Разговор об утерянной совести

«Я много думал и решил, что вам нужен новый чин.» «Служу отечеству» «Вы много трудились - это правда. И заслужили быть... Камер-юнкером.» «Прошу прощения?.. Но... Я слишком стар для камер-юнкера, это стало бы для меня унижением» «Нет, напротив, это - великая честь» Шатер. Бал с участием августейшей четы. Высший свет. Музыка лилась аккуратным ручьем, мягко касаясь струн чужих душ. Множества душ, черствых и искушенных мирскими пороками. Человеческие страсти в этом обществе видны более всего, а люди... Человечность их искажена полностью. Отодвинув шторку шатра, Александр Христофорович входит в в него, тут же оказываясь практически сбитым своим тезкой, так нагло пнувшим «поезд». На секунду стальная выдержка Бенкендорфа треснула вместе с маской холодного равнодушия, выдавая самый настоящий шок на лице военного. — Это сейчас... что было? - спрашивает Бенкендорф, мотнув головой и вновь лицо его теряет все, свойственные людям, эмоции. — Не обращайте внимания, Александр Христофорович. Очередной мелкий бунт нашего нового камер-юнкера. - с хитрой, лисьей ухмылкой произносит Николай Павлович, явно довольный собственной выходкой. Александр на это лишь вздыхает. — Обсудим это позже. - Бенкендорф прекрасно слышал весь диалог Николая и Пушкина, а лучше бы и не слышал вовсе, ибо сейчас относился ко всему происходящему испытывая лишь искреннее раздражение. «Позже обсуждали» уже во дворце. Его императорское величество собирался отходить ко сну, а вот шеф жандармов нервно мерил чужие покои шагами. — У него совесть вообще есть? - наконец произносит Александр в таком тоне, словно выносит смертный приговор заклятому врагу. Глянув на него и поведя бровями, Николай Павлович искренне удивляется начатому на ночь глядя диалогу, а после садится на кровать, закидывая ногу на ногу. — Qui, mon cher? - искренне заинтересовано спрашивает Романов. Император в очередной раз мурлычет, мило улыбается, не догадываясь о предмете разговора. — Puschkin! Ist das nicht offensichtlich? - чуть ли не рыча отвечает Александр Христофорович. Глянув на Николая, жандарм видит, как император тут же теряет весь свой крайне игривый и привлекательный вид, закатывая глаза и тяжело вздыхая. После этого показательного выступления правитель откидывается на постель и долго смотрит на балдахин. Когда Александр Христофорович изъявил резкое желание отправиться в опочивальни вместе с царем, Николай явно не подобный разговор ожидал... — Обязательно говорить об этом... Сейчас? - Николай немного поворачивает голову, поглядывая на Бенкендорфа. — Да! - резко отвечает Александр, разворачиваясь на носках и вновь обходя комнаты. — Что он себе позволяет? - шеф жандармов всплескивает руками, проявляя чрезмерную для самого себя эмоциональность. — Камер-юнкер ему не нравится, не по возрасту ему, ты посмотри на него! Он что для страны сделал в военной сфере, чтобы хороший военный же чин требовать?! - наблюдая эту сцену, Романов и вовсе теряется. Как будто сейчас они весьма странно поменялись ролями. Обычно Николай эмоционально реагирует по поводу и без, крича и жестикулируя так активно, как только можно представить, тогда как Александр молчаливо ждет окончания тирад... Сейчас же... Наоборот. — В двадцать третьем отправили работать, так он, во-первых, работал плохо, во-вторых Воронцова оскорбил... - казалось, поток возмущения и не собирался заканчиваться... Разговорился Бенкендорф как-то. — Саша... - тихо зовет Николай, потирая глаза рукой. Вымотал его сегодняшний прием... Даже очень. — В Михайловском условия ссылки нарушал! Стихи зацензуренные распространял... Да бог с ними со стихами, но он на что надеялся?! - не унимался Александр. — Саша! - на этот раз Николай Павлович повышает голос, приподнимаясь на локтях и гневно смотря в сторону жандарма. На этот раз Бенкендорф, наконец, замолчал. — Я устал. Хватит. - Романов не требует, - просит. Любому другому человеку Ника уже давно напомнил бы о должном месте, напомнил бы и о том, что он здесь император, он решает, о чем вести речь, но с Александром все по-другому... Бенкендорф никогда ничего не просит, ни на чем не настаивает, полностью подчиняется царской воле... в общем, ему на уступки идти можно... Даже хочется этого. Видя состояние монарха, Бенкендорф наконец понимает, что в своих возмущениях зашел слишком далеко... В пару шагов жандарм оказывается подле чужой кровати, убирает руки Николая от его лица и аккуратно целует костяшки пальцев. — vergib mir, mein Liebe. es tut mir leid, bitte, ich wollte es nicht.- тихо шепчет Бенкендорф. Ему и впрямь безумно жаль, что он сразу не понял, как ошибся, давая волю эмоциям и заводя этот разговор сейчас. — ich verspreche, wir werden es später besprechen. Lass uns jetzt einfach ausruhen...? - усталым взглядом Николай обводит чужое лицо, а после снова откидывается на кровать. — Раздевайся и давай спать. Мне вставать через несколько часов... И тебе кстати тоже. Не думаю, что твои подчиненные обрадуются, если вдруг инквизитор опоздает на утреннюю казнь. - Романов мягко улыбается и смеется, давая понять, что все хорошо. — Начальство не опаздывает, а задерживается. - в тон ему отвечает Бенкендорф, а после отходит. И все же перед сном Пушкина можно только читать, обсуждать уж точно не стоит.