Неизлечимо больны

Я разбиваю твою посуду

Ругались, как в бреду, опять из-за нелепиц: сомнение в “ верности”, пропущенные звонки и Настины слезы. Бессонные ночи без огней любви, в ненужных обидах. Без шансов – все выпало в горестный осадок недоверия. Я на взводе, рука соскользнула, и что-то рассыпалось на полу. Грохот керамики дает второе дыхание. Тарелки разлетаются на осколки, словно с ними разбивается наш мост, ну или хотя бы моя агрессия. Мне кажется, что между криков она тоже бьет посуду. Напоследок я роняю ее (любимую) кружку; на ней был смешной рисунок кота, точно помню – сам купил. Отлетает ручка, затем кружка разлетается две части – прям как мы с Настей. Она мне в спину кидает остатки какого-то блюда, но не попадает – с меткостью проблемы, чем я пользуюсь и ухожу.

И режу твои новые вещи

Голова слишком больна нездоровыми проделками. Не могу смириться с переменами, что-то дурное внушает вернуть все назад. Это неправильно, эгоистично и самонадеянно. Но необходимо. Ножницы умело проходятся по шифону, оскверняя неплохой наряд. В нем, уверен, Кисегач бы затмила звезды. Но не сегодня, возможно и не завтра, и точно не для нахального Виктора. Ради него такие платья – ужасные попытки казаться привлекательнее. Черт бы ее побрал! Одежда новая: небось Витек сам раскошелился, стоит недешево. Плевать на то, что рано или поздно она поймет, кто порезал вещи. Уже все равно – не в этом счастье.

Ты знаешь, мне становится легче

И мне действительно на душе проще. Она не пойдет на свидание. Будет кричать, искать виноватого. А я что-то придумаю: скажу, что бракованные шмотки всучили или выдумаю третье лицо истории обмана. Настя узнала, кто испортил ей романтический вечер. Снова пластинка на повторе: мы ссоримся, миримся, занимаемся сексом и опять расходимся – неизменная тактика, хотя сдается мне, что в тот раз все сложилось иначе. Может Настя хлопнула дверью, ушла в чем попало? Но мне нечего терять: будь это ненависть или любовь, я все равно засел в ее сознании крепко-крепко, чтобы просто исчезнуть. Любит или ненавидит – какая разница, если не может, не сможет забыть. Я знаю, что на этом не конец, что мы слишком больны. И мне становится легче.

Ты спросишь меня: «Что происходит?»

Я подниму свой взгляд оголтелый:

«Не твое сраное дело»

Темная полоса жизни перечеркнула светлую, иначе я не могу объяснить эту напасть. На деле были и приятные моменты. Хотя для Насти, полагаю, все это мучения. Я помню ее реакции на розыгрыши, как мне казалось на “безобидные” шутки. С печальных, стоящих на мокром месте глаз все вмиг менялось на пламенный гнев. Все это, конечно, логично, не лишено смысла, но с ней это было по-особенному. Я не любил ее впутывать в свои дела, отшучивался поговоркой “ любопытной варваре на базаре нос оторвали”. Она дула губы, как важная в стае утка. А бывало посылал грубо. Странное это дело хамство, особенно после шумного совокупления, где, казалось, был полный пакет удовольствия. И после этого уходил. Или она меня накрывала трехэтажной бранью. Примерно такой же диалог состоялся перед отъездом в Питер. “ Андрей, что происходит? Ты уезжаешь?” На Настиной руке обручальное кольцо, с квартиры доносится детский крик и противное мужское ворчание “Ну ты где там? Кто пришел?” Прощание – это сопливый лепет, но, быть может, убедившись, что здесь нечего ловить будет проще отпустить? Лишний раз напомнил о своем существовании. Да и что уже поделать! Настя замужем, с ребенком и другими хлопотами. Все это так.. правильно, но досадно до белых костяшек. “ Не твое, мышка, дело” – глупо звучит, и тем не менее я целую ее напоследок в щеку. Она видит, что я пьян, а я в свою очередь, что ей не до меня. И как обычно исчезаю из виду, ухожу, оставив Настю наедине со спутанными мыслями и семейным бытом.

