и старшего лейтенанта Скворцова, уходивших зачем-то вдвоем в лес, или в шутку споривших о чем-то, безосновательно близко склонив друг к другу головы, или незаметно от всех (кроме проницательных Шурика и Ярика) обнимающихся после вылетов. В этих взглядах уж точно читалась зависть, белая зависть, смешанная с какой-то неизбывной тоской. Ярик не обсуждал Шуркиного чувства ни с кем, и с ним самим тоже. Не давал этому чувству названия. Но почему-то хотел, да, точно хотел какого-то развития событий, пусть и надежно скрывал это от себя самого. Может быть, Ярик и сам подспудно ощущал то же чувство без названия, что и Шурик. Может быть, именно поэтому не старался отдалиться от Шурика. Только письма начал писать чаще, хватаясь за эту тоненькую связь с довоенной жизнью, как за последнюю соломинку, удерживающую над пропастью. У пропасти названия тоже не было, потому как с уголовным кодексом в этом отношении лейтенант Баярунас не соглашался. Вскоре стало не до размышлений — кромешный вихрь из нескончаемых воздушных баталий разом выметал из головы все лишнее. Но вместе с тем в воздухе обострялись чувства и укреплялось то, фундамент чему был заложен на земле. И пускай главным дуэтом во второй эскадрильи неизменно оставались Маэстро и Скворцов, Казьмина и Баярунаса теперь тоже трудновато было представить отдельно друг от друга. А в начале ноября погиб Скворцов. Вышел, как на высокую ноту, на огненный таран, направляя горящий уже самолет на вражеский поезд. И его «Ребята! Будем жить!», и так звучавшее в сердце каждого, зазвучало еще громче. Титаренко, потеряв лучшего друга — больше, чем друга, — на первый взгляд не изменился. Но считать так было бы ужасно глупо. Страшно было смотреть в его глаза — почерневшие и будто подернувшиеся пеплом. Такие глаза были у тех, кто перенес слишком много потерь, в том числе и такую, после которой было уже не оправиться. Ярослав не боялся за себя. Он, как любой настоящий советский солдат, готов был сделать все возможное для победы. Но почему-то до невероятного страшно ему стало за Шурика. Так страшно ему было до этого разве что тогда, когда Дашенька не отвечала ему на письмо долгие два месяца. Задержка тогда была вызвана перебоями в почтовом сообщении, и от той тревоги осталось лишь воспоминание. Стоит ли говорить, что лейтенант Баярунас был человеком не только проницательным, но и с хорошей интуицией? Стоит ли говорить, что страх его не был напрасным? В извещении о смерти (по-простому — похоронке) сведения о гибели гвардии старшего лейтенанта Александра Сергеевича Казьмина были изложены сухим и почти канцелярским языком. В действительности Ярослав, кажется, почти понял Маэстро. Разница, пожалуй, была только в количестве потерь. Ярославу потом много, много раз снился собственный отчаянный крик: «Шурик, ты горишь! Прыгай, Шура!», горящий самолет сбоку, повторяющий маневр старшего лейтенанта Скворцова, устремленный в направлении железнодорожных путей. И тихо, по внутренней рации, то, чего быть не должно: «Я люблю тебя, Ярче». Ярик знал, что Казьмин не прыгнет. Еще тогда, в начале ноября, когда их эскадрилья потеряла старшего лейтенанта, а командир эскадрильи потерял Сергея-Серегу-Сережу, еще тогда знал, что, если такое произойдет с кем-то из них, то ни Шурик, ни он сам не прыгнет. Ярик ничего не успел ему ответить. Ярик не знал, стоило ли что-то отвечать. До самого конца войны Титаренко и Баярунас летали в паре, потерявший каждый свое: один — ведомого, другой — ведущего. А может, потеряли они не только дорогих людей. Они были похожи чем-то еще, будто чего-то в них обоих недоставало. Больше года войны они прошли вместе и вместе, как мечтал Маэстро, написали в поверженном Берлине: «Развалинами Рейхстага удовлетворены!». Поздним вечером в коммуналке тихо. Нагулявшиеся и уставшие за день Ярик и Даша тихо, чтобы не разбудить соседей, проходят в свою маленькую комнату. Девушку быстро начинает клонить в сон и она, поцеловав Ярослава, ложится в постель, зная, что тот, вероятно, спать еще не собирается. — Спокойной ночи. Люблю тебя, Ярче, — улыбается она. Баярунас непроизвольно дергается, как от пощечины. — Спокойной ночи. Только не зови меня так больше, пожалуйста. Даша очень серьезно кивает, уловив эмоции Ярослава, и тут же проваливается в сон. Ярослав неслышно выходит на кухню, наливает себе чаю и садится за стол, помолчать с соседом, живущим с недавних пор в комнате через стену от них с Дашей — во время войны — гвардии майором, для своей эскадрильи — Маэстро, а теперь — просто Алексеем Титаренко, для Ярика — просто Лешей.