На краю скалы — в глубинах страха.

***

      Сынмин бежал изо всех сил, пытаясь оторваться от Бан Чана — своего парня, про которого он думал, что побои от него — это временно, и он исправится, а после и вовсе изменится в лучшую сторону. Но все эти мысли рассеялись тогда же, когда Чан привёз его в лес явно не с самыми лучшими побуждениями, и Ким, поняв это, убежал, как только представилась возможность. Адреналин играл в крови, и Сынмин, человек, который не может пробежать вниз по лестнице без одышки, бежал сейчас так, словно он — чемпион спорта.       Он слышал за спиной шаги и, с мыслями о том, что Бан может сделать с ним, ускорялся. Ускорился до того момента, пока он не оказался на краю скалы, а камни, оказавшиеся под ногами, не упали вниз. Обиженные, они прокляли Кима за то, что он потревожил их. Ким тяжело задышал — ему было страшно оборачиваться, он мечтал о том, что сейчас придёт подмога, возможно, его лучший друг. Но он никому не писал о том, куда едет, и он точно знал, что в глуши леса посреди пасмурного дня никого нет. Возможно, даже животных.       — Сынмин-и, — ласковый голос донёсся из-за спины, и Ким, сжав ткань джинсов, медленно обернулся, продолжая стоять на краю скалы и не смея двинуться. Потому что если он двинется вперёд, он попадёт прямо в лапы к Бан Чану, и тогда смерти не миновать.       — Не подходи — я спрыгну. — Сынмин вытянул руку вперёд, как бы показывая, что если Чан сделает ещё один шаг в сторону Кима, то тот точно прыгнет. Это подтверждалось его ещё небольшим отступом назад, пока он не упёрся в невидимую стену, которая говорила: или ты остановишься здесь, или умрёшь.       — Ты что, мне угрожаешь? — Чан улыбнулся нежной улыбкой, продолжая стоять на месте. Он явно не хотел, чтобы Сынмин кончал с собой; он сам хотел насладиться этим — особенно Сынмин это понял тогда, когда увидел орудие убийства в багажнике.       — Я... Я буду кричать, — ложь. Сынмин не верил, что если он закричит во всю силу, то кто-нибудь появится и спасёт его от его же парня. На голову что-то капнуло. Во второй, третий и четвёртый раз, и Сынмин, не теряя бдительности, понял, что пошёл дождь — сильный, с накаляющимся ветром, который начал трепать его волосы.       — Сынмин-и, смотри, идёт дождь. Ты не хочешь домой? — улыбка Чана никуда не исчезала. Он постоянно улыбался своей самой милой улыбкой, но глаза выдавали всё — все его садистские мысли, всё, что он хранил в себе — выдавали глаза.       — Тебя посадят. — Сынмин продолжал игнорировать вопросы Бан Чана, сосредотачиваясь на том, чтобы здраво выйти из этой ситуации, если из неё вообще можно выйти.       Улыбка Чана испарилась, и Ким впервые испугался по-настоящему. То, что было — был адреналин и попытка выжить, но когда Бан перестал улыбаться и вместо этого показал свой устрашающий взгляд и сжатые желваки — Сынмин испугался.       — Меня? Ты действительно думаешь, что меня, влиятельного человека, на котором держится половина города, посадят? — Бан Чан продолжал стоять на месте, но Сынмин чувствовал, как он подступает ближе — он этого не делал, но Ким словно нутром чувствовал. Но Сынмину некуда отступать — если сделает ещё один шаг назад, то...       — Я тоже влиятельный, не забывай это, — попытка исправить ситуацию закончилась плохо. Сынмин чувствовал, что он на грани истерики — он не хотел сегодня умирать, точно не собирался, но что-то ему подсказывало, что у него нет выбора. Но так хотелось верить...       Бан Чан залился смехом, хватаясь за живот, а после исподлобья смотрел на испуганного до чёртиков Сынмина, который всё ещё вытягивал руку вперёд, создавая иллюзию того, что у него есть защита — какой же он наивный.       — Менее влиятелен, чем я. — Чан двинулся ближе, и Сынмин закричал, чуть не рухнув вниз, слыша, как в пропасть посыпались камешки.       — Назад! — Сынмин знал, что эта ситуация безвыходная — рано или поздно он потеряет бдительность, и тогда Чан воспользуется ситуацией, а подмоги нет смысла ждать — его никто не слышит, он словно кричит в огромный пузырь, и слышен лишь приглушенный звук его крика.       Дождь усиливался; бил по глазам, волосам и одежде, заставляя ту пропитаться влагой. Бан Чан уже смотрел со свирепой яростью от того, что жертва решила ослушаться и поступить по-своему — не так, как хотел он.       Сынмин заплакал. Он не понял сразу, как это произошло, но он беззвучно начал плакать, глядя на человека, которого когда-то любил, веря, что тот изменится, но всё тщетно. Все попытки были бесполезными, и Ким понял, как глупо он поступал, доверяя своей вере.       — Ты устал. Поедем домой. — Бан Чан нахмурился, и Ким вздохнул — он знал, что тот пытается быть ласковым только на словах, но для Сынмина уже всё предрешено — или он умрёт сейчас, безболезненно, просто упав со скалы, или умрёт в муках, пока ему будут рубить ноги вместе с руками, а потом — голову.       — Гори в аду, — выплюнул Сынмин. И прежде чем Чан бросился на него, он, раскинув руки в стороны, откинулся назад — в объятия пропасти, которая ждала, пока он сделает верный шаг. Он сделал, но за этим на душе осела горечь — у него не было выбора, и те слёзы, которые он проливал, и которые сливались вместе с дождём — крик души, который он держал в себе годами, пряча побои или терпя вечные крики.       Он видел, как Бан Чан подбежал, чтобы схватить его, но было поздно, и Сынмин впервые был рад, что Чан опоздал — он бы не хотел, чтобы тот его ловил, иначе его смерть была бы жестокой, а он хотел умереть со спокойствием на душе — хотел, чтобы его тело осталось целым, а душа вознеслась на небеса. Сынмин прикрыл глаза и позволил телу лететь вниз на высокой скорости, слыша, как по нему барабанит дождь с невероятной яростью — будто пытаясь спрятать его от Чана.       Сынмин знал, что, умерев, он не сможет добиться желаемой справедливости — Чан просто состроит милые глазки и скажет, что это был несчастный случай. Но Ким уже никогда не закричит, что он садист и что он — бил его. Больше никогда. И Сынмин надеется, что следующей жертве удастся спастись, в отличие от него — глупого и наивного, полагавшего, что Чану просто нужно время. Идиот.