И я не знаю, какие у тебя детские травмы

Я подарю тебе взрослые травмы

Позади у нас неудачные браки. И не назвать нас трудоголиками, но каждый утолял одиночество в работе. Будто искали родного человека в гиблом спасении. Спустя столько лет сойтись: подарок судьбы или проклятье? Я работаю у нее в больнице. Мы вновь сплетаемся щупальцами, напиваемся до смерти с плотским продолжением на диване в ее кабинете. Грыземся либо по рабочим моментам, либо по личным – неизменность нашей линии отношений, но теперь это по-другому, как другой уровень в игре. Мы почти вместе, и если честно я этому рад. Незамысловатый сюжет бульварного романа про любовников в медицинском учреждении: она – начальник, главврач и в общем серьезное лицо, я – уже дослужился до зав. терапии, прекрасный специалист, мастер на все руки. Мне с этого смешно, но в хорошем понимании. И все равно я могу ее по пьяни подколоть: “ Настюха, ты ненормальная!” – она поймет это двусмысленно или вообще не уловит суть. Вместо этого дольет в бокалы вина, медленно и неуклюже стянет с меня халат, футболку… На утро мы поскандалим из-за чепухи, меня прогонит из кабинета. Это заставляет меня гневаться что ли? В общем я отнюдь не способен просечь Настину логику – да она напрочь отсутствует! Или как объяснить то, что мы все время возвращаемся к друг другу; разве с ее стороны не умнее уйти к состоятельному и надежному мужчине, как она того всегда хотела? Она осознанно выбирает мое садо-мазо, язвительные стебы с поводом и без и многое другое. Какие у нее, блин, детские травмы? Что ей движет? Дура. Но это минутная слабость. Не смогу уже отдать кому-то другому, не смогу кого-то другого донимать и так пылко целовать. Вот дурак. И разве не очевидно, что я ей дарю новые травмы? Недетские, взрослые. Мы вскользь шутили на эту тему, на пару с коньяком после тяжелого дня. Я говорил, что ей бы лечиться, а Кисегач уговаривала на совместный сеанс к психотерапевту. Мы с этого еще долго, как идиоты, смеялись.

Я наглотался средства от боли

И сразу вызвал скорую помощь

И больше ты меня не игноришь

Ничего не может пойти не так, ведь у меня есть запасной план, в котором поможет мой верный друг Купитман. Отчаянный шаг, чтобы вернуть Анастасию Константиновну к себе или имитация передозировки препаратами, и почти одной ногой на том свете. Подленько. Но другого варианта нет. Она как будто изолировалась в своем кабинете, не желая никого видеть и слышать. Максимум чего я наглотался – витаминок, но афера провернулась как по маслу: обеспокоенная Настя мигом примчалась ко мне в палату, согнулась возле меня, руками в лоб уперлась и всхлипывая бормотала извинения. Больше она не избегала, не игнорировала меня. На радостях чуть не прокололся. А так хотел… хотел несвойственно себе большими пальцами стереть-размазать потекшую косметику, притянуть к себе, обнять.

Ты думаешь, что я сумасшедший

Но эти опасения ложны

Просто я сложный

Купитман заранее настоятельно рекомендовал выбрать путь завоевания помягче. Что ж, тяжело признавать, но он был прав. Кто-то в больнице подвел, а может Настя сама догадалась, короче пошел весь этот план коту под хвост! Все тайное рано или поздно становится явным – как же я проклинал эту фразу, когда она сработала в мое направление. “ – Быков, я не понимаю зачем ты это сделал? У меня седина из-за тебя скоро появится. Клоун! “ – и много чего летело в мой адрес: самодур, псих, кретин, урод. Мой диагноз слишком прост, чтобы Настя могла его произнести вслух – я сложный человек. Она как никто это знает, но… слишком много “но”. На это больно смотреть, куда больнее после всех драматичных сцен мириться. Без алкоголя, секса. Прикладывая женские руки к щекам, чтобы тонкие пальцы касались лица, во всем сознаваться не поднимая от стыда глаз. Инфантильность, цинизм, эгоизм и личные побуждения – прекрасный букет, оставляющий за собой царапины на сердце. И она простит. Со временем, с упреками, но простит. Настя слишком сильно любит, а я этим время от времени пользуюсь. И тоже люблю, просто по-своему.

