Quiet, Paul.

“It’s only love and that is all, Why should I feel the way I do? — It’s Only Love, The Beatles Студия гудела тишиной. Абсурдное, невидимое пение пустоты — ни звука, ни слов, только мигание лампы на пульте, словно последнее мигающее «прощай» на экране. Она словно последняя сигарета в пачке – светлая, упрямая. Джон сидел на полу, опираясь спиной о стену. Дрожал от тишины. Не от холода — от мысли, что всё рушится в той части, которую он никому не показывал. Рубашка расстёгнута, горло саднит, и в голове — белый шум, как будто сердце играет обратную плёнку. Может, всё это уже и не наше? Песни, сцена, мы. Мы — это кто вообще? Люди с пластинок? С чужих глаз? Он посмотрел на микрофон — пустой, как после взрыва. Сколько раз я говорил в него что-то, что должен был сказать тебе, Пол. Сколько раз ты делал вид, что не слышишь? Или слышал — но боялся слушать. — Всё это... — он махнул рукой, устало, без цели. — Оно ведь не навсегда, да? Он не знал, о чём спрашивает. Про музыку? Про «нас»? Про дружбу, которая давно не помещается в рамки? Он сам не понимал. Только знал: что-то уходит. Что-то важное. И, может, навсегда. Пол стоял, спиной к нему, в стекле отражались их лица — двоих людей, которые уже слишком многое не сказали. Джон смотрел на это отражение и видел не их, а версию себя, которую хотел бы стереть — молчащего, упрямого, уязвимого до злости. — Мы, Джон, — проговорил Пол, — с тобой или с музыкой? Смешно. Джон усмехнулся. Разве я хоть раз в жизни мог разделить эти две вещи? — А разве это не одно и то же? Вопрос слетел с губ раньше, чем он успел подумать. Он чувствовал, как всё в нём упирается в этот тупик: быть вместе, не говоря вслух; жить, не называя. Он был уставшим. До кончиков пальцев. До строк, которые так и не написал. До нот, в которых зашивал свои признания, боясь выложить их просто так, без рифмы. — Я не умею говорить об этом, — сказал Пол, и в голосе его была мягкость, как будто он просил прощения. — А я не умею молчать, — выдохнул Джон. И почувствовал, как горло снова сжалось. — Особенно, когда больно. Я и правда не умею. Я выворачиваю себя в песнях, вывожу твое имя в каждой строчке, только не говорю его. Почему ты никогда не спрашивал? Почему ты всегда знал — и молчал? Он потянулся за сигаретой — и не дотянулся. Не потому что не мог — просто... не хотел больше прятаться в дым. Пол подошёл ближе. Так тихо, будто боялся расплескать этот зыбкий покой. Как будто всё, что между ними, можно было ещё удержать — хоть пальцами, хоть тишиной. — Ты боишься, — сказал он. Джон кивнул. Не стал отрицать. Я боюсь, что если признаю, что ты — не просто часть этой группы, не просто соавтор, не просто друг, то всё рухнет. И ты уйдёшь. Как тогда. Как всегда. — Не за себя, — выдохнул он. И это было правдой. Пол прикоснулся к его пальцам. Тихо. Неуверенно. А у Джона внутри сжалось. Вот оно. Всё, чего я ждал. Всё, что боялся потерять. — Ты всегда лезешь первым, — шепчет Пол. — А ты всегда молчишь, — отвечает Джон, глядя ему в глаза. Они приближаются, лоб к лбу — как будто мир перестал быть важен. Не поцелуй. Не просто прикосновение. Что-то другое, большее. Мгновение тишины, в котором живут все их ненаписанные песни. — Когда всё закончится, — спрашивает Джон, — ты будешь помнить? Когда мы уйдём поодиночке. Когда ты станешь "Полом Маккартни", а я — чем-то вроде легенды. Ты будешь помнить не это, а меня? Не образ — а живого меня? Пол смотрит прямо, без страха: — Я никогда не забывал. И тогда Джон делает то, чего боится. Тянется сам. Губы встречаются — на секунду, на вдох. Нежно, как нота на кассете, что почти стёрлась, но ещё звучит. Потом — ничего. Только их дыхание. И лампа. И тишина. — Дурак, — говорит Пол. — Люблю тебя тоже, — усмехается Джон. Тишина становится мягкой. Как утро после грозы. Пол садится рядом. Плечо к плечу. И Джон чувствует, что всё ещё можно — если не вернуться, то остаться. На какое-то "завтра". — Завтра, — говорит Пол. — Попробуем закончить ту мелодию. Помнишь? — Завтра, — повторяет Джон. Улыбается. Непривычно легко. А вдруг и правда ещё не всё потеряно? И лампа перестаёт мигать.