Я обещал, что все будет нормально, но это неправда

Нормально не будет, а будет ужасно, и вот что забавно:

Я тебя брошу, когда-нибудь позже, но взрослые травмы

Но взрослые травмы с тобой навсегда

В ненормальном я нашел все, чего мне не хватало. Язык не поворачивается сказать что именно: что-то близкое к балансу, душевному теплу, приятное, чем хочется жить. Жить дальше, без сожалений и остатка. А может вернее сказать с кем. В бешеном ритме у Насти отдавались отголоски поиска "нормы " - с самого начала мы были обречены на выходящее за рамки, на непристойное и неправильное. Я никогда не мог обещать ей о порядке, благополучии и прочей хрени, которая нам никогда не светила. Нет, моментами и были проблески, но их существенно мало, чтобы перекрыть все те невзгоды — в этом я убедился за последнее время. Настя. Она глупая мышь, раз занималась самообманом. Ее, наверное, тоже можно понять, ведь каждый жаждет стабильности, щепотки ласки и покоя — полная противоположность нашего тандема. Это ужасно. Не хватит слез, криков и глухих ударов о стену. Косвенно вся их жизнь напоминает пациента с неутешительными показателями: борешься за него, следуют улучшения, так сказать прогресс и почти идет на выписку. А затем резко скатывается вниз: лечение не помогает, анализы все хуже и хуже. На волоске. И безнадежно. Что напишут в прессе? Халатность врачей? И вдруг я понял, что все нужно менять. Как когда-то. Меня не исправить, а Настя не в состоянии меня бросить. Мы уже наделали делов: брак, совместный сын. Раз под боком вновь, как уйму лет назад, нарисовался Виктор, то ей будет проще " переболеть" — по крайней мере я хочу в это слепо верить. Насте нужна опора, крепкое плечо, а я, пусть и говорю своим раздолбаям, что они циркачи, а не врачи, сам и являюсь главным руководителем клоунады. Мое представление "быковское шоу" затянулось — заигрался в счастливого человека, что не могу представить себя в другом образе, в другой роли. И все же я врач, а значит назначу лечение, переболею без вмешательств посторонних. В Питере, с водкой в обнимку, в дырявой однушке — не хватает петли. Так будет, как мне казалось, лучше. Но кому стало лучше? Я вновь ее бросил, а еще нашего сына, работу, друзей. Сдался, сбежал. Меня мучали разные мысли, угрызения, которые не затуплялись так просто; упивался от горя до потери чувствительности, чего я в принципе и добивался. И все как назло, когда передо мной в осеннем пальто стояла Настя. Я навсегда ее взрослая травма, но ей уже с этого смешно. Глупая. Все эти побеги были слабее любви. Ни меня, ни ее не переделать. И нам забавно с этого. Вот так и лежим на чахлом диване, в обшарпанной квартире. Глубокая, ленивая и практически бесшумная ночь. Лицом уперся ей в затылок, вдыхая родной запах. Руку закинул на Настю — она и возражала, только возмущалась на продуваемое окно, мой неотесанный внешний вид – беззлобно, но с долей грусти в словах. — Белка, поехали домой, – перевожу тему, зная, что она точно удивится моей инициативе. — Андрей, я только за. Только не забудь позвонить Купитману с Любой, предупредить. — Не, Настюха, ты не поняла. Сейчас поехали. — Быков, ты сдурел? – она пихает меня вбок, поворачивается лицом, — И что мы Ване скажем? — Ну, будет небольшой сюрприз. Да и Ваня с Любой только привыкнуть успели, – стараюсь ее уговорить, хотя буду приятно удивлен, если моя мисс рациональность все же согласится, — дай старикам насладиться друг другом, а без нас, без тебя точнее, в больнице все развалится. Романенко небось ее уже пропил или проиграл в казино. — Андрей, ты.. – ей трудно подобрать подходящие слова. Будто все вошло в старое русло, нет сил злиться на очевидные стебы, оттого сердце выплясывает победный квикстеп, — мы с тобой неизлечимо больны. И браво, Настя соглашается на эту маленькую спонтанную шалость по-быстрому покинуть Питер и вернуться в Москву. Мы снова вместе, как два душевнобольных подростка, притягивающихся к друг другу – делаем хуже, но без этого не сможем жить. Впереди замершая на секунду жизнь. Зачем я собственноручно себя лишил этого удовольствия? Но уже неважно. Все будет почти что как раньше. Неизменно лишь то, что мы неизлечимо больны. И это прекрасно.